mbla: (Default)
Декабрьская Бретань 4

31 декабря утром я в последний раз вышла на балкон - огорчиться, что не судьба гулять в тумане. Мы выпили кофе, покидали барахло в машину и отправились в Париж - мимо заиндевелых полей, заиндевелых деревьев...

IMG_6126



IMG_6135



IMG_6136



IMG_6140
Read more... )
mbla: (Default)
Декабрьская Бретань 2

На третий день мы с Бегемотом и с Таней шли по приморской тропе километрах в 40 от дома, за городком Пэмполь, где устричные отмели. По большей части тропа там очень высоко над морем, но один раз ныряет вниз, на маленький пляж в выемке между двумя мысами.

День был солнечный и ледяной. Мы издали заметили этот пляжик - как тропа спускается, нам в густых колючих кустах было не видно, но зато как на ладони оказалась крутейшая деревянная лестница без перил - по ней тропа поднималась на следующий мыс. Совершенно замёрзшие сверкающие ступени вверх по почти, казалось, отвесному склону.

Мы испугались, что в попытке подняться, кубарем покатимся назад, так что решили отойти от моря и обойти страшную лестницу.

Места там совсем деревенские - чуть отойдёшь, - поля, деревушки, перелески...

Встретили пасущихся лошадей в попонах. Прошли краем деревни, опять вернулись к морю.

Нам повстречался немолодой мужик не с каким-то там жалким покупным дроном, а с ярко красным самолётом с электронным управлением. Мы спросили, самодельный ли самолёт, и мужик даже удивился вопросу - конечно!

А потом мы рты разинули - самолётик этот, взлетев, пустился во все тяжкие - мёртвые петли выделывал, перевороты всяческие, - глаз не оторвать. А мужик пожаловался, что ветра нет - то ли дело за пару дней до того - все фокусы на ветру самолётишко умеет без мотора - ну, да, это как яхта - прекрасна, когда под парусом идёт.

У Тани самолёт вызвал всяческие опасения - больно он громко стрекотал, - как стадо кузнечиков, - мы пошли дальше, а он за нами по воздуху гнался, над нами.

На обратном пути мы всё ж вышли к ледяной лестнице и благополучно по ней спустились к воде, а поднялись на другую сторону бухточки по обычной глинистой тропе в зарослях щавеля по обочине - набрали его и в Париж потом увезли, и суп был отличнейший, густой и кислый.

Возле мы лестницы встретили людей, которые по ней, между прочим, поднялись, и ничего, не скатились кубарем...

IMG_5932



IMG_5934



IMG_5935


Read more... )
mbla: (Default)
Декабрьская Бретань 1

Другая приморская тропа километрах в 25-ти от дома. На этот раз людная. Это берег розового гранита. В авусте тут, кажется, чуть не единственное место в Бретани, где много народу. И в декабре народ был.

Я, кстати, с удивлением узнала, что Бретань - вполне популярное рождественское направление, и чтоб снять дом, нужно потратить некоторое время на поиски. Дело в том, что в Бретани практически не бывает минусовых температур. И в декабре обычно 8-10 градусов, и не так уж часты дожди. Недаром пальмы тут процветают.


Мимоза как в феврале на Лазурном берегу. Только тут редко встретишь мимозовое дерево, а на Лазурном берегу мимозовые леса.

IMG_5773



IMG_5783



IMG_5784



Read more... )
mbla: (Default)
О роли бретонского языка в жизни человечества

Лавры товарища Сталина в языкознании не дают мне покоя.

Название моего любимого департамента в Бретани – по-французски Finistère – конец земли. Ну, там и вправду земле конец – аж до Америки за Атлантикой.

По-бретонски этот департамент называется Penn ar Bed. Ar – артикль, Bed – земля. Pen – конечно же, конец – названия мысов в Бретани очень часто начинаются со слова pen – один из прекраснейших мысов – Penhir.

Так можно ли сомневаться в том, что бретонцы, конечно же они, обогатили нас словом пенис!

