mbla: (Default)
Вчера вечерней зимней ночью ветер выл и свистел за окном, продирась в подрамные щели.

У кого-то где-то в Нормандии он оборвал провода, – вот, кладёшь все яйца в одну корзину, спотыкаешься, – и шмяк, – у нас если электричества нет, дык и чаю не выпьешь, сто лет, как отказались от газа, расцветающего на плите синими цветами, – только электрические красные угольки под итальянским утренним кофейничком. Но у нас ветер угомонился, да и вчера проводов не рвал.

Но зато продул в облаках дырищу, и когда мы с Сашкой в автобусе подъезжали к дому, вдруг показалась круглая лунища, и я сумела махнуть рукой лунной собачке – не грусти, собачка, не вой с луны на землю, мы тут, помним тебя!

Ёлка наша сыплется, устлала иголками пол – всё потому, что в этом году настоящая ёлка, не пихта, не сосна. А новая гирлянда, впридачу к четырём старым, не мигающая, не разноцветная – светлая гирлянда каждый вечер напоминает, что не зря я её в дом принесла – она не сразу гаснет – медлит, светится в темноте слабеющим светом – напоминая о том театре, который в детстве был волшебством – «я не увижу знаменитой Федры» – о «Щелкунчике», где ничто не предвещает скучной бюргерской концовки.

Я не умею фотографировать ёлку, она у меня не влезает в объектив, а если и удаётся засунуть, так вместе со всяким мусором, с заваленным столом, завешанными одеждой стульями...

Лампочки скачут, пляшут, расплываются, и в аппарате сломалась автоматическая наводка на резкость, так что даже игрушки по отдельности не хотят сниматься, а ведь на ёлке висят подарки, а не просто ёлочные игрушки.

В нынешние времена, когда не подаришь ни книг, ни фильмов, ни музыки – всё доступно, всё в сети, всё скачивается, – лучший подарок – ёлочная игрушка. Ёлочная игрушка – имя прилагательное – к месту приложена, не какой-то там дурацкий предмет из тех, что Васька так не любил за то, что стоят на полках и заслоняют книги.

Нет, ёлочные игрушки не таковы – они год тихо лежат в коробках, ждут своего дня, и пусть жизни им месяц в году, но зато этот месяц есть им щастье!

Больше всего игрушек от Сашки-Гастереи – конечно! – Гастерея ведь похожа на нашу с Машкой маму, они из породы Муми-мам, – и вот скачут красные лапландские олени, горят окошки в домиках, белый ослик покачивается на ветке, мышка в колпаке вид имеет довольный, будто даже кошки ей не страшны...

От Сашки-Альбира игрушки солидные, тяжёлые. Зелёный крокодил, крупные стеклянные овощи. И космонавт в полном космическом облачении – игрушки шестидесятых.

От Машки окошки-окошки-окошки – без домиков, просто отдельные окошки, и бусы, и красный шар с весёлым дедом Морозом с бородой до ушей, и синий шар – а на нём ледяная звёздная ночь.

Лондонская телефонная будка от Наташи Рубинштейн, старинная стеклянная конфета от Марьи Синявской.

Аня прислала мне из Нью-Йорка прозрачный шарик, на котором она нарисовала зелёную ветку.

Тяжёлый шар с ветряными мельницами из Амстердама от деда Мороза, которому Катька с Сенькой помогли.

От Аньки сверкающий красный с зелёным паровоз, собака-машинист в рождественском колпаке из окна высовывается! Я люблю паровозов – этих полезных дымодыхих драконов.

И наш с Васькой самый главный шарик, – дымчато-голубой, а на нём домики с заснеженными крышами, и в них окна горят.

***
На трактор нападает Дон Кихот,
Козлёнок разлетается в осколки,
Играет с медным саксофоном кот,
Ёж со слоном встречаются на ёлке,
К ракете прилипает рифма «волки»...
Включим-ка свет... Ну что произойдёт?
В окошки домиков скользнёт восход,
А может лисий хвост помашет с полки?

Тут повар врёт, что мушкетёром был,
Медведь на скрипке танго запилил,
И мяч бурчит что он не шар, а призма...

Семь лампочек мигнут – зажгутся пять...
Но ты едва ли станешь утверждать,
Что Новый год – источник абсурдизма.
mbla: (Default)
Мне приснился Гольфстрим.

Нет, приснился – неверно, мне он привиделся, когда я плюхнулась в кровать вчера во втором ночном часу, как всегда получается в воскресенье, когда о наступлении понедельника с будильником в лапах помнишь умом, но очень жалко ложиться спать, прихлопывая воскресенье.

Он тёк мощной рекой по океану. И цвет его отличался от морского.

Таня Бен как-то сказала, что из самого пронзительного, что в жизни она видела, – была встреча океанов – Атлантики и Индийского на мысу Доброй Надежды – океаны были разного цвета – один зелёный, другой синий.

Я не запомнила цвета Гольфстрима – мне кажется, он был светлей моря вокруг, – эдакая река с водяными берегами.
Наш живительный Гольфстрим, который остановится, если мировое потепление не прекратится. И наступят у нас беспросветные холода.

А всё потому что вечером я смотрела на фотки пляжей в Пулье под снегом, заледенелых римских фонтанов, и думала, что холода на востоке, в Италии, а нас защищает добрый дядюшка Гольфстрим.

Хочется ему пожелать – вечности, о которой я думала вчера, поднимаясь с Таней в лесу со дна оврага по боковой дорожке, по которой я редко хожу.

Я вспомнила, как именно по ней шли мы солнечным вечером с Васькой и с Эдиком Штейном двадцать с лишним лет назад. И подумала про липкую глину под ногами, про подмороженные скрипящие листья, про круглый бок земли, прогретый летом, холодный в январе. Что там сохранилось? Можно ли дотронуться до глины, которая двадцать лет назад там лежала, а двести? Корни на дорожке. Сколько лет деревьям?

А в вечных льдах чего не найдёшь, вмурованным в ледяные глыбы. Или янтарь – с каким-нибудь древним комариком, влипшим в смолу...
mbla: (Default)
Вчера по радио сказали, что дошёл до нас ледяной воздух из Скандинавии.

Мороз Красный нос надул щёки – и кааак выдохнул!

Утром в лесу скрипели подмёрзшие листья под ногами, и поскользнулась Таня, когда неслась во весь опор с сухой веткой в зубах – эту ветку послала ей с дерева ворона, – скинула, едва не попав по носу, – ветка шлёпнулась под лапы.

Потом мы с Сашкой поехали в город – когда на зелёном аптечном кресте, где высвечивается температура, она с -4 в десять утра поднялась к часу уже до +2.

Промозглый, укутанный в серую рогожу стоял день, с прилавков овощных магазинов мандарины в блестящих листьях и хурма из последних сил пытались его подсветить вместе с лампочками из кафе и отдельными ёлочными гирляндами, отлично знающими, что праздники прошли, и скоро их на год упрячут по ящикам.
На набережной стояли полиэтиленовые мешки, плотно упакованные палыми листьями, – сколько ж её – этой листвы прошлого года, которую не просто смели, а ещё и утрамбовали, и эти плотные мешки матово просвечивали рыжим – вид почему-то они имели очень самодовольный.

Мы сели пить кофе на углу Сен-Жермена возле Жюсьё, зашли внутрь, не удовлетворившись уличными электрическими обогревалками.

