mbla: (Default)
На рынке в том магазине, где я покупала оливу, всё тот же мужик с ласковым голосом и сочувственной улыбкой, – не продавец, а добрый знакомый, которому очень приятно с высоты своего опыта сказать утешительное, заверил меня, что оливы не горят!

Кто бы подумать мог, что они разделяют это свойство с рукописями!

– Если корни остались, значит, будет жить! Вы не представляете, какие оливы живучие. А что не растёт – дык, знаете, как они медленно растут. Олива – тут он показал руками рост примерно мне по плечо – такие они в 120 лет.

Похоже, что не судьба мне увидеть Васькину оливу, когда ростом она станет мне хотя бы по колено.
Что ж – будущим летом, когда закончатся восстановительные лесные работы, надо будет посадить рядом с нашей упорной малюткой деревце по грудь, чтоб оно часовым стояло!

Пусть растёт олива – тянется в будущее и она запиской в бутылке, как плывёт туда написанное Васькой, не востребованное сейчас – верю, что доплывёт, а что ж мне ещё остаётся? И даже я зачем-то стучу по клавишам, закидываю тексты в нечитаемый полудохлый журнал – а что ж ещё делать, как не записки в бутылках в море кидать?

ВЕЛИКОЕ ЗЕЛЁНОЕ МОРЕ

Чем к берегам Средиземным ближе,
тем шире звонкий размах
Качанья цветов, бамбуков, сосен в долинах и на холмах.
Не нужно от воздуха или воды одеждой себя защищать!..
И колыбель человечества земля продолжает качать.
А значит на самом деле мы
не взрослые и теперь:
Притворяемся мы «большими»,
а сами опять и опять...

Это зелёное море – открытая в прошлое дверь,
Распахнутая... А там – Неаполь, Мессина, Марсель,
Одесса, Стамбул, Феодосия и... карты протёрты до дыр!..
Там кораблишки морских бродяг то и дело садились на мель,
От Гибралтара и до Азова – всё тот же ахейский мир!
А чем дальше ты от него, тем глуше
нимф и тритонов хор,

Сюжет цепляется за сюжет – из мифа растёт роман,
Строка цепляется за строку – не повториться бы ей –
В себя вместит она хоть Илиаду, хоть Библию и Коран,
Хоть толпы песен, баллад, сонетов и то, чего ещё нет...
Смешает с красками южных базаров морей переменчивый цвет,
И рощи тысячелетних олив, и тень парусов по волнам...

Спектакли несчётных событий прошли –
Но сцена осталась нам!

11 августа 2012
IMG_8344
mbla: (Default)
А они вчера действительно падали. Димка, конечно, сказал, что это небесные булыжники, которым не удержаться вместе, чтоб составлять какое-никакое небесное тело (небесной замазки не хватило?), обрывки какой-то дохлой кометы, и земля фактически летит сейчас через небесную, считай, помойку, каждый август через неё пролетает. Ну, вот у Лема рассказ – «спасайте космос» - мало ли мусора в нём болтается – океаны как мы засрали полиэтиленом!

Но с кометой мы точно не виноватые, сама развалилась, без нашей помощи.

Ну, небесные булыжники – а красотища-то какая!

После ужина погасили свет в саду и встали на дорожке.

Оказывается, очень много всякого по небу во тьме летает – самолёты в Ниццу и из Ниццы, спутники, мотыльки, летучие мыши. Голова устаёт задранная. В конце концов, небольшая неяркая звёздочка пролетела, зашипела и потухла.

Было уже около часа, народ наш разбрёлся спать. Но я не сдалась. Отправилась я на нашу плоскую крышу, где стоит шезлонг, развалилась в нём и стала ждать, вдыхая сосенный дух. Гриша со мной пошла, шелестела крышной травой, сходила на соседскую крышу, вернулась. А я лежала-глядела на очень яркую Вегу, на отчётливое W Кассиопеи, на припыленный Млечный путь.

И вдруг началось! Штук шесть небесных каменюг упали друг за другом – яркие спелые звёзды! Некоторые проносились метеорами, другие успевали подмигнуть прежде, чем свалиться за лесной холм.

И наконец через полнеба пролетела звездища с огромным павлиньим хвостом. Я подождала ещё минут десять, всё было тихо, приколоченные к небесам звёзды слегка помаргивали, самолёт мигнул красной лампочкой. Ну, и пошли мы с Гришей спать в кровать.

Через пару часов, Таня с Гришей разбудили меня шебуршеньем, хоть я их и не просила. Но уж раз разбудили, вышла в сад пописать – и конечно же, ещё одна звезда шлёпнулась по мягкой дуге.
Утром выяснилось, что некоторые звёзды попАдали в Средиземное наше море, потому что вода с вечера несомненно согрелась, – кому, кроме как шипящим звёздам её ночью греть?
mbla: (Default)
Тихо, совсем тихо. Ещё молчит механическая равномерно железная птица, уже молчат сойки.

Летучая мышка прохлопала крыльями, Гриша – не летучая кошка, и воздушных шариков к ней не привязывали – незачем, она на здоровых лапах крадётся по саду.

После поливки – побрызгала из шланга, неглубоко, – мощный запах столбом от земли.

Как всегда, плавала, как всегда, глядела на сосновый берег, подныривала, тянулась за перламутровыми ракушками – всё как всегда.

Почему даже выносить помойку в укреплённый, чтоб защитить от кабанов, каменный бак за воротами, – отдельная радость? Потому что перед тем, как зайти обратно в сад, стоишь под соснами, глядишь на фонари на дорожке, на лампу над столом? А спиной чуешь рощу, а за ней море... А потом медленно бредёшь по дорожке – мимо фонаря, мимо Васькиного олеандра, мимо кустиков розмарина.

