mbla: (Default)
У нас и грозы-то не было, – так, ночное дальнее ворчанье, но враз закончилась жара, которая дней пять под синим небом чуть колыхалась.

Услужливый планшет, помимо новостей общего значения, сообщил, что в Иль-де-Франсе несознательные граждане в двухстах, по крайней мере, местах добрались до противопожарной воды, и фонтаны били из люков, и дети вместе с взрослыми в них купались.

В городе Мант-ля-Жоли воду 4,5 часа не могли прикрутить, кран заело, и в воскресенье длинного викенда никак не могли дозвониться до водяной компании.

Пожарные взывают к совести и к уму, – «вот как останетесь без воды, как напор ослабнет, как до верхних этажей вода не доберётся, – вот тут и попляшете».

А сегодня ленивые облака, день крался на мягких лапах. Из садов пахнет жасмином.

Кончается весёлый месяц май. В отличие от января, он – галопом, и только эхо копыт в воздухе – а казалось бы, тоже 31 день...

И сплошное привычное уже неуспеванье – вот, думаешь, - занятия кончились, выборы прошли, – тут бы за «Эхо» с толком-с расстановкой взяться – спокойно, с наслаждением.

Но отметки, но подготовка к сентябрю, – новые преподы, новые программы – и нет мая, как есть, – кончился. На июнь надежда? На июль? На август? Тянись, лето....
mbla: (Default)
Вчера мы с Бегемотом свозили в Шартр двух чудесных питерских учёных дам – биологинь, – одна из них – младшая подруга Бегемотской мамы, и ей 86 лет.

Мы неспешно обходили собор – сначала внутри – на мессу к тому же попали. Гуляли между колонн, присаживались… А потом снаружи его обошли. Тоже медленно и вдумчиво.

Остановились перед ослом, играющим на лютне. Площадку, на которой стоит осёл, держит на плечах человечек с огромными ушами, а ушастого поднял вверх на руках другой каменный человечек…

Я подумала – мои любимые коровы у Шагала – не из готических ли соборов они пришли. Но ведь они появились ещё в Витебске – откуда бы еврейскому мальчишке знать про соборы.

И вот – слава интернету – я сразу нашла этого осла. И узнала, что же он делает в Шартре на стене.

Оказывается, осёл – символ откровения, – и маленький нижний человечек отращивает большие уши, «чтоб лучше тебя слышать, внученька» – в приближении к самому полному знанию – к ослу с лютней.

А лошадь что – лошадь всего лишь обычное познание – нет, не зря ослов люблю я больше всех…
mbla: (Default)
Вчера в той передаче, на которую я по France culture на бегу по дороге на работу часто попадаю – и слушаю болтовню с самыми разными людьми на самые разные – хоть социальные, хоть общекультурные, хоть литературные, хоть политические темы, всех не перечесть – среди приглашённых была тётенька-раввин.

Я выскочила вчера довольно поздно, и болтовня уже закончилась, уступив место обзору прессы. Но приглашённые, как водится, ещё оставались в студии. И к слову – кто-то обратился к раввинке: «а почему у евреев в день рожденья желают жить именно до 120 лет?»

«А это возраст Моисея» – она сказала.

- А если кто-то уже дожил до ста двадцати, что тогда ему пожелать?

- А тогда очень просто: « bonne journée ! »
mbla: (Default)
На углу стояли и разговаривали два немолодых дядьки. Один в кепке, в очках и с красным шарфом, другой с лысой головой и без особых примет. А рядом лежали две их немолодые собаки – обе – жёлтые голдены. Мне показалось, что один мальчик, а другая девочка. Мальчик лежал, вытянув лапы, а голова поднята – смотрит. А девочка, толстая, как часто бывает со старыми собаками, совсем распласталась на асфальте. Даже будь у меня аппарат, я б не решилась в упор их снимать, – осенний серый тротуар, собаки без поводков, неподвижные, сразу легли, как только хозяева остановились потрепаться, – пожилые собаки.

Из соседнего сада пахнет осенью, – винными листьями, и чем-то неопределённо огородным, что связывается с высоченными мальвами, их толстыми крепкими стеблями, с последними ромашками, со всей этой садово-огородной жизнью, которая, на мою радость, зимой не прекращается, не уходит под всё укрывающий снег. А между прутьев решётки протискивается жимолость с неожиданным октябрьским цветком – я протянула к нему нос – пахнет, как в мае.