Болтали, перескакивая с темы на тему, оставляя зарубки – неплохо б вернуться – на нашем столе почему-то горел какой-то почти огарочек в оплывшем стакане – на других столах, вроде, никаких свечек не было. А за окном на круглом столике подмерзал пёстрый букет цветов, и за соседним уличным столом сидело двое немолодых мужиков.

Иногда в парижском кафе я вдруг вижу кого-нибудь, к кому естественно подойти и сказать «привет, давно не виделись», как когда-то в переулках возле Университетской набережной, –один из мужиков за окном ровно был из таких – мы с Сашкой допили кофе и дальше пошли – под редким мелким зимним дождём.

А когда возвращались в стемневших сумерках, мимо вагонного окна промелькнули две электрических раскрывшихся водяных лилии на асфальте – возле одного из стеклянных офисных зданий на Сене.
mbla: (Default)
Вчера иней на траве – хоть на телефонном термометре, который, впрочем, работает только, когда связь есть, красная температурная палочка, в 10 утра жалко тянувшая хвостик над отметкой ноль – ну, +2, для честности, поднялась в середине дня аж до девяти. А иней в тени под соснами не растаял.

Вчера мы попали в заросли тёрна – на верхотуре над морем вдоль травяной дорожки. Вот тёрн совсем не такой, как летом, – замшелые колючие ветки топырятся во все стороны – их время настанет – февраль, март? Тёрн рано цветёт.

На мысу на высоте – ну, небоскрёба, – загадочное объявление на железном щите: «Купаться запрещено».

Видимо, если кто сиганёт со скалы вниз, дык сам виноват.

А на зелёной заиндевелой дорожке – в неё кое-где вдавлены следы от копыт, – бормоталось Скоттовское Васькино:

«Лишь грубо бьют среди камней копыта лошади моей…» – хоть там лето, а не нынешняя зима.

Впрочем, зимой на деревенских дорогах, мимо капустных полей, – даже если изгороди и не встречаются, всё равно вспоминаю, как Джейн впервые встретила мистера Рочестера – не-помню-как-лошадь звали, а собаку, чёрного ньюфа, звали Пилотом. Месрор? Проверять лень. Что интересного гуглить.

Рождество с Новым годом здешние рыбаки празднуют, конечно, но никаких тебе кокетливых украшений, ярмарочных базаров, сверкающих ёлок – в церквях вертепы, а на улицах изредка встрёпанные ёлки, и ветер качает гирлянды.
Позванивают ракушки, которые тут вместо ёлочных украшений.

Местные все ракушки, не те, что Сильвия Плат видела на базарчике у мыса Ра.

«А из мелких ракушек мы делаем
куколок, бусы и сказочные морские существа.
Но эти ракушки не отсюда,
не из Залива Утопленников,
они с другого конца света,
Из тропических синих морей.
Мы там никогда не бывали...
Покупайте блины, ешьте скорей,
пока не остыли от ветра...»


Я-то летом думала, поднимая их на пляже с песка и удерживаясь от того, чтоб не сунуть в карман – а зачем на некоторых ракушных створках ряды дырочек – теперь-то поняла – да чтоб игрушки вешать!

И сегодня, когда стало так тепло, как бывало в марте на лыжах на Карельском, когда мы раздевались и сооружали из лыж шезлонг – или даже ещё теплей – я с чистой совестью, пружиня и слегка проваливаясь во влажный песок, глаза проглядывала, смотря под ноги, – с чистой совестью поднимала и укладывала в карман те ракушки, что с дырками, – врождёнными, или благоприобретёнными, – всё ж море крутит жернова, легко ль пустой ракушке сопротивляться и оставаться целой после смерти ракушечного жителя?
mbla: (Default)
Наш хозяин, увидев Таню, совсем сейчас не белую, а решительно серую, задумчиво пробормотал: а у меня шесть овечек живёт, чёрных, совсем маленьких, они меньше собак.

- Вы их стрижёте?

« - Ты скажи, барашек наш,
Сколько шерсти ты нам дашь?

- Не стриги меня пока.
Дам я шерсти три мешка:

Один мешок -
Хозяину,
Другой мешок -
Хозяйке,

А третий - детям маленьким
На тёплые фуфайки.»

- Раз в году стригу, и шерсть состригается цельным куском, будто пальто снимается. Но вообще-то шерсть – это ерунда, на самом деле, они на меня работают. Я гектар земли купил, и либо надо было трактор заводить, ездить, подстригать, – такая морока, либо пустить овец.

Я не стала спрашивать, зачем ему этот гектар, с которого надо срезать траву.

- И они такие славные, и так мне радуются. Я захожу к ним, и они сразу: бееее.

«Беее» он произнёс таким же нежным тонким голосом, как Бенини в «Ночи на земле», когда он рассказывает про любимую овечку Луизу, у которой помимо прочих достоинств, был ещё и ангельский голосок.

-Потом, конечно, успокаиваются.

- А собак у меня нет, у меня, кроме овец, коты – четыре кота.

...

Зимних бурь нам, похоже, не достанется, – слабый ветер с берега.

Вовсю цветёт колючий дрок. И розы цветут, и ноготки. И даже гвоздики-хлопушки.
И некоторые безумные гортензии – среди засохших цветов попадаются совсем живые.

Деревья всё больше хвойные, и неувядающая ежевика цепляется за штаны, и отчаянно зелёная трава, и бездна щавеля.

И встретили огромную, всю в жёлтой цыплячести мимозу – такую же, как в мимозовых лесах на Средиземном море.

Бретань зимой на взгляд не так уж отличается от летней. Только вот папоротники рыжие. И холодно.

По приморской тропе прямо от дома вверх-вниз дошли до деревни Сен-Мишель-на-Гальке. Там огромная тёмная церковь нависает над пляжем, возле неё просоленное кладбище над морем. Памятник погибшим : 18 человек в первую мировую, 10 во вторую.

В церкви, как водится в Рождество, – вертеп. В незаметном уголке, что положено – ясли, вол, осёл, младенец... А вообще-то в вертепе идёт бретонская жизнь, – народ танцует хороводом, взявшись за руки, дети бегают, на столе блины горкой на тарелке. Ну вот, как на кальверах пятнадцатого века – соседи деревенского скульптора, и рыбацкие шляпы напялены на головы римских солдат, так и в этом вертепе родное автору прошлое. Куда ж без блинов?

На тропе видели табличку: святой Ив, священник в Тердрезе, в той деревне, где мы живём, родившийся в 1253-ем и умерший в 1303-ем году, имел обыкновение приходить сюда, чтоб полежать тут, подремать, подумать, слушая чаек и волны. Защищал обездоленных этот покровитель бретонцев, и вот любил здесь в свободную минуту поваляться на траве высоко над морем. Значит, и тогда тропа из Тердреза в Сен-Мишель-на-гальке здесь проходила.

На крошечном деревенском рынке устрицы – ну, как персики из сада не довезти до города, так же и устрицы до Парижа доезжают уже не такие... И в супермаркете тоже продают устрицы из соседней деревни...

Ночью +2, днём аж + 8.

И вечером розовое море прямо под балконом, глядящим на запад, – прилив.
mbla: (Default)
Дальние лошади в тумане – неподвижными камнями, и пруд – безбрежным морем, и недвижные тополя над дорогой.

В лесу отдельные каштановые листья сияют на голых деревьях.

И стук невидимых копыт – «там скачет год верхом на годе».

И дятел невидимый постукивал, и за забором привалившегося к лесу аббатства гремел невидимый водопад.