Здесь – в этих соснах и пробковых дубах, в плеске и бормотанье, среди рыб – зелёных и синих, и в золотых полосках, – когда вообще не хочешь про социум, а только про закаты и луну, про свет сквозь воду – здесь стоишь ночью в саду – и бесчеловековый мир расположен и разговорчив, и готов тебя принять – просто так, совершенно ничего не требуя взамен. Стой-гляди-глаза проглядывай, разденься догола и кожей ощущай мироздание – плывёшь-плывёшь-плывёшь...
mbla: (Default)
Говорят, жара на юге, потому что сирокко дует из Сахары. Впрочем, у нас жара откликается – теплейшей водой в море и ветром по плечам. К утру подтягиваешь одеяло, под простынёй зябко.
Суббота – рыночный день в Йере, и нам там обрадовались, как родным – «давно не были» – «ну да, год прошёл».

Мой любимый тянущий носовые южный акцент.

Главная французская новость последних дней – панда Хуан-Хуан родила двойню в зоопарке Боваля. Увы, второй, которого попытались выходить в инкубаторе, несмотря на все человеческие усилия, не выжил. А панды, оказывается, если рожают двоих, то оставляют себе сильнейшего, а слабый помирает. Двоих пандихе не выкормить.

Нам сообщили, что либидо у панд почти на нуле, поэтому Хуан-Хуан искусственно осеменили.
Интересно знать, как выживает в природе вид с либидо почти на нуле?

А рождается пандёнок весом в 150 грамм, голый розовый эмбрион.

Говорят, что людям покажут пандюшу месяца через три, но зоопарк тем не менее народ уже осаждает, и вокруг пандового дома толпятся люди, смотрят фотки и читают последние сведения о здоровье мамы с младенцем. Ну, а папа о ребёнке не думает, а только про свежий вкусный бамбук, – сообщают в последних известиях.

Впрочем, папа, возможно, и не в курсе, что он папа.

Глядя на крадущуюся по вечернему саду Гришу, Колька задал риторический вопрос: «Интересно, из тебя и Гриши, кто больше любит Лё Гау». И тут же сам на него ответил: «Наверно, всё-таки Гриша, у тебя ведь есть и другие любимые места».

Гриша ездит и в Бретань, и в Люберон, но сразу видно, что здешний сад – её истинный дом. И Васькин.

У меня, да, есть ещё любимые места, и, наверно, мне, чтоб отгибать пальцы, припечатывая очередную точку в пространстве, оставить свободными обе руки, – но когда, проплыв с часок, сдёргиваешь на несколько минут маску и, пошевеливая одним пальцем, глядя на заросшие лесом холмы, качаешься в нежной воде, ощущая гад морских подводный ход пятками, , – тогда улёт.
mbla: (Default)
Знакомый мужик продаёт в палатке у дороги овощи и прочие арбузы – день без арбуза – это безарбузие – Димка говорит, – хрустят арбузы под ножом, течёт сок, слипаются пальцы, а я не забываю поклониться московскому дядюшке, умершему с год назад в 94, или что-то в этом духе, – «арбуз надо есть так, чтоб уши были мокрые» – и вдруг как-то вечером нет арбузов – раскупили.

У мужика громадная чёрная лабрадористая собака – подсовывает башку – чешите меня!

Ветром продрало крышу палатки, чинить теперь, а в пожары все овощи сгнили – шутка ли, три дня дорога была закрыта.

– Спасибо, что напомнили, надо ж на завтра арбузы заказать.

– Уж оставьте нам завтра хороший арбуз.

Колька за ним отправился: «Ну, я скажу, дайте мне арбуз, который заказывала дама с таким же акцентом, как у меня».

Бегемот, правда, утверждает, что мой акцент не русский, а незнамо какой.

Таня после утренних плаваний – до угла скал, где за поворотом показывается на пляже в городке Лаванду колесо обозрения, – валяется в песке под кустом – Бегемот щитает, что она хочет стать чёрным пуделем.

ПиздИм – о чём знаем и о чём не знаем – про заботу о слабых в мусульманстве, про отношение к смерти в христианстве и у атеистов, и про русских князей, убеждаясь по википедии, что никак не все они Гедеминовичи и Рюриковичи, ну, и можно ещё высказать своё просвещённое мнение о том, кого из наследников посадить на английский трон, и нужны ли были девственницы в древнем Китае, чтоб варить их в котле для спасенья городов от драконов. И что время всё-таки – не одни только разлуки, встречи тоже бывают.

Собаки устраивают ночные концерты – хор, солисты вступают в разное время, отвлекают от механической птицы, метрономом отмеряющей минуты.

И обступает ночной сад под огромным небом, и бормочешь «потерявший конечность, подругу, душу» – и нигде граница между собственной кожей и мирозданием не бывает такой тонкой, как тут.

Дрожит годовая стрелка на отметке «август», воздух звучит цикадами, надувает сосновые кроны, вот-вот взлетят. Васька сидит за компом у стола.
mbla: (Default)
В субботу, оставив Альбира в МорЭ, мы с Таней и с Бегемотом отправились на прогулку вдоль рек. Сначала по речке Луэн до её впадения в Сену, а потом вдоль Сены. Судя по времени, прошли мы километров 18-20 в два конца – возвращались по своим следам –телефона я на запись маршрута не включила, карты мы не взяли, и такая лень в жаркий летний день одолевала, что неохота было возиться с телефонной картой, на которой 250 метров в сантиметре, чтоб уменьшить её масштаб и увидеть, где мы, – не в радиусе ближайшего километра, а хотя б в пределах Иль-де-Франса. Так что выйдя на Сену, которая как известно выписывает такие кренделя, что почти что бубликом со щелью может иногда показаться, мы ухитрились засомневаться, в какую сторону Париж.

А река сияла летним великолепием. Яркие облака не тонули в ней, – плыли надутыми парусами, и разноцветные дома покачивались под масляной водной гладью, изредка морщась от проскочившего весёлого катера.

Река пахла сладкой водой. Минут пятнадцать мы шли паралленым курсом с той же скоростью, что человек, ленивым веслом гребущий, стоя на доске. Рыбаки, как им положено, удили рыбу, и один в шляпе и полосатой футболке с длинными рукавами явно открыл дверцу и вышел прямо из Ренуара. Мальки шныряли на мелоководье у берега, доказывая, что не зря рыбаки стараются.


