mbla: (Default)
Роман Лейбов оживил community "spacetume"

Последняя там тема: "Город, в котором я больше не живу"

В городе, в котором я больше не живу, зимой к концу первого урока тьма за окном становится тёмно-синей. Замерзает река, и можно обойтись без мостов.

В городе, в котором я больше не живу, иногда показывают наводнения, и если повезёт, отпускают с последних уроков, и бежишь на набережную, чтоб повисеть на садовой решётке, глядя, как автобусные колёса рассекают мутную воду.

В городе, в котором я больше не живу, стоят двое Свинств, и я так и не смогла понять, почему у них нет пятаков и есть львиные лапы. Однажды в Америке их увидел на картинке египетский приятель Али и воскликнул горестно: и ваш царь тоже вор!

В город, в котором я больше не живу, весну прикатывают в серебряных бочках толстые тётеньки в платках и в грязных белых передниках – по доброте они соглашаются налить квасу на две копейки, если трёх не находится. А потом идёт ладожский лёд, вздымая реку горбами, и цветёт черёмуха.

Трамваи в городе, где я больше не живу, приветствуют издалека топчущихся на остановке людей – двумя огнями сияют – у каждого свои – у сорокового, который ходит в школу, два зелёных.

Если 19 копеек в кармане, то в кафе из железной вазочки можно съесть алюминиевой ложечкой (мечта Веры Павловны!) два шарика мороженого, а если вдруг в кармане на две копейки больше, то его польют вишнёвым сиропом. У метро продают шоколадные батончики за целых 28 копеек. Если повезёт, мороженое под шоколадом земляничное. И ясно, что осталось потерпеть ещё каких-нибудь десять лет, и можно будет каждый день есть его вместо супа и второго!

В городе, в котором я больше не живу, в зимнем овощном магазине на каменном полу натекают лужи, и пол присыпают опилками, и продают из бочек капусту «провансаль» с виноградинами, и мягкие мятые пахнущие плесенью солёные огурцы.

В магазине «диета», открытом до одиннадцати, в который заходят после филармонии, продают селёдочное масло и шоколадное тоже. И однажды на наших глазах отказались отрезать 100 грамм сыра от небольшого оставшегося куска незадачливому иностранцу, но отрезали нам, потому что мой приятель гордо сказал: я свободный человек свободной страны и имею право на сто грамм сыру!

В городе, в котором я больше не живу, почти год я каждый день на Театральной площади выпивала чашку кофейного цвета бурды из железного бачка и съедала зефирину в шоколаде после того, как два часа мыла полы и вытряхивала железные урны в оперобалетном театре.

В городе, в котором я больше не живу, в магазине на Малом проспекте папа однажды купил людоедские консервы: кит с горохом.

В городе, в котором я больше не живу, стоит Ленин на броневике возле Финляндского вокзала. А под стеклянным колпаком паровоз, на котором Ленин приехал делать революцию.

В электричках зимой талое месиво на полу и пахнет лыжной мазью.

И среди многих лениных один – на Московском проспекте, с протянутой рукой напротив гастронома, и есть ракурс, который не сразу найдёшь, но коли найдёшь, – под каменным пальто угадаешь бугор вздыбленного ленинского хуя.

В городе, в котором я больше не живу, в Эрмитаже огромный бородатый Зевс на троне упирает скипетр в пол, под деревянной лестницей хороводит танец Матисса, с итальянской картины смотрит из-под арки на тебя молодой человек в бархатном берете – папа уверял, что это Меркуцио собственной персоной. А на третьем этаже бархатный диванчик перед мостиком через пруд – на стене, а за окном внизу огромная площадь с аркой Главного Штаба.

В городе, в котором я больше не живу, чёрная рука идёт по лестнице, вот она уже на четвёртом этаже, а я на пятом, – и нет дома родителей!

А если зимой в эпидемию гриппа садишься на подоконник и открываешь незаклеенное окно во двор-колодец, когда никто не видит, то заболеть всё равно не удаётся.

Трамваи в городе, в котором я больше не живу, днём собираются на кольце в стаи, а ночуют в трампарке Блохина или, может быть, Леонова. А карточка, чтоб месяц ездить хоть по рельсам, хоть по асфальту, стоит 6 рублей, и если порастратился к концу месяца, их приходится одалживать.

В городе, в котором я больше не живу, пышки кольцом с дыркой посредине и присыпаны пудрой, а пончики без дырки и с повидлом.

В городе, в котором я больше не живу, спиной к реке мореплаватель стоит, как философ, а за рекой, где портовые краны, написано огромными буквами на стенке, уходящей в воду – "ТИХИЙ ХОД" – не разгоняйтесь, значит, корабли.

В июне в городе, в котором я больше не живу, цветёт сирень, сирееееень, сирееееееень...
mbla: (Default)
В субботу выпал редкий день. В горах ранний снег, и даже открылись первые лыжные станции, на равнине почти всю неделю шли тягомотные дожди. И вдруг – неожиданное, хоть и обещанное, синее небо.

Высоко не отправишься – куда-то не доедешь, увязнешь в ранних снегах, куда-то доедешь, но не погуляешь без плохо приготовленных летом саней и лыж, так что Ишмаэль поставил машину в деревне с многообещающим названием Aigle, на южном склоне, – и мы втроём с М. стали подниматься мимо деревенского замка вверх на холм по лесу среди сияющей меди, среди самоварного золота. А на склонах напротив, не таких и дальних,  лежал снег, и заснеженный еловый лес вдали был зимним Карельским лесом, поставленным напопА.

Виноградники какие-то облетели, а соседние, повёрнутые иначе (к лесу задом, к солнцу передом?),  сияли тем же самоварным золотом, и синие кислые гроздья сами шли в руку.