Очень долго я жимолость знала только словом – чуть не впервые в Дордони к слову прицепился цветок, куст, запах лёгких светлых вечеров.

И к боярышнику цветущий куст прицепился поздней, чем цитата из Пруста. Слово – таким было ожиданием волшебства. А кусты – обычные кусты, пенистые вишенные куда важней.

Каждый день проходишь мимо чего-то – кого-то, существующего помимо тебя, самостоятельно, – и только вдруг иногда замечаешь, додумываешь, примеряешь неизвестную шкуру.

Мужики разойдутся. Каждый со своей собакой. Что у них дома? Кофе с булкой с вареньем, вместо газеты, небось, новости на планшете, или на телефоне...

А сколько проходишь не замечая... Не замечая – значит, не сочувствуя, не включая, оставляя за волшебным кругом существования...
 
mbla: (Default)
Юный Монтан мелькнул у кого-то сегодня в ФБ. Мама в 56-ом году, когда он приезжал в Ленинград, каким-то чудом попала на его концерт, премировали её что ли? Только непонятно, кто и за что.

Хоть и сладко, а в радость...




А Превер в "les feuilles mortes" мне кажется одним из любопытных примеров плохой переводимости - как с рассказами Бунина - по лезвию - шаг в сторону - и из нежности делается та банальность, которую часто хочется назвать не очень осмысленным словом "пошлость".

И ещё реалии - кабы не знала я бретонских-нормандских пляжей с приливами-отливами - откуда б увидела, как "la mer efface sur le sable les pas des amants désunis"

А вот уже не юный Монтан...

mbla: (Default)
Вот и у нас репетиция зимы – нет, не октябрьский снег, а просто холодное яркое утро, жёсткие листья, кажется, будут похрустывать на ветру, ежели он подымется.

Когда-то в Ленинграде в волшебном кругу, в цепляющихся друг за друга концентрических кругах, – жили-не тужили, любили-ненавидели, разъехались-остались, – живём-хлеб жуём.

....
Всегда ненавидела слово «совок», да и сейчас не выношу всё это – совок, гомо советикус – но читая по-русски в интернете, так иногда тошно, – смесь удивительной наивности с наивным же высокомерием, с трамвайной психологией, да ещё с уверенностью, что все на свете притворяются в своих добрых чувствах... Да что тут говорить... Войнович когда-то сказал в начале восьмидесятых на конференции «литература в изгнании», что когда советские антисоветские люди учат жить западных, это больше всего похоже на то, как если бы люди, просидевшие всю жизнь в тюрме, учили жить людей на воле...
mbla: (Default)
Иногда в последних известиях сообщают увлекательное – я не про ракеты, упавшие в Иране, и не про то, и не про сё, и много раз не про то и сё!

Вот например такие новости недельной давности: в аэропорту Шарль де Голль доблестные таможенники обнаружили, что в багажном отсеке одного самолёта прилетел ящик, а в нём 160 скорпионов, каждый скорпион 20-ти сантиметров в длину. Написано на ящике было что–то совсем другое. Скорпионы направлялись в США из Камеруна к коллекционеру, который и сам скорпионов держит, и другим из–под полы продаёт. А вывозить скорпионов из Камеруна можно только по особому разрешению, с соответствующими сопроводительными бумагами.

Это не первый случай. Скорпионов в де Голле уже находили, но мёртвых, они не очень хорошо переносят переезд в багажном отсеке. А эти вот живёхоньки.

И теперь их отправили в вивариум. В какой, не сказали. Не так, наверно, просто быстро устроить на постоянное место жительства 160 скорпионов. Может, они в Туари поехали, там есть скорпионий отдел.

Про то, что в Париже пару раз в год кто-нибудь заболевает малярией, и что эти кто-нибудь живут, или просто оказываются невовремя неподалёку от де Голля, я давно знаю – безбилетные комары дырявят злыми заразными хоботами невинных граждан. Мухи цеце пока не прилетали.

Надеюсь, что скорпионов как следует накормили и удачно отправили в зоопарк, и никто из них не разгуливает по бульварам с зонтиком и в пенсне.
mbla: (Default)
Синева уходит в лиловое, и дна у неба нет, не просвечивает ни песочка, ни камушков разноцветных, – без единого облачка бездонная синева.