Река всячески показывала, что она «длинная вещь жизни», извиваясь, плыла вальяжно мимо полей и деревень, перелесков и маленьких пляжей. На пляжах загорали. В какой-то деревне мороженщик выкатил тележку на берег, и скопилась небольшая очередь. Собаки, поставив лапы на изгороди, приветстовали Таню и нас заодно.

Незрелые сливы свешивались с дерева над водой, а незрелые яблоки красовались на ветках, торчащих над садовыми изгородями.

Проплыла утка с совсем малышами, громким кряканьем призывая детей к порядку, чтоб не отставали. Семейство лебедей с детьми-подростками подплыли к берегу. Впереди лебедица ( или лебедь?), потом в сером клочном пуху громадные гадкие утята, и папа( или мама?) замыкающим.

А на обратном пути случилась совсем нежданная радость. Через Сену перекинут мост высоченной дугой. И построен этот мост не для людей, не для поездов, а для громадной толстенной трубы, – лежит она на мосту королевственно, а по бокам немножко места оставлено, наверно, чтоб какие-нибудь ремонтные рабочие проходить могли. Черт его знает, что по такой толстой трубе протекает.

И в 2017-ом году, как в каком-нибудь давнем году двадцатого века, в летнее воскресенье с трубы в воду сигали мальчишки. На ногах, чтоб пяток не отбить, у них были кроссовки. Сигали с гиганьем и бегемотным плеском, а потом через Сену кролем, – чёрный мальчишка впереди. Самым старшим, может, лет по 15, младшим лет 10, наверно.

Сена там широкая, есть где поплавать в удовольствие. Мальчишки взбирались на трубу с берега, противоположного тому, по которому мы шли. Там маленький пляжик. Может, кто-то взрослый на пляжике загорал, может, нет.

Совершенно было ясно, что ребята местные, и Сена им – своя, и с трубой знакомы сто лет...

Мы стояли и глядели заворожённо и завистливо.

Потом на трубе появились две девчонки. Я уж было понадеялась на торжествующий феминизм – но нет, прыгать они не стали, улеглись на верхотуре загорать на полотенцах. На мальчишек поглядывали, – ну, ясно «Белова Танечка, глядящая в окно, - внутрирайонный гений чистой красоты.»

И такое в этом было тривиальное щасливое китчевое ковриком с лебедями сейчас и всегда, – пусть компьютерные игры, фейсбук, мобильники,  – а вот оно – прыгают мальчишки в воду с трубы, на которую влаз запрещён, плывут наперегонки, глядят на них девчонки...

***

«После восьми рыба уходила отсюда — между причалом и деревней начинал тарахтеть речной трамвайчик, появлялись моторные лодки. Надо было переезжать на другой берег; там были тихие бухточки, где пряталась рыба, но в солнцепек сидеть было невыносимо — ни дерева, ни куста, голый луг в жесткой траве.»...

«Мама очень старалась, чтоб все было как всегда. Был
невероятно холодный вечер, необычный для августа, даже для конца. Вечер
был, как в октябре. Никто не купался. На противоположном берегу, низком,
заливном, едва видном в сумерках, кто-то жег костер, и отражение костра
светилось в стылой воде длинным желтым отблеском, как свеча...»


***

"Реки и улицы -- длинные вещи жизни"
mbla: (Default)
Перед самым нашим отъездом из Бретани случилось несколько жарких дней.

Так что пару раз я поплавала с маской и трубкой. В принципе, я могла бы в любую погоду плавать с маской – в страшном чёрном костюме от головы до пят, но мне слабО его надевать.

Когда я его во Vieux Сampeur’е покупала, продавец помог мне его натянуть, кокетливо поддувая в рукава, чтоб руки по ним продвигались. Он меня уверил, что только так и надо, и что костюм должен прилегать.

Короче говоря, надеть его можно только с чьей-то помощью. И это бы ничего, я бы смирилась, но беда в том, что без помощи мне его и не снять, а вот это уже совсем невыносимо – выходишь на солнце, хочешь шкуру сбросить, а приходится с чьей-нибудь помошью её медленно стаскивать. Так что в костюме я почти не плаваю.

В жару вода в бухте нагревается, и если купаться не с океанской стороны полуострова, а с залИвной, да ещё заходить с небольшого, отделённого от прочего мира скалами, пляжа, то совсем тепло.

Отплываешь, заворачиваешь за угол, и возникает сильнейшее ощущение собственного присутствия в вечности. Скалы высоченные, до неба, наверху вереск смутным лиловым пятном, на торчащих из воды камнях бакланы сидят в растопырку, неподвижно сушат крылья, морские чайки кричат, тени их по скалам проскальзывают.

Неподалёку от того пляжа три грота, – вплываешь в грот, как под своды собора заходишь. Было на удивление тихо, и в каждый из них я заплыла очень далеко, туда, где рыжий в зеленоватых прожилках потолок опускается почти на голову, и откуда выход – небом с овчинку, когда оборачиваешься, и где-то внутри в скалах утробно плещет, урчит, разговаривает, вздыхает невидимая живая душа «прекрасного и яростного» мира.

Потом поворачиваешь к выходу и постепенно возникает нежный мир за аркой – на возрожденческой картине – небо, отсвет облаков.

Человеческое присутствие изредка обнаруживает себя – в один из гротов заплыла байдарка, мимо скал неподалёку проплыл кто-то, стоя на доске, неспешно поводя веслом.

Это присутствие не мешает – теплокровное. Я очень надеялась встретить тюленя, или дельфина, – но не сложилось. Только здоровенного кальмара я повстречала в подводном лесу. После того, как я к нему поднырнула раза три, я ему явно надоела, и он скрылся в чащобе. Кальмары – чистые хамелеоны – на Средиземном море они розовые у розовых скал, а на Атлантике зелёные в зелёных лесах. Здоровенные рыбины – с руку до локтя (под водой они казались ещё больше) проскользнули тихо. А потом я увидела на скале огромного серопёрого раскормленного птенца чайки. Потянулась к нему, но он косолапо отошёл, да и мама-чайка недовольно что-то буркнула.