О свинcтвах

Вчера я видела фотографию сфинксов под снегом, и не с детства родных свинствов, которые у Академии художеств на набережной каждую ленинградскую зиму, а то и осень, и весну – выстаивают хоть под вьюгой, хоть под ленивым толстым снегопадом, и на спинах, на шапках на лапах у них нарастают небольшие сугробы.

Нет, это были не украденные европейцами сфинксы на родине – в Египте. И в подписи под фотографией утверждалось, что снега там не было 122 года.

И тут я задумалась – за свою сфинксовую долгую жизнь, почти бесконечную в сравнении с нашей, сколько ж раз видели они снег? Машка, правда, предположила, что они уж позабыли, что к ним давно пришёл немецкий доктор – трудно ж вечно жить и всё помнить.

Но я верю в сфинксов – захотели б, рассказали б нам и про снег, и много-ещё-про-что, но что им с нами, с букашками разговаривать?
mbla: (Default)
IMG_6085

ЁЛКА НА ПЛЯЖЕ

...Ну а если опять пересечь Бретань и на Ламанш вернуться,
Миновать меловые скалы Дьепа
с вертикальными чёрточками яхтных мачт... Или
Всё идти да идти, огибая залив – песчаное блюдце,
И вдруг наткнуться
На разукрашенную ёлку над бескрайным пляжем в Довиле!

Беззвучно позвякивает под ветром серебряная канитель.
(Самое важное, чтобы её тут на берегу, а не в комнате видели),
А шпиль церквушки – подобье стеклянной игрушки
чёрной графикой на небе выделен,
И уступы колокольни пирамидальны, как эта нелепая ель.

Вот потому и строки строятся из неожиданностей,
как внезапное головокруженье,
Или – если вдруг плющом покроется ржавеющий водосток...
Только всё неуместное ставит на место воображенье
И выстраивает стихотворенье,
А то, что «положено» – просто пустой бумажный листок

1 марта 2011

IMG_6088

Когда-то мы видели ёлку на пляже в Довиле, - в рождественские каникулы невыносимо захотелось на море, и мы поехали на ближайший к Парижу огромный пляжище. Я не помню, в каком году это было - за много лет до стиха. У меня тогда и аппарата-то не было, ёлка осталась не снятой.

А стих родился из разговора, - нащупывали тему, как водится, и вот вспомнили про ту ёлку. Мы тогда на неё набрели почти уже в набегающих сумерках, день был не очень солнечный, дождик от ветра покачивался.

Ну, а эта ёлка как раз в Бретани. На берегу розового гранита. На краю городка Трегастель.
mbla: (Default)


Ну что – как-то не верится, что для человечества 2017-ый будет хорошим годом…

***

Но, выражаясь красиво, как друг Аркадий: люди будут любить людей и собак, кошек и лошадей, и прекраснейших осликов, тереться носами, пятки друг другу пожимать, будут выращивать помидоры и спасать бездомных собак, потерявшихся тюленят, попавших в беду сов; научатся лечить ещё какие-нибудь ужасные болезни, будут писать стихи и доказывать теоремы, строить удивительные информатические системы и прекрасные мосты, лечить и учить, слушать музыку, спасать беженцев, горевать, терять, рожать детей…

Так что – приходите – коты, собаки, коровы, медведи и слоны, глядите, игрушечные волки, страшными глазами…

А белого и пушистого мы не пустим! Пусть даже и не подкрадывается незаметно!

Всем нам – удачи!

mbla: (Default)
Вчера иней на траве – хоть на телефонном термометре, который, впрочем, работает только, когда связь есть, красная температурная палочка, в 10 утра жалко тянувшая хвостик над отметкой ноль – ну, +2, для честности, поднялась в середине дня аж до девяти. А иней в тени под соснами не растаял.

Вчера мы попали в заросли тёрна – на верхотуре над морем вдоль травяной дорожки. Вот тёрн совсем не такой, как летом, – замшелые колючие ветки топырятся во все стороны – их время настанет – февраль, март? Тёрн рано цветёт.

На мысу на высоте – ну, небоскрёба, – загадочное объявление на железном щите: «Купаться запрещено».