И яблоню мы встретили облетевшую – с последними яркими яблоками на безлистных ветках. И ослика встретили – девочку-красавицу, и она хлопала ушами, гуляючи по поляне, а потом  валялась на мокрой траве и болтала в воздухе ногами, и кажется, красовалась перед нами. И блестела её мокрая серая шёрстка.

В одной из деревень, через которую мы проходили, за уличным столом деревенского кафе сидел человек и играл на аккордеоне, и ещё один, не помню, на чём. И люди выпивали, смеялись, болтали, и собаки бегали – как тут без собак.

Мы мимо прошли, помахали только... и дальше пошли.

А потом мы спустились к Роне –  к речке, не к речище, как в Арле, и прошли вдоль неё несколько километров, встречаясь с собаками и с людьми.

И день был не предзимний, а звенящий весенний – с нестаявшим ещё снегом в горах, с небом, насквозь просвеченным солнцем .

И только когда мы дошли до машины, и стремительно стемнело после коротких слабых сумерек – в шесть часов вечера наступила осенняя ночь.

«Пускай в горах ложится первый снег. Ещё в долинах давят виноград».

Один из дней-подарков, когда не знаешь чем отплатить за всё это – за взгляд на небо, на склон, на алые ягоды на кусте...
 
mbla: (Default)
Довольно удивительно, выйдя из дому утром ещё во тьме под почти проливным непрерывным холодным дождём, в полусне закинуть рюкзак на заднее сиденье одновременно со мной подкатившей к перекрёстку бегемочьей машины (у Бегемота тоже утренние занятия), самой свалиться на переднее, и минут через пятнадцать вдруг обнаружить, что вода на глазах волшебно обращается в другое агрегатное состояние, смачно хлопают о ветровое стекло здоровенные снежинищи, градусник показывает забортные +2, потом +1, и Бегемот презрительно замечает  на моё изумление,  что на то, чтоб растаять, энергия нужна, и, естественно снижается температура.

Приехав, убедились, что днём ожидается +8, так что оледенение нам пока не грозит.

Китайцы, с которыми у меня был семинар, во множестве опоздали, свалив это дело на разбушевавшуюся стихию.

Занятия на четвёртом этаже,  снег угомонился, так что гляжу я из окна на полузасыпанный листьями газон, где с зелёной травы быстро сползает белизна, на мокрые крыши маленьких домиков, на почти совсем зелёные тополя. А вот котов, которые обычно во множестве шныряют по кампусу, не видно, – по домам сидят, в окна глядят на то, как засыпает снежком герань на наружных подоконниках.
mbla: (Default)
Орешник за окном ещё не облетел – зелёные плотные листья с медными ободками ещё пристёгнуты к кустам.

В сентябре под кустами валяются орехи, а в апреле цветёт затесавшаяся среди орешника сирень.

Кстати, вчера как раз, идя домой от трамвая, – я редко так езжу, – воспользовалась случаем и оглядела сиреневые кусты по дороге, – провела инветнаризацию, обнаружила, что всё в порядке, - всё в ажуре, и хуй на абажуре, как Димка К. говорит, – даже листья не облетели, и плоды сухие уродливые торчат – всё путём.

Странным образом, именно осенью, вот такой вот ноябрьской ночной, очень хочется – нет, не полететь в тёплые края – сесть в тёплую машину и ехать куда глаза глядят по деревенским дорогам – между облетающих тополей, под листопадом – глядя как планируют, уходят в штопор листья перед ветровым стеклом.

И останавливаться в деревенских гостиницах. Ну, а в конце концов, приехать к Средиземному морю, там уж поселиться – вон в моём найденном доме у воды. Жить и работать.

Из того, что мы с Васькой не сделали – это, впрочем, самое нереальное...

Осенью меня особенно огорчает неспособность придумать историю – написать роман, или хоть рассказ какой – впрочем, просто осенью огорчение осеннее, зимой – зимнее, и даже летом – летнее огорчение.
mbla: (Default)
Вот и выхожу я вечером в темноте, и бреду по улицам вдоль автобусного маршрута не в силах остановиться и в автобус влезть, – пока бредёшь, будто в сторону отходишь от повседневности – бредёшь в вакууме, где прошлое мешается с будущим, – бредёшь и бредёшь, листьями шуршишь подножными, винный запах вдыхаешь.

Сегодня, впрочем, автобус мой запропал, на остановке было ясно сказано, что ближайший через полчаса – так что брести по улице имело даже практический смысл.

Смешное слово смысл – смысл-крысл, смышел – шышел-мышел-вышел.

Прошла мимо знакомого балкона, где лошадка-качалка, а сейчас с ней рядом тыквенная морда, и лампочка внутри горит.

Не помню Хэллоуинов в первые мои такие бесприютные американские годы, а вот Рождества помню – гирлянды, ёлки на газонах разукрашенные, и невнятная зависть к чужим окнам, где жизнь идёт другая, и нет в ней горя – так всю жизнь и глядят на меня чужие окна своим безоблачным взглядом.

Девочка лет десяти с длинными волосами за окном того балкона, где тыква и качалка, луна ножик из тумана выхватила – острый серебряный серп, – идёшь-бредёшь – а детям у тех американских ёлок начала восьмидесятых сорок с плюсом уже.

В автобус пора. Машины на улицах толпятся, всё больше зажигается окон. И листья на мостовой разлетаются из-под колёс.

Бормочу я Ваське, а он в ответ: тема где, тема?

Нету её, – только тёмные пригородные улицы, только горящие окна, только осенний вечер преддверьем ночи.
mbla: (Default)
Вчера вечером мы шли с Таней по улице, торопились, и на узком тротуре повстречались с двумя женщинами, идущими под руку – одна совсем старая, с бело-снежными вьющимися волосами, она опиралась на руку женщины помоложе, и именно она оказалась с нашей с Таней стороны.