Мы уже неделю как вернулись из Бретани, уже другая, парижская повседневность кажется неизменной – сейчас и всегда – а через две недели последний хвост лета маячит – месяц на Средиземном море – и я на полях что-то там записываю по памяти – чтоб не пропало. Шаги командора, неизбежное настоящее, мелькают в окнах, сменяясь, картины.
mbla: (Default)
Берусь за руль снизу – Яшка тут как тут, – он научил так руль держать, и я уставать перестала.

Вода капает по утрам из только что политых горшков, притороченных к столбам, – папа в окно глядит: «всё же времена смягчились и на фонарях не головы, а всего лишь цветочные горшки».

Заросли белого донника на пустыре напротив входа в кампус – вот и лето, крики вечерних электричек, железнодорожный запах смолы и гари от шпал.

Я бегу-бегу по улице в толпе моих людей.

Разрушили в Париже здание возле Жавеля, где на фасаде портреты были – «они сделали 20-ый век»: там и Эйнштейн, и Чарли Чаплин, и Гитлер тоже...

Зря его порушили, хоть картинкам этим и грош была цена.

Ну а если фотки на чёрный картон поклеить – «мои люди» написать?

Мимо парижских неизменных столиков неизменная толпа – и себя ассоциируешь с теми, кому 30-40, – автоматически так получается.

А когда взявшись за руки идут ровесники, или старше, радуюсь за них ужасно, но в голове – это родители...

И тут же трезво думаешь – сколько всего уже никогда не случится. Не будет, и всё тут.

Но ты-то такой же, как 10 лет назад, и как 20 – бегу, через забор лезу, – но – время считано, и когда читаешь на разрытой улице возле кампуса, что построят кольцевую автобусную линию через Севрский мост, но не сейчас, сейчас только новое метро, а кольцевой автобус – к 30-му году, шевелится внутри – а буду ли я ездить в кампус в 30-ом году...

На тропе в серо-ветреный туче-рваный день я вспомнила собаку Яну – первую мою собаку, ньюфиху Яну, которую завёл, когда мы были в десятом классе, отец моей подруги Оли.

Яна, как положено юному ньюфу, не имела руля и ветрил. Она носилась, прихлопывая ушами, – и всей своей силищей и килограммами наскакивала, и вот Машка простить ей не может – она качалась у неё на косе, хватала косу в зубы, подпрыгивала, лапы от земли отрывала и качалась.

Однажды она не пустила на работу Олину маму – лекции читать в Горном институте – не пустила, и всё тут, легла поперёк двери и огрызается.

К экзаменам в конце десятого класса мы готовились в Кавголове – сняли нам дачу – собаке Яне и трём девчонкам – мне, Оле и Маришке, только Маришке экзаменов сдавать не надо было, она девятый закончила.

Нам оставили денег, чтоб мы ходили в столовую. Мы там каждый день покупали Яне обед, а себе в магазине на оставшиеся покупали шоколадные конфеты.

После школы мы с Олей виделись всё меньше, а собаки меня перестали интересовать тогда, – весь мир застился интересом к мужикам – наверно, гормоны буйствовали именно тогда, в 17...

Вот и получается, что с Яной я была дружна год. Один только огромнейший год щенячества. Он длился и длился, полный через край... А через 10 лет, через 20 – за пеленой – за дальними горами из тумана – несёт меня, лиса за тёмные леса.

Я повторяю под нос – сбылось больше, чем обещано, – щасливый билет – встреча с Васькой... И гляжу, сидя за столиком, на идущих мимо – разных совсем – жующих и целующихся, пешком и на велосипедах, вдвоём и по одному, и с собаками – не может надоесть – сидишь в партере и глядишь... И только скребётся – ни-ког-да – а может, вычеркнуть из всех языков это невозможное слово?

Джейк, слушая мои русские разговоры по телефону, когда-то пришёл к выводу, что в русском языке самые частые слова – нет, ничего, никогда... Но это не-правда.

Penhors

Jun. 29th, 2017 12:03 pm
mbla: (Default)
13 километров до ближайших скал, до мыса, каменным носом торчащего в океан, –13 километров твёрдого мокрого песка, – в прилив вода заливает его и утробно урчит у самой травы.

Коровы глядели в море. Коровы всегда куда-нибудь задумчиво смотрят – на прохожих, на собак, в даль…

Они стояли у кромки заросшей травой дюны, за спиной у них не угадывались, но мы знали, что они есть – пруды, заросшие рогозом и жёлтыми ирисами. И именно туда приземляются цапли, изредка возникающие в небе над пляжем. Ястреб, почти недвижный, веером раскрывший хвост, парил над невидимыми с песка болотными цветами.

Пёстрые корпулентные коровы вольно стояли над морем и глядели за горизонт, на Новый свет.

На счастье своё коровье они не знали, что даже если родиться молочной коровой, – всё равно тебя когда-нибудь съедят.

А я глядела на них и радовалась, что впервые вижу коров у моря, и тоже не думала, что всё равно их съедят. И вспоминала корову Сиреньку, нашу бретонскую соседку, которая в своё последнее лето паслась возле увитой розами пальмы – в Бретани любят нелепости – вот и пальмы в садах легко переживают мокрые ветреные зимы, почти что без заморозков.

Мы брели по песку босиком, не собираясь пройти все эти 13 километров, отделявшие нас от мыса, – просто брели, сколько бредётся. Изредка нам встречались люди и собаки. Вот например  бородатый парень с увесистым рюкзаком, из которого торчал осенний лимонный папоротник. Он шёл нам навстречу, тоже босиком, кроссовки болтались привязанные к рюкзаку сзади.

