mbla: (Default)

Хотелось мне сказать, что моё время в живописи – конец девятнадцатого-начало двадцатого века – во Франции. Тут же вспомнила про Модильяни, про Сутина, про Матисса, про парижскую школу. Потом подумала про кватроченто и синие холмы. А потом про Джотто – как в 1979-ом открыла в Падуе дверь в капеллу Скравени, которую тогда только башней Джотто и называли – дверь была слегка покосившаяся, трава возле неё в одуванчиках. А за дверью – садишься на скамейку у стены и глядишь в синеву... Потом, совсем некстати, перед глазами возник Крамской – «Христос в пустыне», да и «Незнакомка», «Неутешное горе» вспоминать не хочется...

Вот и обобщай после этого про время...

Когда даже temps des cerises – то ли цветут вишни, то ли налились вишнёвым соком.

Мы были в субботу на выставке Писарро в Мармоттане.

Мармоттан, как всегда, хорош, и ещё лучше, потому что через дорогу в Булонском лесу вовсю цветут громадные каштаны. И фамилия Мармоттан – когда-тошнего владельца особняка, превращённого в музей, – напоминает о славном звере мармотте – сурке – том самом, который «и мой сурок со мною».

И хороши в музее тамошние постоянные жители – любимый из любимых Моне, Койбот...

И выставка чудесная.

При имени Писарро в голове сразу возникают дождливые бульвары, газовые фонари, – а это только небольшая часть позднего Писарро.

И бродя по залам, мы глядели – на баржи на Сене, на весомые облака над водой. Туманы, прохладный день, дорога среди полей, человек с вязанкой хвороста на плечах, коровы на опушке, ветер...

Устойчивость мира, данного через пейзаж. И пусть этот мир меняется сто раз, – я узнаю его в этих надёжных пейзажах. Не на всякой выставке картины, которые хочется повесить на стенку – глядеть на них по утрам и вечерам, прислоняться к их пейзажному вечному существованию.

***

Gare d'Orsay

 

Когда туман к воде сползает постепенно

И облака сидят на креслах площадей,

Я в городе сыром завидую Гогену –

Нездешности его деревьев и людей.

 

...Сухой чертополох танцует на бумагах,

В редакциях газет – машинок чёрный лом,

А в серых зеркалах, в пустых универмагах

Красавица ольха смеётся над тряпьём.

 

И небо чёрное над набережной встало

Всё в белых искорках, как старое кино,

И на экран ползёт видение вокзала,

Где паровоз летит в стеклянное окно.

 

Всё на места свои вернётся непременно.

И утки на воде – как тапочки Дега...

Шуршит буксир Маркé над розоватой Сеной.

И тихо. И рассвет. И тают берега.

 

1995

 

 

mbla: (Default)
Вчера вечером ходили с Машкой, Таней и Бегемотом через наш лес в парк Медонской обсерватории, откуда сверху хорошо глядеть на Париж, на пригородную электричку на виадуке, на золотую сияюшую голову Инвалидов... Когда-то мне не нравилось, что её позолотили, а сейчас кажется, что так оно всегда и было, и быть должно...

Яблони, глицинии.

Встретили огромного ньюфа... Оказалась девочка весом в 75 кило. Катя всего 55 весила, Нюша 60 с небольшим... В отличие от Кати вовсе не доминантная сука, Таню на место ставить не пыталась, обнюхались доброжелательно.

И сирень там вовсю цветёт


IMG_6535



IMG_6538

Read more... )
mbla: (Default)

А вот в Австралии, в каком-то отдалённом районе, открыли чохом десять новых видов пау-ков.

Такую новость услышала я в последних известиях.

Перед моим мысленным взором предстал Арагог!

Специалистов по паукам в мире мало – даже кузен Бенедикт интересовался вовсе даже насекомыми (спасибо Карамзину за это дивное слово – in-sect – на-секомое), всего, оказывается, на важных всемирных паучьих конференциях бывает человек пятьсот – не больше.

Как же я когда-то пауков боялась. От мамы унаследовала ужас перед ними и нелюбовь к изюму.

Да, тут уж не генетика – чистое воспитание – когда мама на даче видела паука где-нибудь на стенке, и Бабаню голосом, полным ужаса, звала, и Бабаня брала швабру, забиралась на стул, или на кровать, и скидывала бедного паука – кстати, почему бедолага не приземлялся на кровать? Или у меня вытеснилось какое-нибудь такое приземление?

Но страшней всех были крестовики в дачных сортирах, – мы снимали разные дачи в разных местах – но всюду обязательно в сортире жил толстобрюхий крестовик. Ты писаешь в самом беспомощном положении, с ужасом думая, что хлипкие доски отделяют тебя от ужасной ямы (к счастью, Декамерон был ещё не читан!), а над тобой крестовик на хлипкой паутине, – и он же может на тебя упасть – и что тогда?