А вот гуси – один серый, другой белый – на улиточной ферме, где мы закупали улиточек таких-сяких, – с рокфором, с помидором, – гуси кричали, разевали рыжие клювы, у одного пучок травы за клюв зацепился. Они корпулентные, эти гуси, им нипочём туман.

И коза паслась, вполне уверенно, не опасаясь, что проглотит её туман, и поминай, как звали.

Впрочем, почему-то Таня тоже не волновалась. Носилась по лесу, взмахивая ушами, однако не взлетела. В отличие от уток, которых на пруду было видимо-невидимо. И кряканье их никакому туману не заглушить.

В городке Дампьер, где покачивались шары на ёлках, и пингвины собрались у кафе, и булыжная мостовая погромыхивала под колёсами, на проводе через улицу висел то ли серебряный конёк-горбунок, – то ли «золоторогий олень затрубил мандаринной зимою…»

Из постера, посвящённого жизни улиток, я узнала, что живут они до трёх лет, но только непонятно, это срок, после которого их съедают, или естественная продолжительность улиточьей жизни. А ходят улитки со скоростью 6 сантиметров в минуту.

Когда я рассказала об этом Кольке, он (без калькулятора!) сосчитал, что за жизнь улитка проходит 117 километров. Не дойдёт от Дижона (родины улиток!) до Парижа. И откуда только в Париже улитки? – сказал Колька.

Мы ехали мимо синих безвидных полей, голые платановые ветки плыли в небесном молоке.

Китчевым фильмом прокручивалось у меня у голове под музыку Пьяццоллы с диска в машине – в тумане почти ощупью бредёт женщина, – и встреча на краю тумана, на краю поля – «и дольше века длится день, и не кончается объятье»...

Совсем непохожий фильм, но тоже китчевый – человек идёт-идёт, и пропадает в тумане. И на белом поле написано: Конец.
mbla: (Default)
Сухая хрустящая зима. Часть тополей позванивает золотыми кольчугами.

И вечером вчера, а вечер нынче в пять, потом уж ночь, пики садовой ограды возле кампуса поймали солнце.
В субботу мы с Машкой возвращались домой – ночью, той самой ночью в семь часов.

Влезли в автобус у станции, – в светящуюся коробку, зажатую заоконной тьмой.

Вдруг пожилая дама, с седыми стрижеными и уложенными волосами, нам улыбнулась, вставая и предлагая сесть на её место : «я сейчас выхожу».

Пробралась к двери. Мы смотрели из автобусного светлого нутра, как она отошла от остановки, идти ей было трудно, и я сказала Машке: «вот ведь, явно ей палка нужна, но не хочет, пижонит».

У неё было две сумки, не очень больших, в правой руке сумка, и в левой – наверно, в обеих сумках какая-то снедь.

Машка сказала: «они ей для равновесия».

– Хорошо б её дома ждал дяденька – сказала я.

– Думаю, ждёт – ответила Машка.

Днём зимой заметнее на Сене чёрные бакланы, а вечером чайки кричат, белыми крыльями взрезая тьму.

И каждый день всё новое ёлочное загорается... И наверно, год такой – посвящённый глобализации – вокруг ёлок хороводятся все зимние звери – пингвины, да северные олени, да белые медведи...
mbla: (Default)
По France Culture, в «ткани истории», неделя, посвящённая итальянской диаспоре.

В понедельник двое историков, французский и итальянский, с удовольствием беседовали о том, как во Францию отправился Леонардо – к Франциску первому. Ровно 500 лет назад.

Ранней весной он верхом на муле пробирался через Альпы и вёз с собой три картины в котомке – одна из них «Мона Лиза»...
Тут я отвлеклась на собственный фильм – крутые дороги, снега тают, наверняка мулу приходится мочить копытца, переходя через ручьи, по весне превратившиеся в речки. Вечерами уже довольно светло. Холодает на закате. Потом какая-нибудь харчевня, мул понурился, чтоб показать, что утомился, нечего ослов гонять! Ушами шевелит огромными...

Итальянец, профессор из Феррары, говорил на отличнейшем французском, но с такими итальянскими интонациями, что если слушать издали, не слыша слов, а только мелодику речи, то услышишь итальянский.

Включилась я опять, когда историки стали обсуждать, что в 16-ом веке французы думали об итальянцах, а что итальянцы о французах.

Сифилис: французская болезнь. Но, конечно же, не во Франции – всякому было понятно во Франции, что болезнь это итальянская!

Итальянцы – содомиты! Французы – грязнули вонючие!

И тут французский историк задумчиво сказал: дык ведь где французы с итальянцами встречались – в основном, в битвах всяких, армия приходила в гости... И можно ведь понять, что солдаты после битвы не принимали душ...

А во вторник совсем о другом речь пошла. В городке Сен-Кло в ЮрЕ треть населения итальянцы. По большей части приехали они в тридцатые годы – работать на трубочной фабрике и на ювелирной фабрике, и дорогу строить в Швейцарию.

Как когда-то в Провиденс поехали люди из Гомеля, потому что туда отправился дядя Миша, так и в ЮрЕ случайно оказался какой-нибудь дядя Джованни, а за ним и другие потянулись.

И опять через Альпы, чтоб потом оказаться в городке, окружённом невысокими горками ЮрЫ, зимой заснеженном по уши. А часть итальянцев, осевших в Сен-Кло, из Пульи – там-то уж снега нет.

Журналистка беседовала с детьми и внуками тех итальянцев...

Одна женщина – писательница – написала роман о своём семействе.

Её дед ушёл от Муссолини. Он пас коров в долине Аосты. Говорили они там на патуа, который внучка называет почти французским. Потом при Муссолини на этом патуа говорить запретили, и кроме того, надо было обзавестись какой-то специальной карточкой, как-то приписывающей людей к месту жительства, а дед не захотел. Потом был коровий мор, и умерли чужие коровы, которых дед тогда пас. И в результате всех этих несчастий он зимой ушёл пешком во Францию, оставив жену с восемью детьми дома до весны. Весной и их забрал.

Работал на строительстве. И когда жизнь стала налаживаться, уже и на новом месте привыкли, и дети в школу ходили,– и тут он однажды переходил котлован по сходням, и упал, и сломал спину... Погиб.

К счастью, в 36-ом году народный фронт не только обязательные отпуска ввёл, но и allocation familiale, – пособия разного типа. И бабушка таким образом сумела вырастить детей, по миру не пошли...

Васька, любивший историю – крупными мазками событий, всегда со мной не соглашался, когда я говорила, что единственная задевающая меня история – это истории из жизни людей, когда вдруг смотришь в чужое окно, а за ним... Хоть заснеженные Альпы, хоть лампа на столе.

Поэтому я люблю романы. И рассказы. И в «Маятнике Фуко» для меня главное – Бельбо-мальчик во время войны, которому очень хочется золотую трубу.
mbla: (Default)
Вечером в кафе на Buci мы с Машкой для разнообразия выпили порто – холодно для того, чтоб пиво пить, и жарко, чтоб горячее вино с корицей.

Ноябрь после того, как зимние когти показал, приземлился на мягкие лапы. Незлой ноябрь с дождями, падающими на листья, – они лениво лежат на тротуаре, изредка переползают с места на место, совсем редко подпрыгивают, чтоб взвиться в воздух и мягко спланировать обратно. Листья очень быстро высыхают после дождей, шуршат обёрточной бумагой, пахнут винной пробкой.