Потом мы встретились с ним, когда вернулись обратно, – в кафе на берегу на краю деревни – в кафе Penn ar bed – в кафе «Конец земли», – папоротник гордо торчал вверх над столиком, за которым парень ел блин – нигде нет гречневых блинов лучше, чем в этом кафе.

В накативший прилив море хлопало и шуршало прямо под дюной, на которой кафе стоит, отражалось в его стеклянной стене. Парень беседовал с официанткой, – его интересовало, докуда он успеет дойти до ночи – почти белой – последний свет уходит в одиннадцать. Парню было всё равно, под каким кустом ночевать, – «всё своё ношу с собой». А официантка знала разные кусты в огромной округе – обошла их пешком.

В проёме дверей деревенской церкви сияло море, разноцветный витражный свет лежал на полу.

Выветренные серые химеры с церковных стен глядят на море лет уже эдак 600. И со мной они знакомы лет эдак двадцать, Ваську отлично знали, с родителями встречались…
mbla: (Default)
«была жара, жара плыла на даче было это

Увы, не на даче, а в городе.

«ничто в полюшке не колышется», и за окном на улице ночью тоже не колыхалась.

В два часа ночи я проснулась и пошла под душ – отличная, кстати, была мысль!

А утром  – кой-какой ветерок, преддверье вечернего облегчения, завтра уже, вроде, всё, конец жарище. А послезавтра мы в Бретань, где и вовсе 19-21.

***
В Нанте водителям автобусов не разрешили работать в бермудах, и они пришли на работу в юбках. Надеюсь, что они пришли в коротких юбках, из-под которых торчали шерстяные ноги.
***

Пару дней назад я возвращалась домой в автобусе, который на всех красных светофорах вроде бы глох, но на самом деле, не глох, просто мотор у него для экономии энергии вырубался. Я еду в противотоке, и когда мы подъезжали к Медону, в автобусе остался ещё только один пассажир.

– Автобус у вас электрический? – спросил этот одинокий пассажир у водительницы, которую я хорошо знаю в лицо, часто с ней езжу. Длинноносая светловолосая, волосы до плеч.

Она заулыбалась и с сильнейшим славянским акцентом гордо ответила: «нет, он гибридный. Экологический у меня автобус.»

***
Какие-то посредственного ума люди в предгорьях Пиренеев вчера в под сорок жары отправились на прогулку, взяв с собой своего стаффордшира. Стаф оказался разумнее людей, и не дожидаясь солнечного удара, улёгся под куст и сказал, что дальше он не пойдёт. Места абсолютно пустынные там, и уж точно, что в 35 градусов жары никто, кроме этих посредственного ума людей, в поход не отправился.

Утащить на руках здоровенного стафа (судя по попавшей в новости фотке, это и не стаф даже, а какой-то полумастиф)    люди не могли и позвонили в полицию (я бы могла и не сообразить).

Через два часа пришли полицейские с носилками и на носилках доставили стафа к машине. Стаф готов к новым подвигам!

***
В метро рекламы питьевых фонтанчиков, которых по Парижу очень много – «не покупайте воду, не засоряйте мир пластиковыми бутылками, пейте из фонтанчиков, которые парижская мэрия в количестве тысячи двухсот штук по городу расставила.»

«Потому что без воды и не туды, и не сюды!»
mbla: (Default)
Столбик каменный, щели между булыжниками, трава, полоска земли, мальвы, изогнувшись, из каменного ящика вылезли.

Выхваченные куски прошлого – дачная улица, или может быть, Утрилло. Проходят неторопливо за автобусным окном.

Рассказывала Патрику про лето на даче, про Бабаню, которая нас, троих девиц, безропотно терпела целое лето. Чехов  – сказал Патрик.

Танец, в нём повторяется и мешается чужое, своё.

Для меня трава в щелях между булыжниками на дачной улице ведь не той была, что для мамы.

Тоска по детству – тоска по безответственности, но она рифмуется с отсутствием права на принятие решений. Обратная сторона.

И довольно быстро понимаешь, что не хочешь каждый день на обед мороженое за 28 копеек, длинный цилиндр земляничного мороженого в шоколаде.

Глициния цветёт. Нежнее инея?
 
mbla: (Default)
После субботних собеседований в три часа дня я отправилась в город Левен, в Бельгию. Честно сказать, я про такой город и не слыхала никогда. Хоть бельгийцы – ближайшие наши соседи, в последний раз мы там с Васькой были в начале девяностых.

Ну, как-то совершенно мне там нечего было делать.

А тут меня вытащила Сашка, у которой в Бельгии конференция была – ну, не в Левене, а в Антверпене, но в Левене она никогда не была, – а Сашка, как развесёлая собака, – если не была где-нибудь в своей родной Европе, в своём домище от Испании до Норвегии, дык как не ткнуться «в утку, в будку, в незабудку» – в новый город-городок.

Мне было страшно лень, но сругой стороны, как лишний раз не провести сутки с Сашкой – это-то уж точно невозможно! И я поскакала на вокзал. Полтора часа поезда с любезно предоставленным интернетом, – и Брюссель, ещё полчаса медленно тащившегося поездочка – и Левен.

Бельгия, ну и Бельгия – много пива разного, а я недавно, благодаря Илье, нашла вкус в вишнёвом тоже. И в малиновом.

Времени у нас было – вечер субботы, да ещё полдня.

И эти сутки выскочили радостной кукушкой в ходиках, – полное dépaysement. Сашка умеет праздник устроить, вот как наша с Машкой мама умела.

Левен – университетский городок, собственно, кроме университета, там, по-моему, и нет ничего.

Сашка заказала нам гостиницу прямо у вылизанного чьим-то огромным языком аккуратненького собора и не менее чистенькой мэрии, по своей северной 16-го века архитектуре больше всего похожей на сливочный торт с розами. Мы так и не узнали, и в википедию не поглядели, подлинные ли это здания, или после того, как во втроую мировую всё на хрен разбомбили, их наново отстроили.

Гостиница меж тем называлась «Профессор» и при ней был самый знаменитый в городе коктейль бар.