И почему-то холодно. Просто потому, что сентябрь пробежал? Нет, мы его пробежали насквозь, проскакали на одной ножке, проползли.

Купила у метро початок с жаровни – но без масла совсем не так вкусно, как дома.

Вчера у пруда на каменном парапете сидел лохматый долговязый мальчишка лет пятнадцати и в уходящем свете самозабвенно читал очень толстую растрёпанную книгу. Таня подбежала, отвлекла, облобызала... Вечером у пруда под утиное покрякиванье...

В лесу каштаны съедобные густо растут, а на поляне у пруда конские – просторно. Блестящие шоколадные коробочки сами прыгают к людям в карманы, затаиваются до лучших времён среди ненужных невыкинутых вовремя клочков бумаги. А у пруда кто-то каштанчики сложил кучками – три отдельных горки каштанов – вряд ли это цапля старалась.

К пруду сильно вниз – и когда-то весной мы с Васькой шли туда с мамой, и она радовалась, что вниз – не вверх, а я ей зловредно напомнила, что ежели было вниз, то значит, обратно будет вверх – закон такой. Природы.

В последние предзакатные полчаса земля светится изнутри, будто под листьями лампочку установили. А потом выключатель поворачивают, и гаснет свет.

А всё же что за волшебную книгу читал незнакомый мальчик на закате?
mbla: (Default)
Я по дороге на работу часто слушаю радио – любимую станцию France culture. Обычно я выскакиваю из дому в середине последних известий, а добираюсь до кампуса, не дослушав чудесную ежеутреннюю передачу «Fabrique de l’histoire» – «Ткань истории».

Если я еду кусок пути под землёй, радио прерывается, и я его подхватываю, вылезая на свет божий.

Прошлая неделя в «Fabrique de l’histoire» была посвящена миграциям народов в разные времена.

И вот вылезаю я из метро возле Нотр Дам, чтоб кусок пути пробежать пешком, поднимаясь по лестнице, включаю радио чуть раньше, чем нужно, слышу шипенье, из которого вычленяется голос, потом шипенье умолкает, – и я попадаю в очень эмоциональный текст, такой причём, что сразу понимаешь, что не разговор это, а чтение вслух.

Идёт рассказ о переполненных кораблях, о замученных нищих людях, которые лежат вповалку на палубе, о недостатке питьевой воды, о морской болезни, о мученьях жажды и ужасах скученности...

Текст заканчивается, и нам сообщают, что это был отрывок из Эдмондо де Амичиса – из сборника репортажей под названием «В океане».

У нас с Машкой в детстве была его книжка «Сердце». Я очень хорошо помню, как папа читал её по вечерам вслух. Потом я её множество раз перечитывала. Главный герой этой книжки – итальянский мальчик из интеллигентной семьи конца 19–го века. Живёт он в Турине, ходит в школу. Повествование прерывается вставными рассказами – о Гарибальди, об объединении Италии.
Эта книжка была из самых любимых и рифмовалась у меня с Бруштейн, и с собственными родителями. Много было совпадений – представления о порядочности (кстати, характеристики «он порядочный человек» сто лет не слышала), о достоинстве, об обязательствах в отношении других людей, о сочувствии...
Думаю, что сейчас Амичис показался бы мне сентиментальным. Но несомненно «Сердце» – одна из книг, на которых я выросла. Помню эту чёрного цвета не очень толстую, но широкую, затрёпанную по углам книжку...

...
Передача, кусок которой я услышала, была об эмиграции из Италии в конце 19–го – начале 20-го веков. Между 1880-ым и 1914-ым из Италии уехали 15 миллионов человек! Половина населения. Огромные толпы людей пытались любой ценой выбраться из нищей полуголодной страны, где не было работы.
Я очень люблю французского писателя итальянского происхождения Франсуа Кавану, который в книжке «Les ritals» рассказывает про своё детство в итальянском парижском пригороде в тридцатые годы двадцатого века. Отец Каваны – неграмотный крестьянин из долины По, который как раз перебрался во Францию в этом потоке итальянской эмиграции.