Я притянула Таню к себе – её любовь к людям выражается в том числе в страстном желании на них прыгать, грязными лапами упираться в чистые и не очень чистые куртки, лизать, куда язык дотянется, – так что ухо, гуляя с Таней, надо держать востро.

Я очень аккуратно по самому краешку тротуара обошла двух дам, и тут они приостановились, и старшая, обернувшись назад, протянула к Таниной курчавой спине подрагивающую руку – дотронуться, погладить.

Маленькие дети из тех, что не боятся собак, кидаются к ним буйно, жизнерадостно – к равным, но слегка другим, с кожаными носами, с лапами-хвостами, и поэтому к таким особенно интересным – можно играть в догонялки, в нападалки, в хваталки.

А старики – когда с нежностью протягивают руку к собаке, к кошке – к живому. Старики тянутся к звериному, тёплому – и такая в этом нежность к жизни.

Сегодня из автобусного окна солнечным утром я видела немолодую худую женщину в чёрном пальто, – она шла по засыпанному жёлтыми кленовыми листьями тротуару. Больше никого на этой улице не было – она шла по листьям, освещённая солнцем, совсем одна.

Потом мы проехали мимо одноэтажного домика, где крышу починяли – три человека в углу крыши сгрудились, два белых, один чёрный, а четвёртый поодаль из дырки в крыше по пояс торчал с сигареткой в зубах, и вид имел довольный. Казалось, аж посвистывает, работая.

А когда на пересадке, на кольце, на выходе из автобуса, водитель сказал нам, бегущим на работу: “au revoir, bonne journée, bon week-end”, я вспомнила, что пятница, что во вторник выходной – День Всех Святых, и значит, в понедельник можно покататься верхом на чёрте. Вот только мало чертей осталось. Столько их поизвели. Надо б узнать, черти – они в красной книге?
mbla: (Default)
«Арлекинада осенних лесов», и лошади надели попоны.

Утром, отнюдь не ранним, незадолго до полудня, туман был такой, что на лугах лошади возникали из ниоткуда, когда мы проезжали мимо них по крошечной дорожке.

А там, где чуть прозрачней туман, – на краю поля то ли лошади, то ли коровы, а может, попросту огромные валуны.

Красный дикий виноград крадётся по каменным стенам подпарижских деревень.

И вороны сидят на голых пашнях.

Казалось бы, после мощных коротких дождей грибы должны были вырасти – ан нет, меньше чем во все прошлые субботы – только на жарёху подберёзовики с маслятами, да один красавец-красный, ну и на солку всякая фигня, впрочем, включающая несколько рыжиков, но недостаточно, чтоб их отдельно солить.

Наверно, грибы послушались моего желания с ними не возиться – совершенно они не нужны. Да и вообще я больше люблю грибы собирать, чем есть, ну, только вот суп – живой лесной суп, и солёные рыжики вкуса леса.

Толпы мухоморов высыпали по обочинам тропинок – может, это были мухоморные дожди, и красные пятнистые зонтики, распялившись, падали в траву – только их собирать и на базаре продавать.

В лесу в октябре шуршат, «срываясь с веток», каштаны и жёлуди, – всё кажется, что кто-то копошится в кустах.

Ссорились сороки.

С лошадьми в лесу мы несколько раз повстречались. Таню на поводок приходилось брать, а то уж очень ей хочется с лошадьми дружить. Лошади глазами косили. Всадницы и всадники здоровались, про грибы спрашивали.

А потом раздался стук копыт за спиной. И вдруг затих. И я учуяла дыханье. Обернулась. Всадница сказала: она всегда останавливается, когда видит мешок, ей в таком морковку приносят, вот и надеется.

В мешке, увы, были только маслята с подберёзовиками.

Папоротники стоят густые медные солнцем просвеченные.

Прозрачный над камнями ручей всё говорит-разговаривает, речь его не сливается с шуршаньем листьев и желудей. И Таня оборачивается на падающие листья – нет, не мячики с неба летят.

Осень дана, чтоб ездить по тихим пустым дорогам, чтоб глядеть на лошадей в попонах, чтоб бояться зимы, чтоб проглядывать глаза, пытаясь увидеть в пестроте листьев грибы.

Дана, да и весь сказ – чтоб любить, как впрочем, и все остальные времена года, даже зима ненавистная для этого дана.
mbla: (Default)
Иногда, чаще вечером, попадаешь в резонанс – бредёшь нога за ногу, бормочешь под нос стихи, а то и песни поёшь.

От арки к башне под еле крапающим дождиком, в медлительных светлых ещё сумерках. Я случайно свернула на Виктора Гюго вместо Клебера, спохватилась на площади с фонтаном, возле овощной палатки с полиэтиленовой крышей, повернула к Трокадеро по Пуанкаре, наткнулась на церковь времён прекрасной эпохи – мало таких – похожих на Елисеевский магазин церквей – даже по ступенькам поднялась, внутрь заглянула.

На тротуаре бигль сидел возле столика – серьёзный такой. Поглядели друг на друга.

А за решёткой какого-то придомного садика отдельное тонкоствольное дерево – издали показалось мне ослепительной цветущей мимозой – но нет, листья это были.

«Есть в осени первоначальной», есть в осени первоначальной…

По Сене кораблик прошёл и скрылся за мостом, а волны остались – качались свинцовые осенние серопенные.

«Умрёшь – начнёшь опять сначала…»

Глупый какой Алексан Алексаныч – да кабы опять сначала, – «ночь, ледяная рябь канала…»

В такой вот шуршащий вечер, вглядываясь в лица в кафе – не, не Рип ван Винкль – попросту же мы двадцать лет назад.