Воистину несколько раз в день ты оказывался между Сциллой и Харибдой...

И всё-таки даже мама не всех пауков боялась – были ещё весёлые косисены – сенокосцы – они бегали по траве на длиннющих ногах, и мне кажется, что именно длина их тощих ног в сравнении с их худенькими серенькими тельцами с ними примиряла.

Крестовиков не люблю по-прежнему... Но в отсутствии дачных сортиров почти с ними не встречаюсь.

А в Провиденсе у нас с Бегемотом под потолком проживал дружественный чёрный паучок по имени Пантелеймон.

Последний паучий ужас – это когда во Флориде мы с Джейком увидели огромного чёрного паука в нашей пустой спальне на полу, когда всё барахло было уже в коробках, и должны были приехать перевозчики на грузовике и забрать наше имущество на корабль, чтоб оно уплыло за нами в Европу...

Мы подумали, что это, наверно, чёрная вдова – ядовитый каракурт, но я совсем не помню, что мы с ним сделали...

Воодушевлённая специалистка по паукам радостно сказала, что наверняка есть ещё какие-нибудь места в джунглях Амазонки, куда нога человека не ступала, и где наверняка найдутся новые пауки неизвестные науке. Ну, а может, с Марса, откуда совместный франко-японский марсолёт должен будет через несколько лет доставить образцы грунта, он привезёт ещё и каких-нибудь марсианских пауков?

mbla: (Default)

Весна – это когда к горлу подступает тревога. Каждый год всё это повторяется – бело-розовые лепестки устилают улицы.

И проходя мимо цветущей сирени, вытягивая нос хоботом к крепким кистям, – пытаюсь вспомнить по прошлому опыту, сколько ей цвести, и никогда не помню.

Вроде и осень – ненадёжное время, сколько там листьям держаться-не падать, но про осень знаешь, что за ней зима, неподвижная зима, и где-то очень далеко весна маячит, а хрупкость весны – когда ещё всё хорошо, всё катится в лето, но не удержать, не ухватить это летящее цветенье – и только стоять на берегу огромной реки и махать, махать вслед собственной жизни отсутствующим платком.


***

Облезлая скамейка. Рейки

Среди вишнёвых лепестков,

Но не окрасить им скамейки:

Так ненадёжны, и не клейки –

Коврами пенятся с боков.

И даже самый лёгкий ветер

Сметает их, лишает сна…

Они как море на рассвете:

Из зеркала встаёт волна…

Подобно их неверной пене,

 

За катером, за кораблём

След – вспененное сообщенье:

Оно исчезнет до прочтенья

Как лепестки под ветерком.

27 мая 2010

mbla: (Default)

На нашей придворной ферме, куда мы в субботу ездили собирать тюльпаны, в честь школьных каникул в списке всяких развлечений для детей, вроде посещения телят, – «Анна-Ванна, наш отряд хочет видеть поросят» – предложение принять участие в мастер-классе по изготовлению мадленок.

По радио, на станции, посвящённой классической музыке,  каждый вечер с шести до семи « passion classique ». Это передача разговорная: ведущий беседует с каким-нибудь приглашённым, не обязательно даже имеющим отношение к музыке, но всегда гость выбирает три «madeleines musicales», зачастую вовсе не из классической музыки, это уж кто как.

А мадленка – ведь совершенно дурацкая маловкусная даже и не булочка, – так, печеньице.

Но однако влияние литературы на жизнь!

mbla: (Default)
Школьные каникулы в парижском районе... Пару дней назад получила смс-ку от Софи с фотографией светящегося и пустого пляжа в Лаванду - в двух шагах от нашего средиземноморского рая.

А вчера пока мы с Бегемотом и с Таней по лесу гуляли, пришла смс-ка от Ксавье с фотографией с холма заросшей лесом бухты на Корсике и с сообщением, что он полчаса назад купался.

Маринка прислала Бегемоту фотку с каланок, где она вчера купалась. И сообщила температуру - в Марселе в воздухе 21, в воде 17. Ну, а у нас моря нету, но в воздухе 19, и летнее небо.

IMG_6508

Read more... )

IMG_6521
mbla: (Default)
Как всегда весной у нас страда – абитуриенты. Собеседования с теми, кто идёт прямо на третий курс.

Вчера у меня с двух часов дня они шли сплошным потоком до вечера.

И по-человечески вроде все ребята очень славные. С ними интересно разговаривать.

Мальчик с хорошо поставленной речью закончил школу на Таити, только что перебрался в Ларошель, – отец у него судья, и его перевели. Мальчик из Камеруна, весёлый и очень открытый. Первые два университетских года он проучился в Орлеане – папа ему сказал, что прямо из Африки в Париж тяжко, лучше с маленького города начать...