Видимо, если кто сиганёт со скалы вниз, дык сам виноват.

А на зелёной заиндевелой дорожке – в неё кое-где вдавлены следы от копыт, – бормоталось Скоттовское Васькино:

«Лишь грубо бьют среди камней копыта лошади моей…» – хоть там лето, а не нынешняя зима.

Впрочем, зимой на деревенских дорогах, мимо капустных полей, – даже если изгороди и не встречаются, всё равно вспоминаю, как Джейн впервые встретила мистера Рочестера – не-помню-как-лошадь звали, а собаку, чёрного ньюфа, звали Пилотом. Месрор? Проверять лень. Что интересного гуглить.

Рождество с Новым годом здешние рыбаки празднуют, конечно, но никаких тебе кокетливых украшений, ярмарочных базаров, сверкающих ёлок – в церквях вертепы, а на улицах изредка встрёпанные ёлки, и ветер качает гирлянды.
Позванивают ракушки, которые тут вместо ёлочных украшений.

Местные все ракушки, не те, что Сильвия Плат видела на базарчике у мыса Ра.

«А из мелких ракушек мы делаем
куколок, бусы и сказочные морские существа.
Но эти ракушки не отсюда,
не из Залива Утопленников,
они с другого конца света,
Из тропических синих морей.
Мы там никогда не бывали...
Покупайте блины, ешьте скорей,
пока не остыли от ветра...»


Я-то летом думала, поднимая их на пляже с песка и удерживаясь от того, чтоб не сунуть в карман – а зачем на некоторых ракушных створках ряды дырочек – теперь-то поняла – да чтоб игрушки вешать!

И сегодня, когда стало так тепло, как бывало в марте на лыжах на Карельском, когда мы раздевались и сооружали из лыж шезлонг – или даже ещё теплей – я с чистой совестью, пружиня и слегка проваливаясь во влажный песок, глаза проглядывала, смотря под ноги, – с чистой совестью поднимала и укладывала в карман те ракушки, что с дырками, – врождёнными, или благоприобретёнными, – всё ж море крутит жернова, легко ль пустой ракушке сопротивляться и оставаться целой после смерти ракушечного жителя?
mbla: (Default)
Наш хозяин, увидев Таню, совсем сейчас не белую, а решительно серую, задумчиво пробормотал: а у меня шесть овечек живёт, чёрных, совсем маленьких, они меньше собак.

- Вы их стрижёте?

« - Ты скажи, барашек наш,
Сколько шерсти ты нам дашь?

- Не стриги меня пока.
Дам я шерсти три мешка:

Один мешок -
Хозяину,
Другой мешок -
Хозяйке,

А третий - детям маленьким
На тёплые фуфайки.»

- Раз в году стригу, и шерсть состригается цельным куском, будто пальто снимается. Но вообще-то шерсть – это ерунда, на самом деле, они на меня работают. Я гектар земли купил, и либо надо было трактор заводить, ездить, подстригать, – такая морока, либо пустить овец.

Я не стала спрашивать, зачем ему этот гектар, с которого надо срезать траву.

- И они такие славные, и так мне радуются. Я захожу к ним, и они сразу: бееее.

«Беее» он произнёс таким же нежным тонким голосом, как Бенини в «Ночи на земле», когда он рассказывает про любимую овечку Луизу, у которой помимо прочих достоинств, был ещё и ангельский голосок.

-Потом, конечно, успокаиваются.

- А собак у меня нет, у меня, кроме овец, коты – четыре кота.

...

Зимних бурь нам, похоже, не достанется, – слабый ветер с берега.

Вовсю цветёт колючий дрок. И розы цветут, и ноготки. И даже гвоздики-хлопушки.
И некоторые безумные гортензии – среди засохших цветов попадаются совсем живые.

Деревья всё больше хвойные, и неувядающая ежевика цепляется за штаны, и отчаянно зелёная трава, и бездна щавеля.

И встретили огромную, всю в жёлтой цыплячести мимозу – такую же, как в мимозовых лесах на Средиземном море.