«начнёшь опять сначала, и повторится всё как встарь» – сумерками под нехолодным дождиком – и жёлтые листья цыплятами мимозы. И бигль улыбнётся и поведёт хвостом.
mbla: (Default)
Французская любимая цитата – «Культура – это то, что остаётся, когда человек забывает всё остальное». Некий журналист из «Монда», Эмиль Энрио, вроде бы это сказал, а приписывают эту фразу часто совсем другому человеку с похожим именем – Эдуару Эрио...

Я шла сегодня через сад – недавно открытым путём от автобуса в кампус – через боковую калитку возле церкви, где что-то от тринадцатого века ещё осталось, в средних размеров сад – и потом через главные ворота на почти безмашинную улицу – напротив многоэтажки, перед которой яблоня швыряется осенью яблоками на деревянный стол прямо под ней.

В саду на скамейке сидела женщина, и жёсткие платановые листья – у неё под ногами на дорожке, пара листов на скамейке рядом с ней...

У кого-то недавно я видела такую фотографию, не помню, из какого города. И сама снимала – в Тюильри не раз, а как-то чуть раньше по осенней оси в Летнем саду в начале сентября – старушку в платке.

Ирен осенью ждала Босини на скамейке в Лондоне в Ботаническом саду, и её случайно увидел там впервые молодой Джолион, пришедший туда на этюды.

Я всё время меняю свой путь на работу – с весны, или даже с прошлой зимы, я не проходила мимо дома, где в ноябре фонари хурмы, где старики с маленькой собачкой. Вспомнила про них, проходя мимо садика, где миндаль.

Культура – это то, что остаётся... Весной лепестки кружатся, осенью листья планируют, зимой мокрые ветки-сироты тычут в небо...

«...
Бесчувственно небо –
Ни надежд ни вер,
И не отделить от были небыль...
Химера выветренная – морду вверх -
Облаивает бессовестное небо...»
mbla: (Default)
Октябрьским воскресным утром глядишь на лес в окно – лениво одеваешься, застываешь с носком в руке. Зелёный лес, чуть схваченный осенью. Ничего ещё не предвещает голых тычущих в небо прутьев. Но от знания, что это скоро, так просто не отделаешься, да и через слегка подлимоненные верхушки тополей просвечивает небо.

И день тёплый прозрачный, и даже маки по дороге на ферму на краю поля расцвели.

И ромашки-космеи, и львиный зев, и подсолнухи, и помидоры, и на засохших грядках лежат, вцепившись хвостиками в жухлую ботву, огурцы-переростки.

А вот вечером за окном черным-черно. И всё тут. До апреля.

Но только какое там «время, вперёд», когда сплошное – время, постой!
mbla: (Default)
Я очень не люблю когда переводят время, и по вечерам становится рывком совсем темно. Но в октябре, по летнему времени, по утрам просыпаться трудней, чем в сентябре, что уж тут.

И даже когда не надо рано, когда едешь в девять по пробочной улице и удивляешься, что стада машин мирно бредут к водопою, – редко кто кого пихнёт или укусит, – светло, конечно, но в пасмурный день в воздухе ещё какая–то ночная тёмная память, и велосипеды навстречу с фонариками на руле.

Иногда автобус протискивается в тесную улицу, где слонам не место, где розы из палисадников лезут между прутьями оград.

Вот на такой улице из окна я увидела старика с котовьей переноской. Он шёл медленно, – седой, сутулый – он явно перешёл уже ту границу, за которой кончается беготня за автобусами, горные прогулки и прочие радости, требующие рывка, мощного усилия. Где та граница? Живёт человек и вдруг чего-то не может? Таня Бен как-то сказала, что старость – это болезни, выздоровел – и опять молодой...

Жизнь вообще чудовищно несправедлива, потому что плохо кончается, но если б люди исчезали полными сил – вдруг – рраз, и растаял как волшебница Бастинда, на которую вылили ведро воды – ушёл паром – и никаких хлопот, всё ж было б справедливей.

Мой автобус стоял, ждал чтоб встречный автобус повернул, заполнив собой улицу. На углу ветеринарная клиника, – конечно, старик туда и направлялся. Вот уже и кота в переноске я сумела разглядеть – вроде довольный кот усатый – сидел, на мир глядел. Авось, не по болезни в клинику шёл, а на прививку, или на осмотр.

Мы тронулись, когда старик стал медленно подниматься на крыльцо по ступеням.

Въехали на тоговую улицу Кламара,  и мне показали, как женщина  с седой чёлкой, с багетом подмышкой и с бумажным мешочком в руке, тем, в который заклыдывают в булочных круассаны, нажимает кнопки кодового замка, чтоб войти в подъезд. Я порадовалась за неё, что круассанов в её мешочке явно два, потом полюбовалась на студенческого вида мальчишку, уткнувшись в планшет переходящего улицу,.

По Брассансу Кламарский лес – мирная парковая роща, а наш Медонский – дебри, чащоба. Васька вечно это вспоминал.

Граница между соседними лесами не очень определённая, а по пути из Кламара в Медон через лес запросто удаётся не туда повернуть, хоть сто раз ходи, – Леший путает.
mbla: (Default)
Несмотря на полное отсутствие дождей, упорные маленькие-беленькие и такие же невелички-подберёзовички пробились. Ну, не тьма, как неделю назад, но вполне достаточно и на суп, и на жарёху, и в маринад.
Вдруг из лета сделалась осень. Нет, лес ещё совсем зелёный, но уже каштанчики лежат под каштанами, и мелкие зелёные яблочки под лесными яблонями. И не 20 с лишним градусов, а 15 днём, а уж ночью просто холодрыга.