На толпу, текущую мимо столика на тротуаре, можно смотреть вечно.

Париж ещё не украсился к Рождеству, – и хорошо, и спокойно, и нечего раньше времени наряжаться.

Кто-то за соседним столиком книжку читает, кто-то в компьютер глядит. А куда же ещё один кто-то отправился на велосипеде с десятью багетами в корзинке на багажнике?

Человек на улице exposed – кто-то берёт в руку бокал с красным вином, кто-то в паре с собакой идёт мимо, а потом – обратно мимо нас, приобретя в пути багет.

Седой лохматый мужик с женщиной в белом берете проходят, держась за руки.

Кто-то читает на ходу, кто-то задумался, кто-то один, кто-то в паре, с собакой, в компании.

И всех жалко. Неправильное слово, но когда глядишь на благополучных людей, идущих – кто с багетом, кто с тортом, кто с букетом – в основном небось домой с работы, – по этой вечно праздничной улице – хрупкость благополучия, вечерняя зимняя тревога – она в глазах смотрящего.

С прилавка напротив, через нашу полупешеходную Buci (раз в сто лет проползёт машина), торгуют ракушками, устрицами – морской нерыбной снедью. С большой любовью какая-то пара выбрала себе ужин.

А рядом с рыбным прилавком дурацкий магазинчик всякой всячины, включая почему-то шляпы в нескольких коробках на улице, под криво висящим на стене зеркалом.

Девица подошла, шляпку надела, покривлялась перед зеркалом, прыснула и дальше пошла.

Потом двое элегантных молодых людей подоспели – один с чёрной ухоженной бородой, другой безбородый. Стали беретик выбирать. Чёрный. Тот, что безбородый, на бородатого беретик надел, тщательно очень заломил – фик-фок на один бок. С продавцом побеседовали, взяли беретик, поцеловались и дальше пошли. Потом вдруг вернулись. Мы удивились – решили, что они и второму беретик купят, но нет – с продавцом опять поболтали, опять поцеловались и ушли.

А мы всё сидели, даже и не болтали особенно – сидели, попу было не оторвать, – тёк между пальцев медленный вечер, тянулся.

И люди всё шли, на велосипедах тихо ехали, останавливались.

Долгий благополучный кусок истории – с послевойны – только всё равно на каждого когда-нибудь обрушивается небо.
mbla: (Default)
Сегодня утром по радио разговаривали астрофизики – в связи с очередным запуском троих человеков на обитаемую станцию – русского, француза и американку.

Как-то всё ж утешает, что несмотря на Трампа и Путина, жизнь идёт, и в ней людей в космос запускают, и обсуждают, что нового благодаря этому человечество узнает, и поставленным лекционным сдержанно страстным голосом астрофизик Catherine Cesarsky, президент европейской обсерватории и много-кто-ещё-по должности, рассказывает, какие есть гипотезы возникновения нашей галактики.

А потом в этом разговоре кто-то походя сказал «наши деды летали на Луну»... У Солженицына в «Круге» на шарашке в 49-ом году народ весело обсуждает, как будет обставлен полёт на Луну, – в советском обычном декоре, и тут входит Руська Доронин и походя говорит: на Луну первыми полетят американцы...

И вот уже не отцы – деды!
mbla: (Default)
Живёшь на бегу, – обрывки прочитанного, услышанного, увиденного, белые с симпатическими чернилами клочки бумаги – того не забыть и сего, планируют в воздухе, закручиваются штопором, падают у ног.

Стою в пустой комнате, а вокруг водоворот бумажек – как снежинки в воздухе.

Платановый лист вцепился в автобусную дверь, сколько ещё проездит по одному и тому же маршруту взад-вперёд? Одна сорока прогнала другую с удобного фонарного столба, лимонно-жёлтые липовые листья ездят в автобусе на полу, люди не топчут их, пока не переполнился утренний автобус – мне везёт, я почти до конца в противотоке.

Два упитанных конских каштана лежат возле компа в офисе, плотно ложатся в руку, гремят друг о друга, – но поскольку я двумя руками печатаю, пользы от них не очень много.

Когда-то рос у меня на подоконнике боб – ну, или фасоль, ведь, кажется, в советских магазинах из бобовых продавалась только коричневого цвета фасоль.

В пятом классе наша учительница ботаники Варвара Алексеевна – ужасная дура, но вовсе не злая, тогда казавшаяся старой тётка – толстая с седыми волосами, заколотыми в пук на затылке, рассказала нам, как можно проращивать бобовые – в темноте, на влажной ватке.

Собственно, пример её дурости я помню ровно один, правда, удивительный: она посмотрела фильм «Доживём до понедельника» и страшно возмутилась: неужели же не могли показать фильм про школу с сознательными детьми, которые пол моют в кабинетах добровольно.

А вообще-то я была у неё любимой ученицей, потому что к пятому классу я как раз отлично изучила определитель растений средней полосы России Нейштадта, и много знала про пестики и тычинки, шпорцы и верхнюю завязь, и мотыльковые цветы, у которых есть лодочка, парус и вёсла.

Так или иначе, я поместила фасолинку в спичечный коробок на влажную ватку, – и чудо в самом деле произошло – она лопнула и из неё вылез кривенький беленький корень.

Я высадила фасолинку в горшок, и у меня вырос настоящий вьющийся боб. Горшок стоял на подоконнике, и боб резво взбирался по палке – всё выше, выше и выше. И зацвёл!

Всё было б хорошо, если б не начался дачный сезон. Я от боба уехала. Ну, и за лето он запаршивел, и съели его какие-то не то жучки, не то мошки.

С уроками Варвары Алексеевны связана ещё одна история – о пользе коммунальных квартир. У нас, на щастье, квартира была маленькая, из трёх комнат, – две наших, а одна тёти Таси с дядей Гришей. Тётя Тася ворочала тяжёлые телевизоры на заводе Козицкого и получала за это большую зарплату, а кем работал дядя Гриша, я не помню. Он был тихий приятный человек, и только напившись, что бывало не так уж часто, вступал с нашей бабой Розой в длинные беседы об исключительном вреде филармонии. Зачем баба Роза пыталась убедить дядю Гришу в том, что от классической музыки сплошная польза, остаётся не менее загадочным, чем дядиГришина фиксация на вреде именно филармонии. «Собрать все книги бы да сжечь» он вроде не говорил.

Тётя Тася работала посменно, что родителям было удобно. На продлёнку я в силу большой антисоциальности не ходила, а дома тётя Тася могла слегка за мной присмотреть.

Может, даже когда-нибудь она и еду мне разогревала, а может, и нет, – в основном, я помню, как я насладительно валялась на родительской тахте с книжкой и с корзиной осенних яблок почти что в обнимку.

Однажды Варвара Алексеевна объяснила нам, как можно добыть из зелёных листьев хлорофил – для этого надо их прокипятить в спирту.

Придя из школы, я вылила в крошечный ковшичек водки из графина, поместила туда зелёный лист и поставила ковшик на газ. Пламя взметнулось чуть не до потолка, по крайней мере, так мне в ужасе показалось. В этот момент в кухню вошла тётя Тася, ковшик схватила, газ погасила.

В общем, хорошо иметь коммунальных соседей!

В бобе затаился бобёнок, а в моих каштанчиках каштанята. От осины, увы, не родятся апельсины, и из каштана не вырастет розовый куст, а ведь жалко. Никакой неожиданности!