Бретань зимой на взгляд не так уж отличается от летней. Только вот папоротники рыжие. И холодно.

По приморской тропе прямо от дома вверх-вниз дошли до деревни Сен-Мишель-на-Гальке. Там огромная тёмная церковь нависает над пляжем, возле неё просоленное кладбище над морем. Памятник погибшим : 18 человек в первую мировую, 10 во вторую.

В церкви, как водится в Рождество, – вертеп. В незаметном уголке, что положено – ясли, вол, осёл, младенец... А вообще-то в вертепе идёт бретонская жизнь, – народ танцует хороводом, взявшись за руки, дети бегают, на столе блины горкой на тарелке. Ну вот, как на кальверах пятнадцатого века – соседи деревенского скульптора, и рыбацкие шляпы напялены на головы римских солдат, так и в этом вертепе родное автору прошлое. Куда ж без блинов?

На тропе видели табличку: святой Ив, священник в Тердрезе, в той деревне, где мы живём, родившийся в 1253-ем и умерший в 1303-ем году, имел обыкновение приходить сюда, чтоб полежать тут, подремать, подумать, слушая чаек и волны. Защищал обездоленных этот покровитель бретонцев, и вот любил здесь в свободную минуту поваляться на траве высоко над морем. Значит, и тогда тропа из Тердреза в Сен-Мишель-на-гальке здесь проходила.

На крошечном деревенском рынке устрицы – ну, как персики из сада не довезти до города, так же и устрицы до Парижа доезжают уже не такие... И в супермаркете тоже продают устрицы из соседней деревни...

Ночью +2, днём аж + 8.

И вечером розовое море прямо под балконом, глядящим на запад, – прилив.
mbla: (Default)
Сегодня мы вшестером (Бегемот, Галка, Славка, галкославкин ванкуверский друг Юрка, Таня и я) отправились до субботы в Бретань, - не в нашу летнюю атлантическую, а на Ламанш.

Приехали в полной тьме, хоть темнеет на целый час, кажется, позже, чем в Париже. В пять мы ещё ехали под огромным медленно густеющим небом, по которому постепенно расплывались облака, оставляя кокетливые розовые хвосты.

К семи мы добрались до деревни и, заблудились в кривых улочках, где темноту не пробивал свет отдельных окошек и подмигиванье редких ёлочных гирлянд.

Холодно, казалось, было до хруста в этой тьме.

В отчаянье (наш GPS не знал тупика, по которому прописан дом) мы позвонили хозяину, и он приехал нас встречать к тёмной церкви, протянувшей шпиль к россыпи толстых спелых звёзд.

Поехали за ним, раза три повернули и оказались в нужном тупике.

Дом на обрыве, а внизу море шевелится и разговаривает.

Но даже я поняла, что в восемь вечера, зимней ночью, к нему с обрыва в свете телефона можно тропинку не найти. Так что я его выходила слушать на балкон из дома, где на полную мощность мы включили все батареи и зажгли камин.
mbla: (Default)
Бывают в Медоне чаячьи дни, – вдруг чайки на фонарях, на крыше четырёхэтажного дома через улицу, пустую в воскресенье утром под тёплым еле крапающим дождём.

Чайки мимо окон – не морские, конечно, – но пусть и мелкие, городские помойные – родственницы морским, и завернув за угол, мимо пирамидального тополя, вдруг оказываешься в Сен-Геноле, где сидят чайки на крыше рыбзавода, и хлещут волны в серые камни, и на коже соль, и нет деревьев, потому что не нанимались деревья терпеть зимние бури.

Но цветут ромашки с чайное блюдце – им соль только в радость, и ветер нипочём. И глядят на камни, на волны, на людей, на собак глазастые белые дома – и год, и два, и двадцать, – мою мелькнувшую вечность, – глядеть бы им подольше – помнить нас, узнавать, – якорями в мелькающем мимо окон, просыпающемся сквозь пальцы времени.

IMG_6938


IMG_6853

СЕН-ГЕНОЛЕ
«Пен-ар-бед» (по-бретонски) и «Финистер» (по-французски) – это «Конец земли».