Крепкая такая хрусткая яблочная осень. К тому же на нашей придворной ферме завёлся вид яблок со странным незапоминающимся названием. Danliri ? – нет, так произносится аэропорт в Дублине, или гавань – не помню – тридцать лет прошло – а пишется – ну, как всё по-ирландски пишется, так что истинное удовольствие владеющих кельтскими языками просить глупых иностранцев неизвестные им слова читать. Нет, как-то иначе называются эти сочные кислые яблоки – по моему спецзаказу такие выросли.

И ещё ослика на ферме для общей радости жизни завели – пасётся за магазином, где творог, сыр, молоко продают – ждёшь, пока самого свежего творога тебе вынесут, и на ослика любуешься. А ослик поел травы, а потом голову поднял – задумался – стоял – размышлял о вечности.

Мы сегодня на ферму из леса заехали, а темнеет нынче рано, так что на обратном пути проехали мимо косых лучей, падавших из-под облака на кукурузную стерню, и коровы уже шли домой с поля.

Твёрдые золотые лучи упирались в жёсткую стерню, выходя из-под тёмно-синей тучи.

Вот кому я завидую, так это Моне. Да что уж – всем этим ребятам-импрессионистам завидую, ну, кроме Ренуара с конфетной коробки.

Вроде как у них было право каждый вечер, каждый день глаза проглядывать. А я гляжу жалким зрителем, ничем отплатить не могу.
mbla: (Default)
Сентябрьское прохладное солнечное утро – плотное уверенное – ничего не обещает – и вправду, что ж ему обещать, кроме неминуемой зимы?

Но дома запах яблок мешается с запахом кофе, и проезжая мимо уходящей вверх вдоль каменной стены бывшего монастыря аллеи, мимо вишнёвого дерева, к которому весной, когда у меня впервые появился фотоаппарат, и я жадно пыталась ухватить за хвост всякий скользящий миг, мы с Васькой ездили снимать первое цветенье, – проезжая мимо, увидеть бегуна на аллее, подумать, что надо хоть раз выйти там из автобуса, чтоб пойти по ней и посмотреть, куда придёшь, – но ведь проезжаешь только по дороге на работу.

А потом, услышав по радио передачу с цитатами по-французски об отношении к природе древних римлян, выйти из автобуса, пройти мимо рынка, успеть заметить, как продавец берёт в руки огромную кисть золотистого зелёного винограда и протягивает её покупательнице, пройти мимо церкви, мимо которой тыщу раз хожено, заметить только что установленную табличку – 13 век, и даже что-то от него осталось, и заодно на той же табличке прочесть, где ещё в этом моём Вильжюифе, в смеси дешёвого безликого жилья и домиков с палисадниками, увидеть следы – не вчера люди тут поселились – и толкнуть калитку, и пройти через сад, где в половине десятого каких-то маленьких детей уже качают на качелях, и потом по улице мимо знакомой жимолости, и безжалостно оторвать мелкий цветок, чтоб понюхать, и подумать про жимолость в Дордони возле соседнего дома, и сразу увидеть быструю после дождей реку в конце нашей улице в деревне Гролежак, и ласточек – и дойти до офиса, следующей чашки кофе – и в очередной раз не поверить в смерть.
mbla: (Default)
Сегодня утром на автобусной остановке мужик с седым хвостиком держал за руку девчонку лет восьми, на него похожую и чертами, и выражением лица, – то ли юный дедушка, то ли не юный папа.

Он белый, а девчонка почти чёрная.

Всё-таки удивительно, как мир вечно бродит по синусоиде – туда-сюда обратно, тебе и мне приятно – такая загадка была напечатана в журнале «Мурзилка».

Коротко стриженые вместо растрёпанных и хвостатых...

Во втором романе Егора Грана (он же Егор Синявский) взрослые дети ругают распоясавшихся родителей предпенсионного возраста, когда те с танцев возвращаются среди ночи и нетрезвые, а некоторые ещё и подружек домой приводят. Родителям только и остаётся, что прятаться, да на тайные свидания ходить.

Пару дней назад я слышала по радио Салмана Рушди, который совсем не трудится быть политкорректным. Его про исламофобию спросили – как он к ней относится. И он ответил, обращаясь к корреспонденту – «ну, если вы мне скажете, что земля, к примеру, плоская, я вам скажу, что вы идиот.» И что сорок лет назад он ни за что бы не поверил, что в мире такое место займёт религия...

Поколения сменятся опять: «И не одно сокровище, быть может, минуя внуков, к правнукам уйдет; и снова скальд чужую песню сложит и, как свою, ее произнесет.»

И какой-нибудь следующий Сартр будет бегать голый по Парижу… Но это уже после нас… Увы!

Подошёл автобус, я ехала рано, к директорскому завтраку в 9, полусонно глядела в окно, злилась на полупробки, радио слушала, ленясь вытащить планшет – ещё одно усилие сонному человеку – рюкзак раскрыть, пошарить там, а отделений целых три…

И вдруг в небе я увидела – нет, не летающую тарелку, тарелке или там блюдцу я бы так не удивилась.

По небу – всё выше и выше плыл мусорный мешок, обычный чёрный мусорный мешок, явно надутый гелием, как воздушный шарик – я тянула шею, следила за ним – мусорный мешок, перетянутый тесёмкой.

Кто его надул и как?

И скрылся в облаках.

«Девочка плачет, шарик улетел». Нет, и плакать нечего, это большой чёрный мешок от нас с приветом – через тернии к звёздам!
 
mbla: (Default)
Последний неожиданно жаркий хвост лета с шуршаньем листьев по мостовой, с тёплым ветром, задувающим в открытую дверь аудитории, где я лекции читаю, скользит шелковистой тканью между пальцами.

Юлька сказала, что завтра по прогнозу последний жаркий день 2016-го, следующий уже будет только в 2017-ом.