У нас с Васькой некоторое время в огромном горшке рос дуб – то ли из моего, то ли из Васькиного кармана однажды выпал проросший жёлудь – естественно, мы его посадили в самый большой горшок. Вот и вырос дуб от горшка два вершка, а потом зачах, потому что не место дубам в горшках.

Но когда я гляжу на твёрдые красавицы-фасолинки, когда какая-нибудь выкатится из пакета и в сторону откатится, я всегда вспоминаю о моём бобе, зарастившем пол окна.

Впрочем, когда поиграв немножко с моим будущенедельным курсом по графам – в среду в восемь утра, – нет, ну, какое свинство, – лекция в восемь утра, я решила отвлечься, я хотела побумкать совсем про другое, – но блестящие твёрдые каштанчики так уверенно гремят об стол, когда я их подкидываю. Напоминают о себе.
mbla: (Default)
Роман Лейбов оживил community "spacetume"

Последняя там тема: "Город, в котором я больше не живу"

В городе, в котором я больше не живу, зимой к концу первого урока тьма за окном становится тёмно-синей. Замерзает река, и можно обойтись без мостов.

В городе, в котором я больше не живу, иногда показывают наводнения, и если повезёт, отпускают с последних уроков, и бежишь на набережную, чтоб повисеть на садовой решётке, глядя, как автобусные колёса рассекают мутную воду.

В городе, в котором я больше не живу, стоят двое Свинств, и я так и не смогла понять, почему у них нет пятаков и есть львиные лапы. Однажды в Америке их увидел на картинке египетский приятель Али и воскликнул горестно: и ваш царь тоже вор!

В город, в котором я больше не живу, весну прикатывают в серебряных бочках толстые тётеньки в платках и в грязных белых передниках – по доброте они соглашаются налить квасу на две копейки, если трёх не находится. А потом идёт ладожский лёд, вздымая реку горбами, и цветёт черёмуха.

Трамваи в городе, где я больше не живу, приветствуют издалека топчущихся на остановке людей – двумя огнями сияют – у каждого свои – у сорокового, который ходит в школу, два зелёных.

Если 19 копеек в кармане, то в кафе из железной вазочки можно съесть алюминиевой ложечкой (мечта Веры Павловны!) два шарика мороженого, а если вдруг в кармане на две копейки больше, то его польют вишнёвым сиропом. У метро продают шоколадные батончики за целых 28 копеек. Если повезёт, мороженое под шоколадом земляничное. И ясно, что осталось потерпеть ещё каких-нибудь десять лет, и можно будет каждый день есть его вместо супа и второго!

В городе, в котором я больше не живу, в зимнем овощном магазине на каменном полу натекают лужи, и пол присыпают опилками, и продают из бочек капусту «провансаль» с виноградинами, и мягкие мятые пахнущие плесенью солёные огурцы.

В магазине «диета», открытом до одиннадцати, в который заходят после филармонии, продают селёдочное масло и шоколадное тоже. И однажды на наших глазах отказались отрезать 100 грамм сыра от небольшого оставшегося куска незадачливому иностранцу, но отрезали нам, потому что мой приятель гордо сказал: я свободный человек свободной страны и имею право на сто грамм сыру!

В городе, в котором я больше не живу, почти год я каждый день на Театральной площади выпивала чашку кофейного цвета бурды из железного бачка и съедала зефирину в шоколаде после того, как два часа мыла полы и вытряхивала железные урны в оперобалетном театре.

В городе, в котором я больше не живу, в магазине на Малом проспекте папа однажды купил людоедские консервы: кит с горохом.

В городе, в котором я больше не живу, стоит Ленин на броневике возле Финляндского вокзала. А под стеклянным колпаком паровоз, на котором Ленин приехал делать революцию.

В электричках зимой талое месиво на полу и пахнет лыжной мазью.

И среди многих лениных один – на Московском проспекте, с протянутой рукой напротив гастронома, и есть ракурс, который не сразу найдёшь, но коли найдёшь, – под каменным пальто угадаешь бугор вздыбленного ленинского хуя.

В городе, в котором я больше не живу, в Эрмитаже огромный бородатый Зевс на троне упирает скипетр в пол, под деревянной лестницей хороводит танец Матисса, с итальянской картины смотрит из-под арки на тебя молодой человек в бархатном берете – папа уверял, что это Меркуцио собственной персоной. А на третьем этаже бархатный диванчик перед мостиком через пруд – на стене, а за окном внизу огромная площадь с аркой Главного Штаба.

В городе, в котором я больше не живу, чёрная рука идёт по лестнице, вот она уже на четвёртом этаже, а я на пятом, – и нет дома родителей!

А если зимой в эпидемию гриппа садишься на подоконник и открываешь незаклеенное окно во двор-колодец, когда никто не видит, то заболеть всё равно не удаётся.

Трамваи в городе, в котором я больше не живу, днём собираются на кольце в стаи, а ночуют в трампарке Блохина или, может быть, Леонова. А карточка, чтоб месяц ездить хоть по рельсам, хоть по асфальту, стоит 6 рублей, и если порастратился к концу месяца, их приходится одалживать.

В городе, в котором я больше не живу, пышки кольцом с дыркой посредине и присыпаны пудрой, а пончики без дырки и с повидлом.

В городе, в котором я больше не живу, спиной к реке мореплаватель стоит, как философ, а за рекой, где портовые краны, написано огромными буквами на стенке, уходящей в воду – "ТИХИЙ ХОД" – не разгоняйтесь, значит, корабли.

В июне в городе, в котором я больше не живу, цветёт сирень, сирееееень, сирееееееень...
mbla: (Default)
В субботу выпал редкий день. В горах ранний снег, и даже открылись первые лыжные станции, на равнине почти всю неделю шли тягомотные дожди. И вдруг – неожиданное, хоть и обещанное, синее небо.

Высоко не отправишься – куда-то не доедешь, увязнешь в ранних снегах, куда-то доедешь, но не погуляешь без плохо приготовленных летом саней и лыж, так что Ишмаэль поставил машину в деревне с многообещающим названием Aigle, на южном склоне, – и мы втроём с М. стали подниматься мимо деревенского замка вверх на холм по лесу среди сияющей меди, среди самоварного золота. А на склонах напротив, не таких и дальних,  лежал снег, и заснеженный еловый лес вдали был зимним Карельским лесом, поставленным напопА.

Виноградники какие-то облетели, а соседние, повёрнутые иначе (к лесу задом, к солнцу передом?),  сияли тем же самоварным золотом, и синие кислые гроздья сами шли в руку.

И яблоню мы встретили облетевшую – с последними яркими яблоками на безлистных ветках. И ослика встретили – девочку-красавицу, и она хлопала ушами, гуляючи по поляне, а потом  валялась на мокрой траве и болтала в воздухе ногами, и кажется, красовалась перед нами. И блестела её мокрая серая шёрстка.

В одной из деревень, через которую мы проходили, за уличным столом деревенского кафе сидел человек и играл на аккордеоне, и ещё один, не помню, на чём. И люди выпивали, смеялись, болтали, и собаки бегали – как тут без собак.

Мы мимо прошли, помахали только... и дальше пошли.

А потом мы спустились к Роне –  к речке, не к речище, как в Арле, и прошли вдоль неё несколько километров, встречаясь с собаками и с людьми.

И день был не предзимний, а звенящий весенний – с нестаявшим ещё снегом в горах, с небом, насквозь просвеченным солнцем .

И только когда мы дошли до машины, и стремительно стемнело после коротких слабых сумерек – в шесть часов вечера наступила осенняя ночь.