Сейнеры, белые домики, синие ставни,
Гранитный маяк Сен-Геноле торчит из камней,
«Пен-ар-бед!» – чайки выкрикивают своенравно,
«Стой! – чайки предупреждают – Здесь – конец!»
Врут они, птицы морские. Не кончено это:
Врут, как горизонта растянутая дуга…

Знаю: за ней – чуть постаревшего Нового Света
Низкие и кленовые берега.
Там тоже белые домики (но не синие, а чёрные ставни),
И, повторяю,– от клёнов рыжие берега
В воду Атлантики серой уходят плавно,
Листва лихорадочной осени – янтарная курага.

И если ручную бурю выпустить из стакана –
Клёны, облетая, правдиво расскажут тебе про то,
Что вот там, за горизонтом, по ту сторону океана…
Но чайки и здесь предупреждают: «дальше – ничто!»
Врут они, птицы: где-то посреди – ещё Атлантида,
А за ней на скалистой, песчаной, серой земле,
За кормой отплывшего сейнера исчезает из вида
Угол Атлантики и Бискайи – Сен-Геноле.

июнь 2004, Бретань




IMG_4015
mbla: (Default)
Есть тут бухта поблизости, где на скальных стенах письмена – море хочет что-то нам сказать, как Лемовский Океан, – только вот не умеет.

Плывёшь вдоль берега, и смотрят на тебя розовые, испещрённые древними письменами камни – скалы изрезанные, изрубленные, дырявые гротами, вверх карабкаются агавы, выпускают в небо стрелы, на верхушках скал сосны – а пониже вдруг плоские совсем глядят прямо в море исписанные плиты…

Только никто эти Розетские камни не читает. Столько лет море о скалы что-то нам силится сказать! Вот оно – послание.

И так неприятно думать, что через миллион лет, как говорят, не будет больше Средиземного моря. Может, конечно, миллион я придумала из головы – мне что миллион, что миллиард, что пятьсот тысяч – всё почти едино.

Слышала вот недавно геолога, который рассказывал про то, что сейчас собирают образцы льда с ледников под Монбланом, которые когда-нибудь растают, а в этом льду заключены сведения – о ледниковом периоде, о минералах…

Выветренные лица на бретонских кальверах – солёный ветер бьёт по ним сколько уже сотен лет…

Ползёт жучище огромный у нас возле двери, я его схватила, и он уцепился за мою руку своими шестью ногами, и не хотел идти на безопасный куст.

Как же хочется пожелать вечности всему, что любишь – старым камням, морю, и чтоб всегда сойки с белками по роще скакали, и жук бы, жужжа, вечером прилетал…
mbla: (Default)
К сожалению, всё же мало нам о них известно – непростое дело святых коллекционировать. Только некоторые церкви сообщают нам важную информацию, а всякие прочие другие помалкивают.

Зашли мы в богом не забытой деревне Poullan-sur-mer неподалёку от города Douarnenez в очень стройную церковь святого Годуана – и там на стенке прямым текстом написано – ничего не знаем мы о нашем покровителе, наверно, скромный был хороший человек, тихо-мирно жил, не обижал никого…

В огромном соборе в маленькой деревне Guimiliau узнала я чуть-чуть о святом Лоране. Жил он в Древнем Риме. И как с многими другими первыми христианами, поступили с ним сурово – отправили его на гриль – зажаривать. Лорану не захотелось пропадать бессмысленно: уж если его жарят, дык пусть тогда и съедят. С пользой. Ну а чтоб съели, надо ж как следует зажариться, так что попросил он, чтоб его перевернули с живота на спину, и тогда выйдет неплохое жаркое, – ему всё равно пропадать, а император хотя
бы вкусно пообедает!

***

Одного из любимых бретонских святых зовут Медар, и о нём известно мало что, кроме того, что человек он был славный, сочувствовал чужим несчастьям, бедным помогал и однажды ещё в детстве незнакомому человеку, у которого погиб конь, отдал взамен отцовскую лошадь.