Все наши собеседования начинаются с вопросов, связанных с учёбой, а потом идёт самая любопытная часть, когда мы начинаем спрашивать о жизни – чего любите, чего делаете, помимо учёбы, читаете ли книжки...

Мальчик идёт к нам на третий курс. Основное внеучебное занятие – даёт бесплатные уроки школьникам – член ассоциации, рассылающей людей по школам в помощь отстающим.

Девочка из Сенегала – руководитель группы скаутов.

Парижский мальчишка – очень симпатичный, с огромной копной нерасчёсываемой кудрявой шерсти – как у собаки Тани, только чёрная шерсть. Мне показалось, что он лентяй с обворожительной улыбкой, и я попыталась его вывести на чистую воду после того, как стало ясно, что немалую часть свободного времени он сидит в соц. сетях.

Ну, а в результате услышала, что он состоит в виртуальной ассоциации, которую на твиттере один человек организовал, и эта ассоциация пытается помогать сомалийским детям.

А надо сказать, что этот мальчик мне до того сказал, что его очень интересует, что в мире происходит, и день он всегда начинает с последних известий. И его возмущает и огорчает, что по радио о наших выборах говорят гораздо больше, чем о том, что в Африке в этом году миллионы людей умрут с голода, если не удастся каким-то чудом это предотвратить.

Я стала его расспрашивать, что именно их ассоциация делает. Оказалось, что они на собранные деньги покупают еду и воду (он подчеркнул, что очень важно посылать воду в бутылках), и что они сумели договориться с авиалинией, которая в Сомали летает, и самолёты бесплатно берут их провизию, а там люди на грузовиках встречают рейсы.

И – всё это социальные сети...
mbla: (Default)
Мы с Сашкой стояли на автобусной остановке. В девятом часу ещё не стемнело, небо светилось тем последним напряжённым внутренним светом, за которым махнёт розовым хвостом перистое облачко, потом невнятная бесцветность окутает, – и накроет весенней темнотой вместо зимней тьмы.

И вдруг над лесом возникла пара – огромная цапля и вырезная ворона. Они летели рядом, коренастая ворона казалась дуэньей, верной горничной, любящей, снисходительной, – позволяет себе рискованные шутки, но горло перегрызёт за госпожу цаплю.

А цапля летела вытянув бесконечную шею, притворяясь, что мы, людишки, задрав головы стоящие на остановке, её совсем не интересуем.

Проплыли над крышей вокзальчика – и исчезли за домами.

Куда летели? Может быть, на тот самый бал, который «барыня прислала сто рублей–да и нет не говорите, красного и чёрного не надевайте–вы поедете на бал», в который мы играли на днях с девочкой Мурьком.

Ворона, впрочем, в чёрное разодета.

А на следующий вечер та самая цапля, а может, и другая, материлизовалась у нашего пруда, где взлетела из зарослей рогоза практически у Тани из-под лап-бьющих по траве копыт. И тут же приземлилась на полянке в двух шагах от нас.

Воскресный вечер, упавший в пруд розовыми облаками – мальчик и девочка лет двадцати боксировали друг с другом в настоящих боксёрских кожаных перчатках – вот он, феминизм! А с другой стороны через в облаках воду доносилась негромкая дудочка, – там на мостках сидел человек и что-то наигрывал, напоминая то ли о «Тенях забытых предков», то ли просто о чём-то невнятно балканском.

Мари-Этьен, наша бретонская хозяйка, написала мне, что страшная февральская буря по имени Зевс промчалась ветром в 192 километра в час, прогибая оконные стёкла, и даже пришлось эвакуировать смотрителя маяка.

Но это было в феврале, а пару дней назад, на десять дней раньше срока, она видела двух жаворонков.

Из сорочьего гнезда за окном на зазеленевшем тополе утром высунулась маленькая птенячья головка, а вовсе не мамин длинный хвост.

А если где холодно и снежно, то это я виновата, как вчера справедливо заметил Дима, – я ведь колдую, пытаясь задержать весну, чтоб разом не облетали махровые, как розы на торте, сакуры, и чтоб сирень медлила... А в северных краях апрельский снег.
mbla: (Default)
Когда-то в первую осень из двух проведённых в северной Флориде я страшно удивилась, что в несусветную ноябрьскую теплынь – в 25 градусов, когда каждый вечер мы залезали в бассейн на лужайке в центре нашего квартирного комплекса, падали жёлтые листья с обычных деревьев средней полосы, которые во Флориде тоже растут.

Что ж – сказали мне умные люди – листья реагируют не на тепло, а на световой день.