Ну, скинули мы в номере сумки, вышли и, как альтернативно одарённые девочки, не сумели закрыть дверь. Там кнопка какая-то была, на которую нажать нужно, чтоб дверь закрылась, но у нас решительно не получилось, пришлось просить подняться и за нами запереть бармена – он же владелец гостиницы.  Побрели по городу по размерам как раз для дюймовочки. Весь он был – сплошные накрытые столы, и за ними люди, люди. И ещё собаки. Мы уселись жрать и пить на площади возле университетской библиотеки. Неподалёку от нас под столиком обретался бигль, который приветствовал писклявым тонким лаем любую проходившую  в зоне видимости (а у него было неплохое зрение) собаку. Сашка предположила по его голосу, что бигль либо напился, либо обкурился в этом университетском городе. В общем-то это было неудивительно, ведь официант сначала только слегка покачивался, а когда мы уходили, уже с трудом удерживал вертикальное положение.

Посидев в своё удовольствие возле библиотеки, мы отправились в нашего «Профессора» и там ещё с коктейлем на улице посидели. А напротив гостиницы, надо сказать, дискотека, – по случаю жары двери открыты, и доносится оттуда бумбумбум и вжиквжик, – ну, грохот стоит неумоверный. Около часу ночи мы поднялись в номер. Бумбумбум и вжиквжиквжик из окна слегка сотрясало стены. Мы улеглись, поболтали и под музыкальный шум заснули – ну то есть, засыпали, просыпались, опять засыпали. Веселье длилось до шести утра – музыкальное, а потом оно сменилось голосовыми воплями. В полдесятого мы окончательно проснулись, и Сашка помчалась вниз задерживать завтрак, который ровно до полдесятого в этой гостинице выдавали.

Завтрак в Бельгии оказался отнюдь не континентальный – вместо кофе с круассанами и булкой с вареньем на стол метнули примерно тонну разной колбасно-сырной и булочковой еды. Правда, невкусной.

После завтрака мы решили из-за жары посетить музей. Ишмаэль мне его к тому ж хвалил, а в музеях, как известно, прохладно.

Уходя из гостиницы, мы поинтересовались у владельца, что это было за событие в дискотеке накануне, и часто ли столько шума.

- Что вы, вчера ещё тихо было, тише, чем обычно. У нас 40000 студентов, и бары открыты всегда. Если один утром закрывается, другой по соседству тут же открывается. Сейчас сессия начинается, поэтому тише. И в сессию студенты просят всех в городе, чтоб не шумели и не мешали заниматься.

Потом добавил, что очень давно, не выдержав, даже как-то раз вызвал полицию, но полицейские ему сказали, пожав плечами, что сделать ничего не могут, потому что студентов слишком много.

Перед тем, как отправиться в музей, мы зашли в собор. Он оказался невероятно светлый и новенький внутри. Там была ещё и музейная часть – бесплатная по случаю того, что музей как раз сегодня открылся после реставрации и полной переделки.

В музейной части собора висело несколько фламандских работ семнадцатого века, на одной из них святой Михаил попирал очень симпатичное чудовище – голова у него была драконская, а из середины живота торчал то ли хуй, то ли рог.

Музей в двух шагах от собора, и в музейном дворе народ возлежал в шезлонгах, попивая пивко.

Мы сталии искать вход, не нашли, спросили у работающей в кафе девушки, и она провела нас внутрь к лифту через заднюю дверь. Поднявшись на один этаж мы очутились в музейном коридоре. По случаю воскресенья, бесплатного входа и открытия после реставрации народу было много. И чуть не все, кроме нас, с аудиогидами.

Сначала мы попали в зал, где стенки были голые, но с потолка свисала связка коровьих колокольчиков. Я спросила у Сашки, как она считает, можно ли в них звонить. Сашка сочла, что можно, и мы позвонили в своё удовольствие. Потом другой зал с голыми стенками прошли. Там стояли столы, а на них лежали струганые палочки. Сашка отговорила меня их трогать и перекладывать – может, они в особом порядке лежат. Был же печальный случай, кажется, в Лондоне, когда уборщики вымели как сор произведение искусства.


Между залами  чёрные-пречёрные коридоры, там можно кричать привидением, пугать прохожих, в прятки играть, но очень трудно ориентироваться и страшно потеряться навеки.

Мы прошли через кинозал, где на экране показывали индийские танцы, ещё через какие-то пустые залы, где лежали непонятного назначения предметы и вдруг сверху увидели с балюстрады какой-то зал под нами, где на стенке висел гобелен и какие-то вокруг картины.

Мы туда устремились, хоть это было непросто – надо было найти лестницу, или лифт в чёрном-пречёрном коридоре.

И всё-таки мы добрались до зала с картинами! Они висели по стенам плотно, без малейших просветов! А чтоб узнать, кто художник, надо было добраться до окружённого народом компа в середине зала, вызвать интересующую тебя картину на экран при помощи мышки и прочесть нужную информацию.

Хочется воскликнуть: Бельгия, о Бельгия, рискуя прослыть французской националисткой, рассказывающей анекдоты про бельгийцев соответствующие русским анекдотам про чукчей.

Мы решили, что искусства с нас хватит, хоть музей и утверждал, что у них 42000 экспонатов. Впрочем, вполне возможно, что экспонаты проживают нынче в запасниках.

Вышли мы на улицу и с чистой совестью отправились пить пиво.

Потом Сашка проводила меня в поезде до Брюсселя, откуда я отправилась на юг в Париж, а она на север в амстердамский аэропорт.

В Брюсселе на вокзале мы зашли в шоколадный магазин (по сравнению с бельгийским шоколадом швейцарский кажется провинциальной подделкой, как, впрочем и французский – ах, бельгийские вишенки в шоколаде, из каждой хвостик торчит).