«Пускай в горах ложится первый снег. Ещё в долинах давят виноград».

Один из дней-подарков, когда не знаешь чем отплатить за всё это – за взгляд на небо, на склон, на алые ягоды на кусте...
 
mbla: (Default)
В пятницу пришёл ко мне на ланч Лионель.

Лил первый в сезоне ноябрьский дождь.

Лионель открыл дверь моего офиса, держа на отлёте открытую толстую тетрадку. Одет он был в летнюю рубашку и летнюю куртку сверху, зонтика у него не было, так что тетрадка была мокровата, а куртка просто мокрая.

За те несколько недель, что мы не виделись, он так и не посетил парикмахерской, о которой в прошлый раз он говорил, как о недостижимом месте паломничества, куда не отправишься, потому как, где ж время взять.

На голове у него отросла копна, торчащая во все стороны. Когда Васька доходил до такого вида, он хватал ножницы и перед зеркалом прореживал лохмы. Всегда это чёрное дело он делал в моё отсутствие, и я, приходя с работы, вечно ругалась – нет чтоб дать шерсти расти свободно.

Джейк, дорастая до такого, заставлял меня брать ножницы и отрезать часть, а Лионель вот и сам не стрижёт, и Эмманюэль не заставляет, даёт шерсти вольную жизнь.

И борода за это время тоже нестриженая отросла, и оказалась с сединой. Вот ведь. Когда он пришёл к нам работать в 2010-ом его незнакомые люди принимали за студента. Было ему 35.

Впрочем, от седой шерсти в бороде старше он выглядеть не стал.

С открытой тетрадкой он вошёл, потому как в метро, на него снизошло – он скорей всего решил задачу, которая его полгода изводит. Ну, во всяком случае, нашёл нужный пример.

Когда его черёд сидеть с Базилем, который в ясли ходит раз в неделю, он обычно отправляется работать с соавтором в кафе на площади Клиши – дома у них работать негде, потому как нет мебели, спят они на полу, а в качестве стола используют стул. И вроде, глупо мебелью обзаводиться – они собираются продавать квартиру и покупать бОльшую с маминой помощью, чтоб у банка никаких денег не брать. Правда, у них нет времени этим заниматься, так что нельзя исключить, что они ещё долго будут обедать на стуле в теперешней квартире. Я дала ему добрый совет, который почему-то им самим не пришёл в голову, так что он радостно сказал, что предложит такой план действий Эмманюэль, - поискать квартиру в первую неделю рождественских каникул.

Так что Лионель ходит с Базилем в кафе – в одну сторону на автобусе, а в другую пешком. Базиль в свои полтора года проходит пешком около километра, ну, иногда 800 метров, и на руки просится.

Эмманюэль принимает пациентов три раза в неделю, один из этих раз – воскресенье с утра до ночи, второй – утро субботы, так что Лионелю выпадает викенд и один будний день.

А сейчас он едет в Канаду на неделю с тремя докладами.

Сестра же его Сесиль по вечерам отпускает няньку и возится с близняшками, а иногда и Базиля прихватывает, Ахмед отправился по издательским их делам на месяц в Японию, но она бодро управляется хоть и с тремя.

Лионель в очередной раз высказал восхищение Сесилью – как она справляется  с работой и с младенцами, впрочем, согласился со мной, что когда няня с восьми до шести, и не к ней водишь, а она домой приходит, жизнь как-то проще, и вечером можно и справиться.

Франк, у которого тоже с временем, прям скажем, не просто, – недавно огорчённо смотрел на дырку на джинсовом колене и говорил: «чёрт, всё не соберусь штаны купить». Теперь Франк так раскидал своё преподавание, что в среду вечером на последнем поезде уезжает до вечера воскресенья к себе под Авиньон. Но чтоб успеть, у него есть один выход, – вызывать ко входу в кампус мототакси – и на мотоцикле с ветерком на Лионский вокзал. Как-то раз он оставил рюкзак у входа, на accueil. И забыл про него, – так и уехал. Вспомнил про рюкзак, садясь на мотоцикл, а вернуться уже не было времени.

Ещё один наш преподаватель, Каис, доцент в универе, тунисец по происхождению, который у нас много подрабатывает, прежде всего чтоб за квартиру расплатиться, тоже недавно заходил в дырявых джинсах, – ну, чего в самом деле, штаны выкидывать, – могут ещё и послужить.

В 79-ом году одной из радостей отъезда, в тот первый год, когда тяжёлого куда больше, чем радостного, из самого приятного было ощущение отбрасывания принятых условностей, – собственно, и сейчас для меня свобода очень сильно связана с возможностью сидеть на уличных ступеньках, носить что попало, забыть про приличную одежду, ну, и всякая прочая хрень мелкой повседневной жизни… Конечно же, попади мы в тогдашнюю какую-нибудь фирму, а не в кампус брауновского универа, был бы другой коленкор, который представлять не больно хочется…

А Васька когда-то говорил, что он не поехал на «Свободу» в центральное бюро в Мюнхен не только потому, что ему хотелось жить в Париже, но ещё и потому, что в Мюнхене надо было ходить на работу к девяти утра в приличном виде, с ненавистной удавкой (галстуком). Правда, Таня Бен говорит, что про галстук Васька заливал, не было такого.
mbla: (Default)
Орешник за окном ещё не облетел – зелёные плотные листья с медными ободками ещё пристёгнуты к кустам.

В сентябре под кустами валяются орехи, а в апреле цветёт затесавшаяся среди орешника сирень.

Кстати, вчера как раз, идя домой от трамвая, – я редко так езжу, – воспользовалась случаем и оглядела сиреневые кусты по дороге, – провела инветнаризацию, обнаружила, что всё в порядке, - всё в ажуре, и хуй на абажуре, как Димка К. говорит, – даже листья не облетели, и плоды сухие уродливые торчат – всё путём.

Странным образом, именно осенью, вот такой вот ноябрьской ночной, очень хочется – нет, не полететь в тёплые края – сесть в тёплую машину и ехать куда глаза глядят по деревенским дорогам – между облетающих тополей, под листопадом – глядя как планируют, уходят в штопор листья перед ветровым стеклом.

И останавливаться в деревенских гостиницах. Ну, а в конце концов, приехать к Средиземному морю, там уж поселиться – вон в моём найденном доме у воды. Жить и работать.

Из того, что мы с Васькой не сделали – это, впрочем, самое нереальное...

Осенью меня особенно огорчает неспособность придумать историю – написать роман, или хоть рассказ какой – впрочем, просто осенью огорчение осеннее, зимой – зимнее, и даже летом – летнее огорчение.
mbla: (Default)
Вот и выхожу я вечером в темноте, и бреду по улицам вдоль автобусного маршрута не в силах остановиться и в автобус влезть, – пока бредёшь, будто в сторону отходишь от повседневности – бредёшь в вакууме, где прошлое мешается с будущим, – бредёшь и бредёшь, листьями шуршишь подножными, винный запах вдыхаешь.

Сегодня, впрочем, автобус мой запропал, на остановке было ясно сказано, что ближайший через полчаса – так что брести по улице имело даже практический смысл.

Смешное слово смысл – смысл-крысл, смышел – шышел-мышел-вышел.

Прошла мимо знакомого балкона, где лошадка-качалка, а сейчас с ней рядом тыквенная морда, и лампочка внутри горит.