У нас сегодня 23 градуса – весна несётся, хлопая крыльями, ветками, осыпая лепестки с первыми расцветших вишенных и магнолий.
Завтра слабый дождик запахнет землёй и прибитой пылью, и станет 19, а в субботу и 14.

И видела я вчера, что сирень приготовилась на взлёте.

Цветенье – с опереженьем недели на две, но стойкие форзиции ещё не осыпались.

А листья – как всегда, их теплом не выманишь, тихо разжимают кулаки каштаны, в зелёном пуху тополь – как обычно в конце марта, деревья – доблестные хранители календаря.
mbla: (Default)
Рассеянно глядя в окно на цветущую магнолию, спутавшую ветки с отцветающей форзицией, смотря на толстые каштановые почки и летящую зазеленевшую иву, я подумала о том, как с нарастанием собственной невечности растёт чувство вины. В юности оно было разве что в теории, и совершая плохие поступки, вовсе не казалось, что когда-нибудь станет стыдно. «После нас хоть потоп» – очень по сути юношеская мысль, а когда начинаешь ощущать хрупкость жизни, всё острей нужно – чтоб не потоп.
mbla: (Default)
Мы жили большой компанией в двухэтажном просторном деревянном доме посреди огромного заросшего сада. По вечерам мы болтали, сидя под окнами на широченной скамейке.

И у нас были знакомые лошади. Они паслись на лугу за изгородью, отделявшей наши владения от остального мира, мы слышали, как они там фыркают и переговариваются между собой. И ещё они любили с нами гулять.

Я возвращалась домой вечером, таким, что требует слова «благодать» – когда пахнет травой, и небо перед закатом пронзительно яркое, и каждое облако подсвечено, и тишина ещё тише от птичьих голосов, и река слышна. Со мной шла лошадь. Она положила голову мне на плечо и дышала мне в ухо. Коричневая лошадь с чёлкой (уж не знаю, как шоколодного цвета лошади называются).

Мы шли медленно, радуясь вечеру, и остановились у входа в наш сад. Я повесила на изгородь рюкзак – мой обычный рюкзак, с которым я на работу хожу.

Лошадям почему-то в сад нельзя было, но им всем туда очень хотелось, и когда я наконец  открыла зелёную калитку, лошадка попыталась за мной протиснуться, но я успела её не пустить, захлопнув калитку за собой.

Рюкзак я забыла, он остался висеть на изгороди с той стороны. Лошадка подошла к нему, взяла его мягкими губами, сняла со штакетника и через забор подала мне прямо в руки.

Я проснулась минут за десять до будильника со словами: «Васька всегда говорил, что лошади ещё умней собак, и что их любовь надо заслужить!»
 
mbla: (Default)
«Какой большой ветер» - он разогнался и толкнул мою тележку, с которой я на рынок хожу. Я деньги из стенки брала, тележка смиренно рядом стояла, – и вдруг как покатилась с ветерком – еле успела её за хвост ухватить.

На рынке марокканец, у которого я овощи покупаю, орал хрипнущим на ушах голосом: «Tomates, salade, jamais malade » – французский вариант «an apple a day keeps the doctor away ».

А потом и говорит – надо разнообразить – и завопил без перерыва: «Tomates, salade, toujours malade ».

В лесу расцвели ветреницы, каштановые листья разжимают зелёные кулаки, и я видела кленёнка с листьями с ладонь.
А по улицам рядом с белыми вишенными парусами поплыли розовые.
mbla: (Default)

Когда в конце марта два года назад мы были в Тоскане, мы всё пытались понять, какие именно цветущие розоцветные деревья – миндаль.

А зимой я случайно возле самого кампуса, за углом, в саду на небольшой улочке с полной уверенностью его опознала, – благодаря засохшим почерневшим коробочкам, где прятались несобранные орехи.

Вспомнила я про него сегодня и решила его проведать. Цветёт, естественно, но я убедилась, что куда ему до цветущих вишенных. Миндаль гораздо грубей. Цветы лепятся к узловатым веткам, и миндаль, в отличие от вишен-слив, не взлетает пышным парусом, – они-то, если корни ослабят хватку, улетят, и ищи их потом на луне.

Но я не про миндаль – я про то, что пока я миндаль разглядывала, в саду напротив заорал петух! Он орал радостно и победительно, только, увы, не показывался, спрятавшись за домом.

С одним здешним петухом я давно знакома, он живёт на пути в бассейн, и Васька о нём написал, но тот петух всё ж на отшибе, на маленькой улочке, уходящей в глубину пригорода, а этот ещё ближе к метро, – этому петуху до Нотр Дам на метро 20 минут! Буду теперь по дороге на работу с петухом здороваться!

ПЕТУШИНАЯ СОНАТА..

Год не слыхал я петухов

(Париж таков и век таков –

Мир полон самых разных спектров,

Плевать, кто contra и кто pro!)