Как каждую осень, цветут кое-какие каштаны – белыми свечками среди скукоженных после лета листьев – каштаны очень нестойкие.

Утром подросшие сорочата,  угловатые подростки, ещё не наевшие толстые белые бока, скакали по мостовой, гоняли пустую банку из-под кока-колы.

Девчонка с распущенными волосами и ранцем за плечами уходит вверх по дорожке, кажется, что в лес – наверняка, это попросту небольшой парк, и идёт она в школу. Я гляжу ей вслед из автобусного окна.

Если глядеть на мир через объектив, сколько ж наберётся за день кадров,– скользящих мгновенных, «остановленных в объективе аппарата».

Очень пышные в этом году сентябрьские тополя. И глицинии, как водится, цветут, а я всё бегу-бегу-бегу, и сливаются за автобусным окном тополиные кроны, набережные, – вдруг цапли на пруду торжественно-задумчивые зовут остановиться, – взлетают, и крылья их скользят по облакам, чуть смятым наморщенной водой.
mbla: (Default)
Бывают в Медоне чаячьи дни, – вдруг чайки на фонарях, на крыше четырёхэтажного дома через улицу, пустую в воскресенье утром под тёплым еле крапающим дождём.

Чайки мимо окон – не морские, конечно, – но пусть и мелкие, городские помойные – родственницы морским, и завернув за угол, мимо пирамидального тополя, вдруг оказываешься в Сен-Геноле, где сидят чайки на крыше рыбзавода, и хлещут волны в серые камни, и на коже соль, и нет деревьев, потому что не нанимались деревья терпеть зимние бури.

Но цветут ромашки с чайное блюдце – им соль только в радость, и ветер нипочём. И глядят на камни, на волны, на людей, на собак глазастые белые дома – и год, и два, и двадцать, – мою мелькнувшую вечность, – глядеть бы им подольше – помнить нас, узнавать, – якорями в мелькающем мимо окон, просыпающемся сквозь пальцы времени.

IMG_6938


IMG_6853

СЕН-ГЕНОЛЕ
«Пен-ар-бед» (по-бретонски) и «Финистер» (по-французски) – это «Конец земли».

Сейнеры, белые домики, синие ставни,
Гранитный маяк Сен-Геноле торчит из камней,
«Пен-ар-бед!» – чайки выкрикивают своенравно,
«Стой! – чайки предупреждают – Здесь – конец!»
Врут они, птицы морские. Не кончено это:
Врут, как горизонта растянутая дуга…

Знаю: за ней – чуть постаревшего Нового Света
Низкие и кленовые берега.
Там тоже белые домики (но не синие, а чёрные ставни),
И, повторяю,– от клёнов рыжие берега
В воду Атлантики серой уходят плавно,
Листва лихорадочной осени – янтарная курага.

И если ручную бурю выпустить из стакана –
Клёны, облетая, правдиво расскажут тебе про то,
Что вот там, за горизонтом, по ту сторону океана…
Но чайки и здесь предупреждают: «дальше – ничто!»
Врут они, птицы: где-то посреди – ещё Атлантида,
А за ней на скалистой, песчаной, серой земле,
За кормой отплывшего сейнера исчезает из вида
Угол Атлантики и Бискайи – Сен-Геноле.

июнь 2004, Бретань




IMG_4015
mbla: (Default)
Я, как известно, оптимист, – исторический и всякий прочий, – не верю ни в то, что мы вымрем от птичьего гриппа (или от какого другого), ни в то, что Путин при случае начнёт большую войну, ни в то, что Трампа могут выбрать. Ну, и во всём всегда ищу лазейку – а вдруг можно пролезть в какую-нибудь дырочку-щёлочку, и всё образуется. Вдруг есть какой-нибудь самый малюсенький выход, и вдруг случится не самое худшее. Логики никакой в этом нет – наверно, я просто внучка моей бабушки, не нашей самой любимой Бабани, а второй не очень-то любимой, – бабы Розы, в чьей комнате мы с Машкой жили после того, как родители в мои лет 12-13 обменяли двух девочек на один рояль, и наши кровати оттащили к Бабе Розе, а старинный рояль на колёсиках укатил к родителям.

Мне очень легко и нестрашно вспоминать советские нехватки – ну, хотя бы потому, что жила я в Ленинграде, откуда уехала в 1979-ом, до общего отсутствия еды, – и зимняя тоска по овощам обращалась в летнее щастье, когда в городе вырастали овощные ларьки, а потом арбузные загончики. Но вот квартирный вопрос, даже и не о коммуналке воспоминания, а попросту подумать о бедной бабе Розе – моей ровеснице, – она работала, каждое утро бодро делала зарядку, имела уйму друзей, – и вот не было у неё комнаты, две внучки – и всё тут, терпи…

Баба Роза наша, до самой смерти работавшая юрисконсультом в управлении торговли, обожавшая своих довольно многочисленных друзей и особенно семейство родственников своего мужа, давно умершего папиного отчима, – прилично относилась к советской власти. Нет, несправедливо будет утверждать, что она её любила, нет, конечно. Но в отличие от всех её друзей, относившихся к власти со здоровым интеллигентским омерзением, она старалась её скорей не замечать, а если не заметить было уж и вовсе невозможно, искать её действиям какие-нибудь невнятные полуоправдания-полуобъяснения.

Тут надо добавить, что баба Роза с отчимом вырастили не только папу, но и двоих сыновей бабы Розиной сестры, которую в 37-ом посадили, а мужа её расстреляли. Так что папин отчим, Зиновий Борисыч, воспитал троих мальчишек.

Вот я и думаю – ведь баба Роза старалась не то чтоб уж прямо оправдать, но хоть не заметить советской власти потому же, почему я всегда хватаюсь за любую соломинку – ну а вдруг да вывезет кривая коза.