Не помню Хэллоуинов в первые мои такие бесприютные американские годы, а вот Рождества помню – гирлянды, ёлки на газонах разукрашенные, и невнятная зависть к чужим окнам, где жизнь идёт другая, и нет в ней горя – так всю жизнь и глядят на меня чужие окна своим безоблачным взглядом.

Девочка лет десяти с длинными волосами за окном того балкона, где тыква и качалка, луна ножик из тумана выхватила – острый серебряный серп, – идёшь-бредёшь – а детям у тех американских ёлок начала восьмидесятых сорок с плюсом уже.

В автобус пора. Машины на улицах толпятся, всё больше зажигается окон. И листья на мостовой разлетаются из-под колёс.

Бормочу я Ваське, а он в ответ: тема где, тема?

Нету её, – только тёмные пригородные улицы, только горящие окна, только осенний вечер преддверьем ночи.
mbla: (Default)
У меня огромный офис – когда-то там помещались три человека, и даже аспиранту столик подставляли, а теперь я одна – истинная буржуинка.

Мой стол с креслом у самого окна, на другом конце длинной комнаты ещё один стол с компом – там работают всякие приходящие преподы математики-информатики, – посредине круглый стол, возле него гуляет штук десять стульев, несколько загромождающих помещение, – за круглым столом мы со студентами помещаемся, или с преподами. Ну, ещё есть доска, столик с чайником и кофейной машиной, книжная полка и полупустой шкаф, где хранится кое-какая провизия, и купальник с полотенцем после бассейна я там сушу.

Оснований на такой огромный офис у меня никаких, но так получилось, но основания на отдельный офис есть, – всё ж собрания со студентами, разговоры с преподами, – всё это часто. Ну, и так вышло, что именно этот офис освободился, на отшибе, среди студенческих лабораторий, и мне его предложили. А я, с условием, что несмотря на размер, он мне одной, – милостиво согласилась. И теперь он мой – уже четвёртый год. И официально именуется «учительская бис» – математикам с информатиками.

Естественно, его размеры и пристойная кофейная машина способствуют тому, что в моём офисе немножко клуб – народ заходит попиздеть по делу и без дела.

Недавно мы с Софи за круглым столом завтракали под болтовню о том - о сём, и в частности о том, как через всех нас проходит история, и как мы забываем вовремя расспрашивать, и как теряется-уходит в песок, бьёшься потом в эту полную невозможность узнать.

У Софи этим летом умерли бабушка и очень близкая ей бабушкина сестра – обеим за 90 было, обе жили в вандейских деревнях.

Ну, и как всегда вопрос на вопросе…

И обрывки рассказов.

Софи по происхождению из вандейских крестьян, из тех самых когда-тошних шуанов, восстававших против французской революции. Из очень  когда-то католических  мест.

В начале двадцатого века в большой крестьянской семье две девочки вышли замуж за евреев (поколение её прабабушек-прадедушек), для чего перешли в еврейство. Эти евреи в семье славились добрым нравом и отличным чувством юмора, один был у них недостаток, – ни в какого бога никто там не верил и ни в какую синагогу не ходил, так что две хорошие католические девочки не религию поменяли, а попросту в атеизм ушли, и по этому поводу иногда в семье сто лет назад вздыхали. Во всяком случае, в таком виде эта история дошла до Софи.

Дедушка влюбился в бабушку во время второй мировой войны, совсем они были юные. Оба из фермерских семей. Пошёл дедушка свататься, как приличный, а отец невесты и говорит: ты вот за родину повоюй прежде, чем жениться. И так дедушка попал в Сопротивление.

Был ещё дядя-фармацевт, который раненым из Сопротивления развозил по деревням медикаменты.

Бабушка не получила никакого образования и ужасно всю жизнь этого стеснялась, скрывала, вела себя, как деревенская дама. Когда она умерла, стали разгребать содержимое дома – на полках книги – классика перемешана с какими-то дурацкими книжками.

А ещё бабушка всегда ходила с одной и той же сумочкой, а в шкафу сумочек оказалось ровно сто штук.

По-моему, эта бабушка-дама с сотней сумок и любовными романами на полке рядом с Расином, – прямо из Пруста вышла.

Мальчишки Софи – полувьетнамцы с  вьетнамской фамилией, – зовут их Грегуар и Мартен.  Их бабушка-дедушка с папиной стороны приехали из Вьетнама в юности.

Трёхлетний Мартен после вандейских каникул, где открываешь калитку тёткиного дома, где они летом живут, и выходишь на огромный песчаный пляж, совершенно одичал – не хотел носить ботинок – летом босиком – и писать не хотел в унитаз – летом-то под деревом.

А девятилетний Грегуар сейчас у вандейских бабушки-дедушки на коротких каникулахах, и они с дедом каждый день отправляются на ловлю креветок.

Что тут скажешь – открыть калитку, она, конечно, тонким голосом скрипнет, босиком по холодному песку – но что поделаешь, приходится надевать кроссовки и идти в лес в этот срединедельный выходной – в лес, пахнущий винной пробкой.
mbla: (Default)
Машка несколько дней назад, – «раскопай своих подвалов и шкафов перетряси», –наткнулась на два нечитанных письма.

У папы был отчим – Зиновий Борисыч, – любимый муж бабы Розы.

Он умер до моего рождения, и часто возникал в разговорах, в рассказах.

Что он был очень хороший человек – тут чего говорить – вырастил папу и двух мальчишек – сыновей сидевшей бабушкиной сестры и её расстрелянного мужа.

Я знала, что в юности он уехал в Америку, вернулся оттуда строить социализм.

Папа цитировал какие-то его рассказы из гимназической жизни. Он чудесно знал математику, и способности у него отличные были, но учитель не баловал учеников хорошими оценками, «потому что на пятёрку знает бог, на четвёрку знаю я, а ученики только на тройку знать могут».

Любимые бабы-Розины друзья, которых звали маратовцами, потому что жили они в громадной квартире на улице Марата, были родственники Зиновий Борисовича, – его сестра Эсфирь Борисовна, Этя, – её мы отлично знали – с мужем, детьми, племянниками… Такое научное семейство – Этя и Давид – биологи, дети и племянники, в основном, математики, но и дочка-биолог тоже была.

А Зиновий Борисыч, Зека, насколько я понимаю, образования не получил – не до того было – сначала Америка, потом строительство социализма… Впрочем, почему-то мне кажется, что социализмом он недолго увлекался.

Машка нашла два его письма – 1944-го года. Одно бабе Розе, второе папе перед отправкой на фронт.

И таким они приветом, такой весточкой…

Жили-любили-тосковали – и я читаю, и смерти, на самом деле, нет…
Read more... )

***
Тема диссертации – влияние технологии на бессмертие – письмо, пущенное по миру через сеть, – больше существует, чем утерянное на дне ящика. Звукозапись, и когда не в студии на пластинку, а просто на телефон, электронная почта – «и все записки, и все цветы, которых хранить невмочь» – теперь сохранённые помимо нас… Весь этот поток – со случайными словами, бумажками, мусором, – разговаривает разными голосами.

«Голос из хора»
mbla: (Default)
Вчера вечером мы шли с Таней по улице, торопились, и на узком тротуре повстречались с двумя женщинами, идущими под руку – одна совсем старая, с бело-снежными вьющимися волосами, она опиралась на руку женщины помоложе, и именно она оказалась с нашей с Таней стороны.