...Вдруг в полдень – в чьём-то там дворе –

Невидимое «Кукаре...»

И в двух минутах от метро,

От гулких пробочных проспектов –

В сто раз он более петух,

Чем те, в курятниках, на месте,

Где наш простой, привычный слух

И не отметил бы, что есть он!

А тут представилось, как вдруг

Он сотрясёт Париж: а впро-

чем в двух минутах от метро,

Где шинный шум мозги крошит,

Где медленно ряды машин

Прут, как фаланги Александра...

И полдень всё же, не рассвет,

И видится любой предмет,

Которому тут места нет –

Как в жёлтых листьях первоцвет,

Как среди ёлок олеандры!

Тот крик напомнит нам одно...

А что конкретно – всё равно.

Но только каждого своё

К тропинкам выведет различным,

И всех других житьё-бытьё

Нам вдруг предстанет непривычным...

Дурацкий петушиный крик –

«Кукареку!» – в толпе предместий –

Значителен... да нет – велик

Лишь тем одним, что неуместен,

Что в двух минутах пеших он

От грохота метро!

Такой старинный пошехон

Из давней деревенской дали.

...Вот-вот забрякает ведро,

Аккомпанируя ему,

А дальше ждёшь услышать «МУУУ!»

Но этого уж нам не дали...

8–11 июля 2011

mbla: (Default)
Домик – вроде, большая машинная улица, индустриальная пригородная, но к счастью, тут не очень тесно, и домик отступил от тротуара в глубину вполне приличного садика.

Острый запах влажной земли, гиацинтов, и ещё какого-то неуловимого сладкого вечернего цветенья. Опять чья-то жизнь проходит мимо  – с качелями, с детской горкой в траве, с разбросанными игрушками.

Каждый день какое-нибудь новое дерево зацветает, и проходя мимо абсолютно белого вишенного – укол то ли совести, то ли обиды – это белейшее дерево с тысячей цветов заслужило, чтоб ему раз в год поклонялись, его на дворе праздник! А мне б на него глядеть, расслабившись, – деревья на дурацкой полной машин улице цветут, запах мокрой земли, – отрывной листок календаря с рабочим и колхозницей в красной косынке летит в мусорное ведро – а в голове, нужной, чтоб шляпу носить, но я-то не ношу, сплошная суета недоделанных  дел, выборы через месяц с хвостиком, конец семестра, подготовка к осеннему, вопросительные знаки...

В марте 2005-го я впервые в жизни фотографировала цветенье – моим первым цифровиком, а на плёночный я вообще никогда не снимала... По дороге на работу на остановке я сфотографировала жёлтую запутавшуюся в изгороди форзицию, ярко-красные цветы айвы в чьём-то саду... А в субботу мы с Васькой поехали к ослепительно белой вишне, которую я приметила за несколько дней до того из автобусного окна и до субботы предвкушала, как мы её с аппаратом навестим...
mbla: (Default)
Вдруг – 16 градусов. В лесу Фонтенбло, куда мы впятером вчера ездили с Юлькой, Колькой, Таней и Бегемотом пришлось запихивать свитера в рюкзаки. Я даже думала, что надо штанины отстегнуть от моих сборных штанов и в шортах остаться, только поленилась. Но это днём, а вечером вылезаешь из машины и судорожно одеваешься по дороге к собственному подъезду.

В соснах и в вереске, на огромных камнях, в которых почти всегда стоят в углублениях лужи, – из них все мои собаки, кроме Васьки, пили, – цветенья не увидать, а вот по дороге, – как всегда белое цветенье раньше розового, – слепят белые деревья – терновник, сливы всякие, – раз в год и палка цветёт – у края автострады, мимо несущихся машин. И зелёные свежайшие поля. Только отъехали от парковки – я увидела в траве пару диких нарциссов и вспомнила, что забыла пописать, – уважительная причина остановиться. Нарциссы – мелкие жёлтые, – ровно такие, как всегда в марте продают на углах и на рынках в перетянутых суровой ниткой пучках.

А на нашей улице нарциссы – жёлтые жизнерадостные, – вовсе и не думают, что жить им недели две-три, – вокруг деревьев гингко, при мне насаженных в начале девяностых, они хороводы водят.

ЦВЕТОМУЗЫКАЛЬНОЕ

Ветры с цепи сорвались,
Сметают последний нестойкий и серый откуда-то дым!
...Как в оркестре под взмах дирижёра
вступают цветенья одно за другим.
Хулиганистый джаз или оперная суета?
Или так – симфонические нарциссы
вторят россыпям кизилового куста?
А в просветах квартала ветер размашистой волей
Залепляет оконные дохлые стёкла
Гигантскими лепестками бело-лиловых магнолий!
Это – что? Скрипки сàкуры розовой, или гобои лимонных форзиций?
(Лишь вступили бы вовремя – тут любой инструмент пригодится!)