Отец, понятно, не очень обрадовался и захотел сына примерно наказать – возможно, отрезать голову – это у них тогда частое было наказание – быстро, удобно, да и голова – не самая нужная часть туловища. Машка вон предположила, что у каждого на кухне хранился инструмент – головорез.

Привести в исполнение справедливое наказание отцу помешал страшный ливень – кто ж отправляется под дождём на поиски сына, чтоб голову ему срубить.

И тут Медар неожиданно вернулся домой – и удивительное дело – был он до нитки сух. Ну, тут уж отец понял, что сын его угоден богу, и совершенно недолжно поэтому отрезать ему голову. Дальше жизнь доброго Медара потекла без особых происшествий.

Надеюсь, что в будущем году я сумею пополнить коллекцию, но пока – всё.

IMG_3982



IMG_3881

Read more... )
mbla: (Default)
В противовес международным новостям

IMG_4069



IMG_3953

Read more... )
mbla: (Default)
Бретонские пасмурные картинки для охлаждения


IMG_3913

Read more... )
mbla: (Default)
В церкви бретонской деревни с удивительным названием Saint Juch я решительно ничего не узнала про святого Юха, но зато ознакомилась с довольно любопытной историей.

На звоннице там, естественно, колокол – один – но большой представительный, надо думать, звонкий (при нас не звонил). Этот здоровенный колокол в церковь доставил на своём горбу один местный мужик. В общем-то очень недавно дело было, в совершенно вчерашнем 16-ом веке. Умаялся – тяжеленный колокол по дороге поди дотащи! Пот утирает, пыхтит. И вдруг навстречу ему крайне благообразный приличный чёрт. Улыбается, помощь свою чертовскую предлагает, причём довольно-таки бескорыстно. Всего-то и хочет, чтоб портрет его в церкви висел.

Ну что мужику стоит – ещё про душу бессмертную, может, и подумал бы он прежде, чем чертям отдавать, а уж портрет в церкви – жалко что ль для услужливого чёрта.

***

В церкви Сен-Юха стоит очень странная скульптурная группа – большая, на видном месте. Некто попирает довольно крупное существо. Когда я издали её увидела, подумала, как всегда думаю, увидев попирающего и попираемого, – ну конечно, святой Георгий дракошу мучит – «вынимает копиё, тычет змея в жопиё».

Ан нет – оказался святой Михаил, попирающий того самого бесхитростного чёрта – и рога у него бычиные, и ухи у него свиные, и копыта лошадиные. Чистая всё ложь! Вот так и верь людям... А ведь чёрт помог, колокол тяжеленный допёр на спине...
mbla: (Default)
А в Париже оказалось столь жданное лето. Не было ни гроша – ну, может, и не алтын, не такая уж жара, вполне терпимо. Но лето с острым запахом чуть плавящихся по краям цветов, горячим асфальтом, заросшими тополями – аж такие вот капустные тополиные закрученные торчат в небо удлинённые кочаны.

И липы доцветают. И розы вовсю цветут. Пол лета прошло – слизнула языком корова – мои любимые бело-рыжие упитанные аккуратные, и сразу видишь, что молочные коровки, не бедолаги-бычки. Эти хоть короткий коровий век проживут, пожуют ароматное сено, траву на лугу, помычат в радость, побегают, радостно вскидывая все четыре коровьих ноги. Кстати, впервые в Бретани мы купили в обычном соседнем супермаркете сырое непастеризованное молоко. До сих пор в супермаркетах я сырое встречала только в горах. А горная трава куда вкусней, чем на нашей ферме. И бретонская, как оказалось, ничуть не хуже горной – тягучее с нежным коровьим духом жирнющее молоко.

Еду в автобусе под липами, и в дверь врывается на остановках липовый дух.

В такой день мы с Васькой в его последнее лето сидели неподалёку от дома у чужого подъезда под отцветшей весной сакурой в полугустой тени, а рядом метроном – костяшки домино стучали у армянских жителей Медона, которые летом по вечерам вылезали за столик, как на завалинку, – и всегда отдельно в майках мужики, отдельно тётки. Мужики в карты, или в домино, тётки языками зацепляются.