Не все итальянцы уезжали навсегда. Узенький ручеёк возврата тоже был. Молодая страна объединённая Италия очень хотела, чтоб люди возвращались.
Мы, вроде бы, с детства знаем, что первая мировая грянула громом среди ясного неба, что люди рубежа веков воспринимали свой мир как очень цивилизованный, и слово «прогресс» было почти священным.
Но рубеж веков как–то, по крайней мере у меня в голове, заслонился временем между двумя войнами.

А меж тем это были разные времена. Как в песне Городницкого про лётчика Уточкина.
....
Ах, лётчик отчаянный Уточкин,
Шоферские вам не идут очки.
Ну что за нелепые шуточки -
Скользить по воздушной струе?
И так ли уж вам обязательно,
Чтоб вставшие к празднику затемно,
Глазели на вас обыватели,
Роняя свои канотье?

....

Куда, петербургские жители,
Толпою весёлой бежите вы?
Не стелют свой след истребители
У века на самой заре,
Свод неба пустынен и свеж ещё,
Достигнут лишь первый рубеж ещё...
Не завтра ли бомбоубежище
Отроют у вас во дворе?
....

Я очень удивилась, узнав, что корабли, увозившие итальянцев в дальние страны (в Америку, в Мексику...) контролировались, к ним в Италии предъявлялись санитарные требования. На судне должен был обязательно быть неограниченный доступ к питьевой воде, трёхразовое питание, обязательно должен был плыть корабельный врач. Но естественно, билет на такой вот законный оборудованный корабль стоил денег, которых у самых нищих эмигрантов не было, и сразу возникли незаконные дешёвые способы перевозки, – старые дырявые корыта, в которые люди набивались, как селёдки в бочку, тоже пытались пересечь океан. Эти жуткие корабли отправлялись, в основном, из Испании, но бывало, что и из Англии. Естественно, многие тонули...

Во Францию итальянцы часто шли попросту пешком. Вот как коммунистический прадед Лионеля в Муссолиниевское время – через Альпы с женой и с дочкой, Лионельей бабушкой. Она потом маленькому Лионелю в лучших русских традициях рассказывала о тяготах своего детства. Правда, переход через Альпы она не помнила, слишком была маленькая... Вспоминала войну, – как через картофельное поле бежала под бомбами за хлебом.
mbla: (Default)
Я уже давно говорю, что настоящая русская идея, та, что может объединить всех людей, родившихся в России, живущих по всему миру, та, что может служить тестом на русскость – это страсть к грибам и к солёным огурцам.

Гоголь неправ – есть русские, которые не любят быстрой езды... И Тэффи неправа – я знаю и таких, кто не любит творога, а уж длинных разговоров по телефону очень многие терпеть не могут.

Но солёные огурцы любят все ! Даже те, кто не любит водки.

****
Как только начинается осень, приходит грибное безумие. Фотки грибов, хвастовство... Ленивые лентяи, обычно проводящие викенды на Диван Диванычах, в грибной сезон рвутся в лес.

Французы тоже собирают грибы, многие это любят, и уж ежели ходят за грибами, так берут помимо классических всем известных благородных грибов, тьму самых разнообразных поганок – таких, которые я готова собирать только под чутким французским руководством.

У нас есть выставки грибов, клубы собирателей грибов... Но это не национальный спорт, не повсеместное увлечение, и нет нужды нестись в лес спозаранку, чтоб там что–нибудь найти...

Хотя в воскресенье во второй половине дня уже изрядно замечаешь в Рамбуйе, что грибы там собирали, и людей с корзинками осенью всегда встречаешь.

Из моих друзей и знакомых, не имеющих к России отношения, не собирает грибов никто – разве что попав в лес со мной, радостно кидаются на любую поганку, как, к примеру, Лионель.

До вчерашнего дня я была уверена, что я не знаю никого не из России с русской грибной страстью. И тут мы оказались в метро вместе с одним моим коллегой – не близким знакомым, человеком, пришедшим к нам вместе с небольшой инженерной школой из Фонтенбло, которую мы, облизываясь, сожрали, правда, называемся нынче не школой-одиночкой, а группой из двух школ. Но бедолаги из той пожранной теперь катаются на работу чуть не два часа – мало кому захотелось из Фонтенбло переезжать – там дома, сады, лес, скалолазанье...