Ну а скоро ль – сирень?
Кларнетист вдалеке лишь слегка прикасается к дырам,
Нет, мелодия эта никогда не бывает проста!
И звучат вариации
Возобновлённой потребности
в тонких контактах пунктиров
с повторяющимся миром –
Чтоб не вернулась зимняя пустота...

(Малый барабан, он же – бескрайняя поляна гиацинтов):
Тра та та-та!!!

март 2011
mbla: (Default)
Дождь шёл целый день – хлопал по лужам, сочился из плохо закрученных небесных кранов, стоял стеной между землёй и небом – целый божий день.

И только к вечеру вдруг раздвинулась равномерная серость, и между чёрными рваными краями туч засияла солнечная полоса, крокодил, заглотивший солнце слегка приоткрыл рот. Солнце не выкатилось, но всё ж сказало нам «куку», и в последнем свете мы с Таней и с Бегемотом побежали в лес.

Нарциссы на улице, мокрые, встряхивались, по разливанным лужам на дорожке шла рябь, будто по супу в тарелке, когда на него дуешь, листья диких гиацинтов выскочили из подземелья зелёными стрелами, и раззвенелись певчие птички, которых я позорно не различаю по голосам, а сороки трещали вовсю, и одной даже пришлось задать известный вопрос: «что лучше, сорок пЯток, или пятОк сорок?»

Улица в субботу, когда почти нет машин, на закате, как весной с ней часто бывает, вздымалась к золотисто-розовому горизонту.

И вот уже почти темно, почти потухло яблочное небо, тополь стоит, распушившись оживающими ветками, на нём топорщится гнездо, куда сегодня сорОк и сорочица нырнули вдвоём с головой.

Кончилась зима, в который раз кончилась зима…
mbla: (Default)
Я вчера ездила в Шартр – в технический двухгодичный колледж, по-французски Institut Universitaire Technologique – на людей поглядеть и нас показать. Половина ребят после таких колледжей идут учиться дальше, поступают прямо на третий курс. Вот и проводят в таких заведениях форумы, на которые приезжают представители всяческих инженерных школ и прочих учебных заведений, куда ребята могут поступать после колледжа.

Я привезла кучу наших рекламных буклетов, которые разошлись горячими пирожками, как и буклеты других школ – похоже, что не только внуки бэбибумеров выросли, но ещё и инженерное, и научное образование входят опять в моду (тьфу-тьфу-тьфу). Говорят даже, что будущих психологов и менеджеров меньше становится...

Шартр невелик. От вокзала до института по гугловской карте около полутора километров. Приехала я заранее. И вот выхожу из вокзала – и сразу вижу собор, – ну, и с автострады, когда на машине в Шартр едешь, собор тоже издали виден – у города на макушке. Я так и рассчитывала, что по дороге в колледж успею туда зайти.

Когда мы большой компанией ездили в Шартр в Рождество 2011-го и впервые увидели крошечный кусочек отмытых добела стен, нам всем показалось, что это неправильное дело – отчищать многовековую копоть. Тьма стен, из которой выступают волшебные витражи – чёрная шкатулка с драгоценностями – как можно было чистить её – смывая годы.

Конечно, на стене висела объяснительная – дескать, в 12-13-ом веках собор был белым. Тьма – это поздний 15-ый век, наслоения.

Васька тогда с нами не ездил, было холодно и тяжело ему было выходить из дому в почти мороз. А когда я рассказала ему про то, что собор станет белым, он вдруг в этот белый свет поверил, обрадовался!

Через год, на Рождество 2012-го, мы опять, кажется, в почти том же составе съездили в Шартр. И уже не маленький клочок – треть собора побелела. И я начала сомневаться в своём недоверии к белому. Вернувшись, сказала Ваське, что, кажется, он совершенно прав – да здравствует светлый собор.

И вот вчера оказалось, что тёмных кусков почти не осталось, и это – праздник! Нет, витражи больше не в заточении в тёмных стенах, они свободно и радостно играют на белых. Собор – не тёмная шкатулка с пленными драгоценностями, – это огромное светлое пространство праздника – сплошная радость.

На пути на вокзал я опять туда зашла. Играл орган, и небольшая группа людей его слушала. Сейчас не каникулы, народу, в общем, нет…

Орган заполнил пространство целиком, он играл сам по себе где-то в поднебесье под сводами.

Я не узнала, что именно играл этот орган без человека – кого-то из не самых главных композиторов 19-го века, так мне показалось.