Лето, и в этом году в Дордони, где липы зацвели чуть не на месяц раньше, чем в Париже, я впервые услышала, как громко липа жужжит –жужжит густым шмелиным басом.

Сидишь в своей шкуре, или бежишь, бьёшься всеми лапами, коллекционируешь минуты – кап-кап – минуты в пейзаже... Кап-кап – от шестнадцатилетних прогулок по Ленинграду со сладкой предвкушающей тоской и на языке «кому ты нужен кроме родителей» – кап-кап в сегодня – в подпарижский солнечный вечер – мимо леса из автобусного окна, мимо леса, где со всеми моими собаками – тяфф!
mbla: (Default)
Как и все люди, для которых утро добрым не бывает, и раннее вставание портит предшествующий вечер, оказавшись вдруг солнечным летним утром по необходимости не в постели, я глазела в окно машины, пока Бегемот вёз меня в Кемпер на вокзал – свет не ближний – 74 километра, – откуда я поехала в Париж на два дня раньше прочих, - чтоб успеть на совет по переводу третьекурсников на четвёртый курс, на мастерскую программу.

Глазела и вполне тривиально думала: раннее утро, когда из-за холма вдруг вылезает жизнерадостное солнце, а в лощинах, во впадинах, в локтевых изгибах холмов лежит тонкий прозрачный туман, раннее это утро прекрасно.

И последний взгляд на море, изогнувшееся на выезде с нашего полуострова заливом Дуарноне, аккуратно налитое в огромную чашку, и берег его удерживает, чтоб не расплескалось. Деревню какую проедешь – там и улица Полуострова непременно найдётся. А если деревня со стороны открытого моря, где между нами и Америкой только тонны и километры воды, так и улица вдоль просоленных песчаных дюн, поросших ромашками, так и называется – Океанская.

Вчера на байдарке – лето очень холодное – даже в солнечный день по спине леденящий холодок – море плескалось вокруг, иногда перехлёстывая через край пластиковой лодочки с дыркой в днище, чтоб вода не задерживалась. Я даже не знаю, когда море ближе – с ластомаской – вчера открыла сезон, чуть поджимаясь от максимум двадцатиградусной воды, – или в байдарке, где море плещет в борта.

Впрочем, море здесь всюду дышит рядом, отзывается – хоть гулом, хоть шипеньем, хоть зеленью, хоть синевой.

А удивительно, что ведь живём мы в этой такой дырявой жизни, – сплошные дыры, –изредка чуть приштопанные, просвечивают, – а всё ж плывём вон на байдарке, радуемся чему-то, планы строим – всё более короткие. Живучие мы, родственные млекопитающие – человеки, собаки, кошки...

Гриша тут, кстати, душу загубила, землеройскую, – в гостиной вечером неожиданно на полу обнаружилась окровавленная землеройская голова.

На перекрёстке в деревне мы видели машину, которая везла свинюшек, – между прутьев вытарчивали головы с пятаками, розовые треугольные ухи...

Вряд ли их везли в хорошее место, хоть и хотелось уговорить себя, что никогда не знаешь наверняка – может, просто продают их на соседнюю ферму...

Машка справедливо сказала: «вот они истинные святые – свинки, коровки – жизнь отдают нам без возражений, и доверяют при этом».

И правда – наши здешние хозяева держат кроликов – почти на свободе – у них здоровенная поляна – рой-гуляй-играй.

А потом едят. Мари-Этьен печально сказала: «до чего забавно смотреть, как они играют. Так неловко потом их убивать, но тогда что ж, вегетарианцами становиться?»

Святые доверчивые свинки, коровки,козы... Всех любящие собаки...

Море дышит, переливается – зелёное синее живое...

June 2017

S M T W T F S
    123
456 7 8 910
1112 1314 15 1617
181920 21 22 2324
252627282930 

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jun. 27th, 2017 07:07 pm
Powered by Dreamwidth Studios