И вот этот человек с французским именем и итальянской фамилией полчаса рассказывал мне, сколько сейчас в Фонтенбло грибов, и какие именно он собрал в воскресенье белые-боровики, и какие лисички, и какие французские поганки, и как же он хвастался, что знает места – для каждого гриба своё! И не очень-то хотел делиться сокровенными знаниями!

Надо будет обязательно осведомиться, нет ли у него русской бабушки!
mbla: (Default)
Город в сентябре заполняется, приходится отвыкать от летней почти стремительной дороги на работу, когда бежит автобус по пустым улицам. Я летом ещё и новый путь нашла – теперь у меня три дороги на выбор.

Новонайденный путь пролегает через милейшее место Плесси–Робинсон – городок, кажется, что новенький с иголочки, на главной площади вылизанные домики с островерхими башенками.

Позавчера улетела на свой дальний финский север Гастерея, по дороге в аэропорт проехав через мой рабочий Вильжюиф, чтоб выпить нам с ней по чашке кофе перед отъездом, благо теперь из Вильжюифа бегает в аэропорт Орли новенький трамвайчик. Кстати, живым примером иллюстрирует, что для развития экономики государство вполне может вкладывать деньги, а не экономить их. Наш Вильжюиф изменился неузнаваемо – возле трамавайного кольца у метро открылись едальни, магазинчики, и совершенно иначе выглядит пригородная индустиральная улица с тех пор, как по ней позванивая катит трамвай. Выходишь в весёлое пространство, и сразу народ делается веселей. Сколько, на самом деле, мелочей, преломляющих повседневность. Я всегда считала, что работай я в Париже, вот, скажем, останься наш кампус возле Муфтарки, напротив Эколь Нормаль, там, где он был, пока не утроилось – не учетверилось число студентов, подмигивал бы там мне ежедневный праздник.

Вильжюиф, хоть и с трамваем, не стал Латинским кварталом, но и тут теперь удаётся ухватить кусок радостного пространства – хоть траву между трамвайными рельсами, хоть вкусный бутерброд с хрустящими овощами и непресной курицей в новой вьетнамской забегаловке.

Сашка отправилась из дома в Вильжюиф как раз моей новой дорогой – через Плесси–Робинсон. «При чём тут Робинзон?»  – спросила она у меня. Сашка внимательней и углядела остановку "улица Даниэля Дефо". Мне и в голову не приходило, что Робинзон может иметь к Плесси–Робинсону какое–нибудь отношение. Я тут же решила, что связь обратная – раз уж есть Плесси–Робинсон, так как обойтись без улицы Дефо? Может, и улица Пятницы найдётся.

Однако не поленилась и полезла в Вики. Обнаружила там длиннющую статью об этом городке. Чего там только нет – и про современных архитекторов, которые островерхие дома построили, и на какие кварталы городишко делится, и про то, какой с холма вид на Париж, и история, и почему так называется...

Первое упоминание этого места относится к 9-ому веку! Пастбище Плесси. Делили монастырские земли, а plessis, оказывается, это метод плетения изгородей из веток. И здешнее пастбище стало Plessis возле деревни Шатене. Потом в 13-ом веке тут уже была деревня, и к названию Плесси прилепилось имя местного феодала  – стала деревня Плесси–Рауль... Но недолго музыка играла – в 15–ом веке переименовали её по новому феодалу – превратилась она Плесси–Пике. В 1793 во время революции феодалов свергли, и стала деревня называться Плесси-Свобода – никак не меньше! После революции настала реставрация – и опять деревня – Плесси–Пике.

Робинзон сменил Пике в 1909-ом году. Существует, оказывается, книжка «Швейцарский Робинзон» человека по имени Johann David Wyss. Я о нём никогда не слышала. А вот некий парижский ресторатор по имени Joseph Gueusquin слыхал и, наверно, даже читал – в сороковых годах 19-го века он открыл в Плесси-Пике пивнушку. Столики там стояли среди деревьев, и назвал он её «У большого Робинзона» в честь Робинзона швейцарского, – наверно, первый Робинзон был маленький!

И такой был у этого лесного древесного заведения успех, что вокруг открылось множество других такого рода пивных. И весь квартал стали звать Робинзоном, и уж тут как и саму деревню не переназвать, феодала, в конце концов, давно и след простыл! А где Робинзон, там и улица Даниэля Дефо...
mbla: (Default)
Преамбула

Научные интересы Гастереи – всё, что связано с культурой еды. Она изучает со всех сторон кулинарию разных стран и народов – произведения кулинарного искусства, кулинарные термины, их происхождение, связи между разными кухнями...