Пьеса закончилась, и сидящие посреди собора на стульях люди подняли кверху головы и захлопали. Кому они хлопали? Самоиграющему органу? И тут в уголке возле органных труб появился человечек, такой маленький в норке в огромном органе... Он поднял руку и помахал нам, сидящим внизу, и мы в ответ тоже стали ему махать.

Потом человечек сыграл ещё что-то. И ещё раз появился, совсем малюсенький на огромной высоте, и опять помахал нам рукой.

И орган замолк. А я на поезд пошла...

ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС
Рождество в Шартрском соборе

Ты привык, забравшись внутрь шкатулки,
Свет витражный видеть среди мглы,
Где слова уже давно не гулки,
И темны колонные стволы.
Под сплетеньем каменных подкрылий
Столько поколений тут прошло...
Закоптили, вусмерть замолили
Всех витражей звонкое стекло!
И в колоннах, и со сводом вровень
По нервюрам затаилась мгла...
Но не только шёпот суесловий,
Даже копоть к небу не дошла!

Так прошли века, года умчались
В темноту готических сплетений...
Только вдруг столетья раскачались
И в Реке Времён отрылись броды:
Засверкали стрельчатые своды
В закоулки загоняя тени!

Гул органный вместо бормотанья
Прямо в небо музыку несёт!
Лазерное синее сверканье –
Метр за метром очищает свод!

Он тысячелетьем нам обещан
Этот благородный белый камень,
От старинной копоти очищен,
От молитв и прочих бормотаний...
Нам теперь перекликаться с теми,
Кто увидел новыми и белыми
Канелюры стрельчатых сплетений,
А витражи – яркими и целыми.
Так смотри глазами тех, кто строил
До тебя тут лет за девятьсот:
Белое, прозрачное, сквозное
Поднимает праздничность под свод.

С тягою земною в вечном споре
Аркбутаны гнутся кружевно...
И вертеп рождественский в соборе
Тот же самый, что давным-давно:
В нём под сенью камышовой крыши –
Люлька, празднично накрытый стол...
Вол смеётся, в четверть уха слыша,
Как болтает с лошадью осёл.
За дощатой дверью ветер веет
И сгоняет снег со щёк земли...
Если звери говорить умеют –
Значит их из сказок привели!
Гул органный вместо бормотанья
Речи их до неба донесёт...

Праздничное синее сверканье –
Шаг за шагом очищает свод.

1 января 2012


IMG_6351



IMG_6359

Read more... )
mbla: (Default)
Под серым скучным небесным покрывалом последнего дня февраля рассыпались крокусы по газону, да и нарциссы по траве. Стёртые монеты.

Двадцать лет назад – вчера, а через двадцать лет – ой, не ходи в комнату Синей бороды, не заглядывай, куда не просят.

Впрочем, заглядывай – не заглядывай...

Мой московский дядя когда я в школе ещё училась, мне рассказал историю: про ребе, к которому пришла девица накануне свадьбы с важным вопросом, – ложиться ли ей с мужем в рубашке, али без рубашки. И почти одновременно с ней зашёл молодой человек за каким-то финансовым советом – как ему деньги получше вложить.

И ребе ответил: в рубашке, или без рубашки, но вас всё равно выебут – и к вам, молодой человек, это тоже относится.

Так что – думай-не думай.

Не могу понять, что за деревья в парке за автобусным окном за ночь покрылись жёлтым цветочным цыплячьим пухом.

Вчера после целого дня сплошных занятий я шла по улице в том коконе усталости, когда очень тяжело сменить деятельность – нога за ногой идут полчаса, идут 40 минут – потом всё-таки я взгромоздилась в автобус – а можно, кстати, посмотреть по GPS сколько до дому пешком… Может, и пришла бы к ночи.

Семидесятые я прожила в Союзе и в восьмидесятые на Западе я в темпе проживала прочитанное ещё в школе. Восьмидесятые и шестидесятые проросли друг в друга, перемешались.

На газоне нарциссы – этого года, умерли прошлогодние, никому из них мы не даём личных имён – нарцисс Никодим, нарциссия Настя. Зовём обобщённо – нарциссы.

Человечество переживает смерти – поимённые...

Засохший цветок в гербарии – память какого-то там давнего лета.

А историк, или филолог протирает «очки-велосипед», вытаскивает не свет кого-нибудь, кто на бессмертие и не надеялся.

Огромная ёлка тянет ветки из мимоидущего сада.

А можно подышать на стекло, потом протереть. Вот лошадка мокнет под дождём на балконе, вот пирожные с клубникой сияют в окне булочной.

Лет 20 назад, или там 15, я часто видела в автобусе высокого худого бородатого совсем седого мужика с яркими глазами – из совсем своих – с первого взгляда, из тех, про которых удивительно, что не говоришь здрасти, потому что незнакомы.