Я притянула Таню к себе – её любовь к людям выражается в том числе в страстном желании на них прыгать, грязными лапами упираться в чистые и не очень чистые куртки, лизать, куда язык дотянется, – так что ухо, гуляя с Таней, надо держать востро.

Я очень аккуратно по самому краешку тротуара обошла двух дам, и тут они приостановились, и старшая, обернувшись назад, протянула к Таниной курчавой спине подрагивающую руку – дотронуться, погладить.

Маленькие дети из тех, что не боятся собак, кидаются к ним буйно, жизнерадостно – к равным, но слегка другим, с кожаными носами, с лапами-хвостами, и поэтому к таким особенно интересным – можно играть в догонялки, в нападалки, в хваталки.

А старики – когда с нежностью протягивают руку к собаке, к кошке – к живому. Старики тянутся к звериному, тёплому – и такая в этом нежность к жизни.

Сегодня из автобусного окна солнечным утром я видела немолодую худую женщину в чёрном пальто, – она шла по засыпанному жёлтыми кленовыми листьями тротуару. Больше никого на этой улице не было – она шла по листьям, освещённая солнцем, совсем одна.

Потом мы проехали мимо одноэтажного домика, где крышу починяли – три человека в углу крыши сгрудились, два белых, один чёрный, а четвёртый поодаль из дырки в крыше по пояс торчал с сигареткой в зубах, и вид имел довольный. Казалось, аж посвистывает, работая.

А когда на пересадке, на кольце, на выходе из автобуса, водитель сказал нам, бегущим на работу: “au revoir, bonne journée, bon week-end”, я вспомнила, что пятница, что во вторник выходной – День Всех Святых, и значит, в понедельник можно покататься верхом на чёрте. Вот только мало чертей осталось. Столько их поизвели. Надо б узнать, черти – они в красной книге?
mbla: (Default)
Я, как это мне свойственно, с опозданием на 30 лет посмотрела впервые в жизни Stranger than paradise.

Я была настроена (по Юлькиным словам) на то, что фильм хороший, но гораздо хуже, чем Night on Earth. В результате мне показалось, что он ничем не хуже, и очень сильно чувствуется в обоих фильмах одна рука. Совершенно та же пластичность кадров, некоторая их отделённость друг от друга, будто сменяются живые картины, что в stranger than paradise ещё подчёркнуто разделяющим сцены чёрным экраном.

Но при том, что между фильмами 7 лет, один 84-го, а второй 91-го – они разных эпох.

Stranger than paradise фактически идёт за Керуаком, уводит чуть ли не в пятидесятые.

Совершенно чудесные кадры, когда перед тем как сорваться во Флориду, Вилли и Эдди в заснеженном Кливленде переходят какую-то путаницу рельсов, и Эдди говорит: «вот почему так – едешь-едешь, приезжаешь – и всё оказывается одно и то же...» Вся эстетика, темп, какая-то наивная невинность этих карточных шулеров и игроков на скачках относит в это ощущение юности мира.

Я вспомнила, как сразу после приезда в Америку одни мои знакомые на только что купленной древней машине поехали в гости к другим – из Детройта, кажется, как раз в Кливленд, и когда они» уже подъезжали и увидели те же небоскрёбы, Ирка запаниковала: а мы не сбились с пути? Может, мы вернулись обратно в Детройт».

Смотрела я stranger than paradise на одном дыханье. И, конечно, была тут личная рифмовка – когда ребята въезжают во Флориду – эта будка на въезде в Orange state – и от неё предощущение праздника.

Когда Джейк получил постдочье место в Гэйнсвиле, в University of Florida, мы в мае поехали снимать квартиру, чтоб в сентябре было куда вселиться, и эта пограничная будочка, где бесплатно поили апельсиновым соком, была входом на ёлку. Правда, не любила я в детстве ёлок.

Мы заранее думали про Флориду – вот повезло – два года у тёплого моря, да ещё бонусом аллигаторы – крокодилов в детстве и юности я коллекционировала, и они стояли на рояле – резиновые, пластмассовые...

А случайный отлёт Вилли в Будапешт, откуда он когда-то прибыл в Америку, рифмуется со случайным отлётом во Вьетнам в «Hair», – как комическое может рифмоваться с трагическим.

В воскресенье я пошла с Таней в наш лес. И как я иногда делаю, когда иду с ней вдвоём, решила радио послушать. И попала на своей любимой France cul на передачу про Керуака в связи с выставкой в центре Помпиду, на которую мне даже захотелось пойти (поглядим, выберусь ли), посвящённой beat generation.

Это была беседа с одним из устроителей выставки, c Harry Bellet, историком искусства, журналистом и писателем. И при том, что он приблизительно моего поколения, он говорил про Керуака, про Аллена Гинсберга, про Берроуза, как про своих личных знакомых.

Я узнала очень много нового. Конечно, и по фамилии можно догадаться было, тем более по фамилии, которая пишется через редкую букву K, что корни у Керуака бретонские. Оказывается, его отец придавал этому значение, говорил сыну, чтоб тот помнил о своём бретонстве.

Детство Керуака прошло в Массачузетсе, но и отец, и мать его были французские канадцы, квебекцы.

Включили запись, где Керуак говорил по-французски – такой забавный квебекский выговор.

Оказывается, Керуак до школы по-английски не говорил совсем, и звали его ti Jean (petit Jean). Мало того, первую версию «on the road» он написал по-французски. А перешёл на английский и назвался Джеком из-за ссоры с матерью, не одобрявшей его дружбы с евреем Аленом Гинсбергом и с неграми – в знак протеста отказался от материнского языка.

Я не знала, что Керуак был очень даже образованным – Джойс ему был важен и нечитанный мной до сих пор Селин. Мало того, он говорил, что не согласится ни на какую литературную премию, пока её не дадут Селину.

А для Гинсберга Пруст очень был важен.

В общем, эти ребята росли не на пустыре.

Потом Белле рассказал про прототипа одного из героев «on the road» – того мужика, что за рулём, который любит больше всего на свете движение, скорость.

У него в каждом городке была жена, а часто и не одна, и он их всех посещал. Детей тоже было множество. И умер он на дороге – от сердечного приступа.

Я слушала, развесив уши, и такие ещё ставили прекрасные записи чтения и стихов, и прозы, записанные в те почти незапамятные времена.

К Парижу все эти ребята имели отношение – они болтались между Парижем и Нью-Йорком. Естественно, не французская культура их привлекала, а то, что Париж – перекрёсток. Когда-то в метро такой постер висел: «Париж – перекрёсток». Мне очень жалко, что я им не обзавелась.

Придя домой, я поглядела, что написано про Керуака в википедии. И узнала в дополнение к передаче, что Том Уэйтс вдохновлялся Керуаком. И тут круг замкнулся. В Night on Earth – в центре песня Тома Уэйтса, в Stranger than paradise Тома Уэйтс, как Юлька мне сказала (я ухитрилась не обратить внимания) играет. Так что не зря мне всё время мерещился Керуак!

А ещё Белле сказал, что логично было бы такую выставку в Америке тоже устроить, и он с этим предложением обращался в какой-то музей современного искусства, не запомнила, в какой, – и не получил ответа.

Потом американские друзья сказали ему, что битники нынче не в почёте, и если какой аспирант захочет диссер о них писать, так не найдёт научного руководителя...

June 2017

S M T W T F S
    123
456 7 8 910
1112 1314 15 1617
181920 21 22 2324
252627282930 

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jun. 29th, 2017 05:32 am
Powered by Dreamwidth Studios