И почему среди лета в парикмахерской, куда я зашла перед отъездом на море, где я сто лет как не только стригусь, но и высветляюсь этим нынче принятым способом – часть прядей красят, другую нет, и значит, проводишь в парикмахерской много времени, сижу и об этом думаю. За окном огромный бело-чёрный щен-качели, на котором верхом сидит какой-то человечий детёныш, и подмётки прохожих по асфальту стучат.

Лето всегда обещает, и может быть, когда пообещать ему нечего, обещанье ещё пронзительней, наполненное через край памятью, плещущей на голые ноги как вода из цинкового ведра, только что вытянутая из колодца ледяная вода...

А через полтора месяца в сентябре точно такой же день – с мягкой жарой, грудами помидор и первыми яблоками, – отзовётся не обещаньем, – подбитыми счетами, слезами.

Но пока скользит лето с еле слышным шорохом.

И огромный с ушами-фонтанчиками (так Васька звал собачьи уши, которые сначала подымаются вверх, но от середины уха ушиными хвостиками падают вниз), выпячивает в сторону парикмахерской гигантский чёрный нос и глядит неподвижно.

***

Пока я стриглась, в парикмахерскую вошла пара. Я не умею определять возраст – ну, 80+. Оба держались не очень твёрдо, но особенно мужик – заметно опирался на жену. Оба седые.

И лица – очень привлекательные – вот когда глядишь, и хочется кивнуть, улыбнуться, как знакомым, – ну, очевидно ж, что знакомы. Мужик – красавец! Огромная седая грива, её небось подстригать и пришли. Тёмные глаза.

Представляешь себе его десять лет назад, двадцать. Юным весёлым в шестидесятые. Не из самых юных людей 68-го…

Несправедливость жизни – как Машка говорит – человек живёт и портится, за совсем ведь мало времени, – раз и попортился...

Я подумала, – а ведь кто-то из них останется один, и совсем скоро.

Меня закончили стричь. Я забрала под вешалкой тележку, с которой в овощной хожу, и отправилась за арбузом и помидорами.

Выходя, я взглянула на мужика чуть пристальней, чем обычно смотришь на незнакомцев, и мы кивнули друг другу.
mbla: (Default)
Воскресным вечером пустые места на парковке, на ферме у магазинчика всего несколько машин и даже возле полей можно легко поставиться

«Народ нынче в поле» - но не такой уж многочисленный – в малиннике, на грядках с огурцами.

Вторая половина июля – самое каникулярное время. Пустые дороги, нечастые автобусы.

Не слишком жарко в поле – смородина, крыжовник, малина, - в прошлом году Юлька познакомила меня с вареньем ералаш – название-то какое! У нас, правда, не употребляли этого слова, у нас говорили «бидрюк». Как-то мама зашла в комнату, где всё было как обычно – непостеленые кровати, одежда не свисала с люстры только потому, что есть сила земного тяготения, и брошенное падает на пол, или в лучшем случае на стул.

Какой бардак – надо полагать, сказала мама – а я услышала «какой бидрюк».

– Что такое бидрюк?
– А то, что у нас дома

Ералаш – много крыжовника, много чёрной смородины, поменьше малины. Чёрная смородина на ферме почти кончилась, красная пошла в ход.

И малосольные огурцы по-васькиному – быстро-быстро – хвостики отрезал, огурчики залил кипятком, прибавил укропа с чесноком, да листьев дубовых и смородиновых, да соли здоровую горсть – и ешь через сутки, жуй, хрусти!

В нашем лесу под каштаном среди мохнатых опавших каштановых серёжек вдруг ястребиное перо – что делал у нас ястреб – нет же лугов поблизости – разве что поляна у пруда – над ней огромное небо с облаками – прослышал ястреб, что по соседству много неба, пролетел над лесом, обронил перо – я его подняла и в карман рубашки положила – в Васькиных рубашках, которые я таскаю, маленькие карманчики – а перья я ему всегда приносила, и сам он подбирал.

Запиваю малину молоком из чашки, на которой Катина фотка, – она на закатном пустом пляже почти позирует в нашем средиземноморском ежеавгустовском раю. А на другой чашке – Катя в траве в Дордони. Как отделяется фотка после смерти – вот она тут, и помню, как снимала, и вздохи где-то медлят эхом посреди коридора, где гуляет сквозной ветерок.

И Нюшенька глядит со стены в Нининой шляпе, жуёт пластиковую полоску, которой крышка к бутылке от воды крепится. На лапу ей несколько цветочков Нина бросила.
Да, в кеминге на озере Сетон – за стеной берёз не попала на фотку сладкая озёрная вода над жёлтым дном. Нюшенькино последнее лето.

В лесу Рамбуйе первые подберёзовики, и у входа в лес возле заросшей травяной дорожки, тонущей в цветущих лиловыми кистями кустах без названия, как водится, пасутся рыжие мохнатые коровы. Одна лежала вся в блестящей густой шерсти, жевала нежными губами траву, мокрый нос сиял, и расставлены громадные рога – ночью на них катящуюся кубарем луну ловить.

Жужжит лето. Тянутся до окон первых этажей пригородные мальвы возле многоквартирных городских домов.

Лето-не лето, – всё равно люди умирают, болеют неизлечимо, погибают бессмысленно...

Кто-нибудь через сто лет поглядит на наши облака. Это утешает?

Вчера из головы не уходило мельком в последних известиях услышанное про погибших в Кабуле.

Все привыкли к тому, что там убивают. Не Ницца. Сел в самолёт, через сколько-то там часов в Кабуле... Привыкли? Ну, как мы привыкли жить, зная, что человек смертен? Я – человек, значит – я... Так что ли?

Вроде бы в одной французской лаборатории нашли лекарство, по крайней мере у мышей, останавливающее рассеянный склероз.