Он работал в биологическом институте, – на пути автобуса, на котором я тогда имела обыкновение ездить. Потом мужик пропал – на пенсию вышел – так я решила.

Видишь незнакомых людей стоп-кадром – в кафе, в автобусе, на улице – а что с ними, когда исчезают с глаз, есть ли они?

«Театрального капора пеной». Руку опустишь в горный ручей, бьётся о ладонь вода.

Сначала осознаёшь, что родители, казавшиеся по долгу службы, по положению, взрослыми, – были вчера-когда начиналась наша с Васькой жизнь-почти 30 лет назад – моложе меня сейчас. Как это вообще может быть? Дети ведь не бывают старше родителей. А потом понимаешь, что почти все родные и любимые литературные герои моложе меня. Ну, вот только старый Джолион на двадцать с лишним лет старше.

Сегодня вечером в уплывающем свете, в катящейся жизни, – мимо овощного прилавка с грудами разноцветных яблок, мимо двух столиков на углу, на которых стояли пустые кофейные чашки, а люди выпили кофе и уже ушли, – и последние несколько метров до остановки возле церкви – прыжками наперегонки с подкатывающим автобусом.
mbla: (Default)
На стекле толстые блестящие капли, за стеклом топорщатся голые тополя – за прошедшим стеной дождём. Только капли на стекле остались.

У меня целый день занятий – 7,5 часов – студенты задачи решают, а я в окно гляжу.

Вчера днём я нырнула в кровать, – любимое наше с Васькой дело по воскресеньям – «пойдём поваляемся».

Закрыв глаза – снип-снап-снуре – ещё минутку – пурре-базелюре – Катя вздохнёт в коридоре ньюфским особым вздохом – медленно гаснет театральный свет, комната заполнится полупрозрачным туманом – хлопнул в ладоши – встань передо мной, как лист перед травой, день недавний, день вчерашний – дышит рядом – близок локоть, да не укусишь. Мама говорила: «укусишь локоть, поедешь в Париж». Локтя не укусила, а в Париж поехала.

Отвязать бы лодку, плоскодонку, – можно почти не грести – пусть течение несёт – не хочу по молочным рекам с кисельными берегами, не люблю киселя. Пусть по Дордони несёт, чтоб цапель встречать, и чтоб зимородки синими блестящими боками сияли.

Дождь в окне на минуту показался мне тающим на асфальте снегом.

Под детские птичьи перекрики во дворе за окном я провалилась в сладкий воскресный весенний сон.

Почему зимой стекло не пропускает звуков? А ведь просто – зимой в пять часов уже тёмная ночь, дома дети. Тихо. Пусто. Только фары по потолку изредка мажут.

Иногда к детской площадке от нас через большую улицу воскресными в солнечных пятнах ранними весенними вечерами подвозят в фургончике мороженое, и фургончик, созывая детей, играет лютневую музыку.

Неисповедимы пути. Когда мы с Васькой разбирали Уолкота, – наш музыкальный фургончик приветственным кораблём прогудел тропическим островам, куда Ваське так хотелось попасть, и куда мы так и не съездили:

***
Ничего кроме солнца – улица раскалена,
горячее море в рамке между разваливающимися домами,
а потом подымается слабая от жары, вялая волна,
будто кто-то смахивает мошкару с глаз старческими руками,
да ещё выводок утят канареечного цвета… Вот он, Грос Илет,
с его воскресеньем, потягивающимся в постели, с грузовичком
мороженого, жужжащим всё ту же музыкальную фразу,
тот же механический вальс – все грехи твои кружатся в нём,
всё твоё детство, а теперь уж и детство твоих внуков сразу,
будто пастушка на шарманке медленно вертится, и звук,
серебряный сверкающий звук, словно мелкий дождик на солнце.
А в три часа – ослепительный блеск пустоты вокруг,
и дремлющий мороженщик,
уставясь на дымящийся асфальт, никак не проснется.
Можешь с тем же успехом перекреститься, но прощенья не жди
за то, что ты всё ещё делаешь, за то, что когда-то сделал,
вот так же этой мёртвой улице даже не снятся дожди,
и остаётся ей только слушать посвисты дрозда и воркованье белой
горлицы в зарослях терновника, когда ветер зашевелит вдруг
бамбук, постукивающий в налетевшей прохладе,
когда любое имя у тебя в голове – только ЕЁ имя,
а сейчас нету даже и отчаяния – всё стучит и стучит бамбук,
дрозд пьёт, отряхивается, взмахивая крыльями,
и исчезает в запущенном саду за кустами густыми.

June 2017

S M T W T F S
    123
456 7 8 910
1112 1314 15 1617
181920 21 22 2324
252627282930 

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jun. 29th, 2017 05:32 am
Powered by Dreamwidth Studios