В магазине мы приобрели Арьку наполненный шоколадом грузовик – где мои пять лет, когда в ленинградских булочных иногда стояли на прилавках крошечные жёлто-зелёные машинки?! Мне почему-то кажется что эти машинки детям давали бесплатно, хотя такого чуда быть, конечно, не может – бесплатные машинки всё-таки не входили в атрибуты советского счастливого детства.
mbla: (Default)
Розы и облака в месяце июне. И давно волной смелО вишенные апрельские лепестки и майский тополиный пух. Отцвели акации и  цветут липы в годовом кругу–водовороте, где улыбаются собаки и фыркают лошади, и серый ослик на ферме прядает ушами.

И как только живут люди на экваторе? Утопают в недвижном времени допотопными насекомыми в янтаре? Часы без стрелок, мурашками по коже увиденные в детстве у Бергмана, пересмотренные во взрослой  позапрошлой жизни – игрушечными волками – под взглядом старого профессора из «Скучной истории».
mbla: (Default)
Когда по гладкой воде байдарку несёт полноводная после дождей река Дордонь, я утыкаюсь взглядом в облака, упавшие в реку, ушедшие в глубину, – и ястребы парят над ними, совсем неглубоко.

А когда вдруг ветер поднимается, и волны рябят, – захлопывается дверь в подводный мир, и только мир-близнец небесный открыт над головой.

Зелёные русалочьи волосы, украшенные белыми мелкими цветочками, тянутся по поверхности между двух миров, укрывая границу, и вдруг поворачивает река, но как бывает и с улицей, – ещё одной «длинной вещью жизни», – прибрежное дерево скрывает поворот, и мир становится овальным, запечатанным и симметричным – облака над головой, облака на глубине, и дерево прямо по курсу.

***
Или вдруг колоколенка над лесом. В небе над живой зеленью.

***
"В Компьенский лес уходят кони,
И колокольня смотрит в даль,"


Жеребёнок – тяжеловоз стоял, привалившись к лесу, на краю луга. Пошёл к нам, выскочившим из машины, чтоб его сфотографировать. Мама показалась из-за деревьев – громадная, как слон, и с мохнатыми ногами.

Прячутся в лесу говорящие звери.

Когда я без Васьки гуляла, я запоминала всех лошадок, о которых надо ему обязательно рассказать.

Нежный мамин нос сунулся в руку, и шёлковый жеребячий я погладила. Нечестно, конечно, – как всегда ведь без морковки…

Колокольня над лесом. Живой Васька рядом. Коснуться рукой, прислониться
mbla: (Default)
Когда наступает неурочное неканикулярное лето в мае, или в сентябре, и распахнуты все окна, –жизнерадостные крики полуголых разноцветных детей со двора влетают в окно спальни, а в окно гостиной летят крики с детской площадки на большой улице. Воскресенье, машин почти не слышно.

По дороге в лес на газоне тянутся к розам длиннющие жёлтые козлобородники.

Нет, я не хочу стать снова маленькой, и зябликом не хочу, а снег пахнет вовсе не яблоком, тут Галич ошибся – яблоком пахнет осень, – и поджечь тополиный пух на набережной Сены, как мы поджигали его на ленинградских газонах, не очень-то и хочется – пусть уж не горит мелким синим пламенем, а пляшет в воздухе перед автобусом, ложится на траву…

Сколько раз говорила я Ваське: праздник – это с марта до сентября – каждый год говорила – погуляли с Таней, хоть и жарко, большим кругом – и вернувшись – под окно на кровать – под птичье детское – Васька, ау…
mbla: (Default)
Вчера мы с Бегемотом свозили в Шартр двух чудесных питерских учёных дам – биологинь, – одна из них – младшая подруга Бегемотской мамы, и ей 86 лет.

Мы неспешно обходили собор – сначала внутри – на мессу к тому же попали. Гуляли между колонн, присаживались… А потом снаружи его обошли. Тоже медленно и вдумчиво.

Остановились перед ослом, играющим на лютне. Площадку, на которой стоит осёл, держит на плечах человечек с огромными ушами, а ушастого поднял вверх на руках другой каменный человечек…

Я подумала – мои любимые коровы у Шагала – не из готических ли соборов они пришли. Но ведь они появились ещё в Витебске – откуда бы еврейскому мальчишке знать про соборы.

И вот – слава интернету – я сразу нашла этого осла. И узнала, что же он делает в Шартре на стене.

Оказывается, осёл – символ откровения, – и маленький нижний человечек отращивает большие уши, «чтоб лучше тебя слышать, внученька» – в приближении к самому полному знанию – к ослу с лютней.

А лошадь что – лошадь всего лишь обычное познание – нет, не зря ослов люблю я больше всех…
mbla: (Default)
Только что была весна, синие поля диких гиацинтов. Мы от них в Прованс уехали.

И вот лето. То, что кажется вечным. Вечером лес застывает в густом зелёном свете – в зелёном янтаре. На прудах жёлтые ирисы кучкуются. И черепахи сидят на коряге по обеим стороным от скромной водяной курочки.

Облака – глядеть – не наглядеться – вот и гляди – ещё одно лето. А ведь всё на пересчёт – наперечёт.

Десять – десять минут, десять приседаний, десять лет – лет в зелёном свете, в пионах, в траве по пояс. На усыпанной тёмными ягодами черешне горделивая гугутка сидит – ягод не клюёт, окрестности, как отец Онуфрий оглядывает.

Вода капает с только что политого цветочного горшка на фонарном столбе.

Кто не успел, тот опоздал.

Из автобуса в солнечном вечере – трепыхаются поперёк улицы разноцветные флажки, – прибежали с картинки какого-нибудь импрессиониста – море, ветер, чайки кричат, флажки трепыхаются.

***

В Париже, когда бежишь по набережной, каждую минуту глаз, во что-то ткнувшись, шлёт сигнал: не забудь!

Пожилой мужик за столиком пиво пьёт, книжку читает, поглядывая на прохожих, – на соседнем стуле его собака – маленькая рыжая японская лайка.

Тёплый асфальт – по нему ноги, лапы и колёса. И танцует пара под музыку из собственного талефона, брошенного на тумбу.