Утром слышала по радио интервью с капитаном кораблика, который курсирует в море, подбирая беженцев. Они спасли больше 1800 человек. Интернациональная команда: капитан француз, помощник из Гондураса, и ещё двое – хорват и украинец. Общий язык английский. Не дослушала, увы, батарейки в приёмнике кончились.

Наверно, нет другого вида живых существ, где был бы такой разброс между отдельными особями – одни спасают, другие губят, одни находят средства от болезней, совершают великие открытия, пишут картины, другие...

Так оно всегда было и, надо полагать, всегда и будет...

Лето. Сегодня тёплый дождик небось прольётся. А я пойду поплаваю – авось петух мне что-нибудь по дороге прокричит, и точно я встречусь с сияющим олеандром в чужом саду.
mbla: (Default)
Я лениво ждала автобуса на остановке напротив леса – прям скажем, тепло на улице, и солнце поутру ринулось в окно, только сверху прикрытое шторой, – теплооооо слишком, чтоб штору до конца задёргивать, так что сонно мне было – приятно ль просыпаться до будильника после шести часов сна?

На аллее вдоль леса целеустремлённая сорока возилась с не очень тонким прутом раз в десять сороки длинней – прям скажем, с целой сухой веткой. Ухватить ветку было непросто, но почему-то сороке очень было нужно. В конце концов, она преуспела – взлетела с прутом наперевес, но как-то она всё ж неловко этот прут взяла, так что он перекосился, сорока налету накренилась и его выпустила – прут упал на мостовую поблизости от края аллеи. Сорока приземлилась рядом с ним, схватила его, потащила, припрыгивая, обратно на аллею, и тут на улице появилась машина. Сорока выпустила прут и отлетела на аллею без него.

Ещё несколько машин проехали – прут лежал на мостовой, сорока прыгала по краю аллеи, чем-то своим сорочьим вроде как занимаясь.

Улица опять опустела – каникулы, машин и автобусов немного.

Сорока вернулась за прутом, схватила его и вприпрыжку с усилием оттащила на аллею.

Попрыгала рядом, примерилась, ухватила примерно посредине – перелетела с громадным прутом через улицу и скрылась с ним в густой липовой кроне.

Умела б она говорить по-человечьи, или я по-сорочьи, могла б она меня попросить прут через дорогу перенести. И объяснила б заодно, что она собралась делать с таким громадным прутищем на липе в середине лета...
mbla: (Default)
В субботу мы сидели с Альбиром на улице Реомюр – за столиком перед бубличной – их в последнее время в Париже расплодилось немало – бублики-бэйгелы всякие – хоть простые, хоть с луком, хоть с тмином – на радость едокам их разрезают вдоль и между кольцами упихивают всякое-якое по выбору, – моцареллу, маринованные перцы, сушёные помидоры. Только бублики плохо приспособлены, чтоб удерживать столько всего, и их содержимое хлопается на летние штаны, оставляя на них жирные плохо отстирывающиеся нынешними экологическими бесфосфатными порошками пятна.

Напротив нас посреди улицы бульварчик, а там благоустроенный чистенький общественный сортир, из тех, у которых дверь волшебно открывается, когда монетку опустишь. За бубликами с кофе отправилась я, оставив Альбира за столиком глазеть по сторонам. Когда я вернулась, он обратил моё внимание на молодого человека и длинноволосую девицу, которые паслись у двери в сортир, почему-то сверяясь с картой. Им явно не терпелось, даже монеткой по двери девица постучала.

Альбир сообщил мне, что сортир занят, что туда зашли блядь с клиентом.

Мы были в двух шагах от блядской улицы Сен-Дени, так что вроде ничего невозможного в этом не было, хотя я и не поверила, сказав Альбиру, что у блядей есть хоть что ли машинка какая-никакая, если уж нету собственной квартиры, чтоб клиентов водить.

Однако дверь сортира оставалась запертой, а молодой человек с девушкой всё продолжали возле неё топтаться, всё глядя в карту. Чем дольше дверь не открывалась, тем меньше было шансов на посрамление Альбира с его уверенностью, что общественный сортир – вполне достойное место для блядских встреч.

Я только никак не могла понять, почему молодые люди, которым не утерпеть, не могут воспользоваться сортиром нашей бубличной.

Пока мы с удовольствием ели бублики, и я вываливала на штаны масляные сушёные помидоры, дверь сортира наконец открылась – оттуда вывалился противного вида клочковатый молодой человек и симпатичная чёрная девчонка в облегающих пёстрых штанах, как я люблю, только не в такую жару, – они, не попрощавшись, разбежались в разные стороны, – пришлось мне признать Альбирью правоту. Но загадочность ситуации только усугубилась – наши молодые люди вовсе не ринулись с боем брать сортир, они продолжали стоять перед дверью и глядеть в карту.


И тут меня осенило. Я уже слышала от Кольки, что в музее Холокоста висит объявление, призывающее посетителей не искать там покемонов, и видела картинку, на которой толпа искателей бредёт по обочине хайвэя, а машины остановились, не зная, чего делать-то.

«Покемонов они ищут» – воскликнула я. Покемон? Кто это такой? Баклажан? Кабачок ? Покемон?

Рекламы с плюшевыми зайцами – как же человечество легко отвлечь... Развлечь, занять. Может быть, явится в красивой фарфорой тарелке, в блюдце с голубой каёмкой, Вася с Марса, подбросит штук сто мокепонов – или тыщу – вот вам и общее дело, и объединяющая идеология – все на поиска монопеков!

June 2017

S M T W T F S
    123
456 7 8 910
1112 1314 15 1617
181920 21 22 2324
252627282930 

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jun. 29th, 2017 05:34 am
Powered by Dreamwidth Studios