Воскресная набережная – moveable feast – незыблемость, радость, надежда и опора.
mbla: (Default)
После майской короткой жары – обещанные дожди – всё бегом, всё в сплошном неуспеванье – и вдруг обжигает стыд – цветут акации, одуряюще цветут акации, розы лежат на заборах, как десять лет назад, как двадцать, а я бегу-бегу, – там не успела, тут опоздала...

Разговор по касательной с кем-то-не-помню-как-зовут – у Синявских она жила вместе с Ирой Уваровой, вдовой Даниэля, пока Синявские в Москве были – «а я и не знала, что во Франции столько роз».

И в первый вечер дождей, на день раньше предсказанных, свалившихся прямо во влажную жару, и дождёвка дома не то чтоб забыта, – просто не взята, – первые капли на стекле – я ещё в трамвае, – выхожу – тёплые струи прибивают к плечам футболку – и навстречу девчонка без зонтика, и мы, промокшие дотла, друг другу улыбаемся, как сообщницы...

И запах прибитой пыли – вечный детский дачный праздничный, и я несусь домой – к Ваське, к Нюше, к Кате.

Таня, мыча, изогнувшись, подняв попу с хвостом-карлючкой, потягивается перед тем, как приветственно поставить на меня лапы.

Со страшным свистом по трубе проносится время – и выплёвывает нас, голых и беспомощных, в каком-то здесь-сейчас-всегда...

В последние годы всё больше газонов похожих на луга – длинная трава, маки, ромашки, васильки, а иногда из травы розы...

«Мы смотрели на мир, как на луг в мае, как на луг, по которому ходят женщины и кони.»
mbla: (Default)

Лейденский Лука некоторое время назад поместил иллюстрации к своим рассказам об их очередном с Ишмаэлем путешествии и восхождении на горку выше шести тысяч метров. На этот раз дело было в Боливии.

 Я до этих картинок добралась только в воскресенье. До того я уже видела фотки Ишмаэля.

 И у меня очень двойственное отношение возникло.

 Меня эти пейзажи и привлекают, и изумляют, и отталкивают абсолютной чужестью, инопланетностью. Ни одной травинки, зелёная гамма просто отсутствует.

 Луна ли это, где «не растёт ни одной былинки»? Да нет, луна выдержана в жёлто-лимонно-сырных тонах.

 Красная планета Марс, где до сих пор, несмотря на обещания Долматовского, не расцвели яблони? Может быть. Цветовая гамма марсианская.

 И вдруг у Луки последняя фотка – а на ней пес – обычная земная дворняга с симпатичным печальным чуть недоверчивым лицом.

 Я написала Луке:  «На Марсе есть жизнь - там совершенно земные собаки!»

 А он мне ответил: «Собака вообще любой пейзаж способна очеловечить, как ни парадоксально это звучит»

 И правда – пожалуй, никого нет человечней собак. Люди в экзотических местах тоже глядят с фоток экзотические, а вот собаки...

 Да и без всякой экзотики – собака в корзинке в метро высовывает любопытный нос, по улице идёт пёс, хвостом поводит...

 Души собачьих людей – их собаки.

 И какая-нибудь бродячья собака вдруг глядит на нас с фотки и говорит нам: все мы тут люди-человеки.

mbla: (Default)

Когда в городах стали одна за другой появляться пешеходные набережные, реки опять обрели смысл.

В 80-х годах прошлого века Сена текла бурая, по набережным ползли, неслись и стопорились в пробках машины.

А теперь по нижним набережным у самой воды можно пройти весь город с запада на восток, если смотреть от нас, от нашего выхода к реке возле станции «Жавель». Ну, а восточные жители могут начать у «Библиотеки».

Неделю назад в пятницу был совсем летний вечер. Мы с Машкой еле нашли столик на острове Сен-Луи, чтоб с удовольствием сожрать мороженое. А под столиком аппарат в чехле оказался, небось, дорогущий. Официант не вызвал сапёрную команду взрывать неизвестный забытый объект (в метро висят трогательные афиши – на одной забытый мешок с игрушечным зайцем, на другой забытый портфель – вот вы, растяпы, забыли, а потом полицейским работа, и ребёнок без зайца остался, и кто-то опоздал на рабочую встречу, – граждане, будьте ответственными!) – но наш официант просто унёс аппарат в недра кафе, и пока мы ели мороженое, никто за ним не пришёл – растяпы на свете бывают, просто как я.

А потом мы брели по набережной по направлению к Лувру – по той, где год назад ещё мигала тормозными огнями скоростная дорога по правому берегу, – увы!, говорят, что дорогу восстановят, потому что в Париже пробки из-за её отсутствия стали хуже, и соответственно, воздух тоже гаже стал.

Но пока – по бывшей дороге катят велосипеды, коляски, ролики, а кто и на одном колесе. Впрочем, больше всего тех, кто пешком – «ода пешему ходу».

Столики, шезлонги, гамаки, качели...

Мы сидели на какой-то дощатой хрени – не на скамейке – на чём-то длинном деревянном, а хочется сказать, что на завалинке, пили пиво, – в соседнем киоске взяли – евро залог за стаканчик, а то б конечно, растаскали стаканы.

В медовом вечернем свете... Глядели на лица – люди улыбались иногда друг другу, а иногда просто улыбка – чеширского кота – едет человек на велосипеде и улыбается, проезжает мимо, улыбка остаётся. Люди обнимались, встречались, раскладывали скатёрки на асфальте, разливали вино. Читали книжки и болтали ногами над водой.

Не тесная толпа – а люди, делящие общее пространство, – город.

Мы сидели с Машкой – так было дико, невозможно, что нет Васьки, нет Яшки, и мы тут на набережной в нашей проходящей жизни, и десять лет назад – вчера, и позавчера сирень на Марсовом поле – нос впереди, хвост позади – огромный тяжёлый драконий хвост, а может, и лисий – следы заметать...

August 2017

S M T W T F S
   1 23 4 5
6 7 89 10 11 12
1314 1516 171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Aug. 19th, 2017 11:15 am
Powered by Dreamwidth Studios