В общем, занимается историей искусства в применении к искусству кухни – «от Ромула до наших дней», и чего там от Ромула – до них с Ремом тоже люди жили и ели! И диссертацию Сашка защитила по древнеримской кухне. И книжку написала про вина Бордо, и другую про вина Бургундии. И в телевизоре показывала, как блюда древнеримские готовить. Потому что искусствоведением можно заниматься, не умея рисовать, но уж едой, не умея готовить, совсем никак.

Нельзя заниматься историей живописи, не любя её. И историей кухни как заниматься, если не любить кулинарию – прекрасную и разную, и не относиться к ней с почтением!

Амбула

«Это только присказка, сказка впереди.»

В понедельник я приехала с работы с твёрдым намерением схватить Таню и Сашку – и в лес. Сашка целый день сидела дома, статью писала. Юлька пришла с работы с намерением побегать, но решила, что, пожалуй, лучше пойдёт с нами погулять.

А на ужин Юлька собиралась приготовить в Сашкину честь прекрасных толстых рыб баров (кажется, по–русски они лавраки) в жёстких несгибаемых мундирах из крупной соли – только глупые рыбьи головы наружу торчат и смотрят печально.

Готовится такая рыбка довольно долго – самое милое дело сунуть её в электрическую духовку и пойти в лес.

Юлька и говорит – «я с вами, только рыбу поставлю».

Сашка смотрит на нас задумчиво и печально – «а это не очень опасно?» Помолчав минуту – «рыба же сухая».

Мы с Юлькой обе немедленно и независимо представляем себе страшнейший пожар – как в закрытой духовке воспламеняется наша сухая рыба, как спички, и полыхает весь дом!
...

Сашка продолжает свою мысль: «рыба ведь легко может пересохнуть!»
mbla: (Default)
Главный звездопад я проспала – почему-то мы упустили, что именно в ту ночь звёзды покатятся с неба. Катька из-под их с Сенькой спальни под оливой даже послала мне в середине ночи сообщение – падают вовсю, но я его упустила.

На следующую ночь я села на скамейку в саду, приготовилась ловить тех, кто остался, но было полупасмурно, и те звёзды, которые мелькали в облачных просветах, не собирались никуда падать – зато чиркали по небу летучие мыши, освещённые яркими зарницами.

Вчера я довольно долго стояла в саду и вглядывалась в созвездия, в который раз стыдясь того, что почти не знаю я их по именам. И Гриша лежала неподалёку возле куста олеандра и, возможно, тоже ждала звёздопадения.

Не дождавшись, я ушла, но отодвинула слегка занавеску, которой по утрам я пытаюсь спастись от солнца, оставила себе окно в небо – звезда упала, когда я почти заснула, пролетела, яркая, наискосок, – я успела открыть глаза – она промелькнула и исчезла с лёгким шипением…

Я и не собиралась ничего загадывать, оставив пятилепестковую сирень и падающие звёзды тем, кто кричит – длись, длись, длись моя вечность – в моём мире они для этого – и что удивительно – пока был Васька, в этом саду звёзды падали мне в руки куда чаще – они-то знают, к кому лететь…
mbla: (Default)
***
Беда с оливками – сказал нам на рынке продавец оливкового масла, итальянец, ухитрившийся мой акцент принять за свой итальянский родной – в Италии на оливы напала бактерия и жрёт оливки, в Испании засуха, а у нас в Провансе – мушка – так что в оливковое местное масло мы подмешиваем полезнейший рапс. Любовно оглаживая протянул нам огромный жбан – если вы не прикончите его за три месяца, непременно перелейте в стеклянные бутылки, не забудьте, возьмите винные и перелейте.

Я вздрогнула – после зимы, когда Колька с Юлькой её посетили, я была спокойна за васькину оливу. Позавчера, в первый здешний вечер, мы к ней не успели – стемнело… Но итальянец сказал, что деревья не пострадали – все напасти свалились на ягоды.

Вчера вечером шли к ней по гребню – слепило снизу море, ветер шумел морем в дубовых кронах и свистел в траве. Дорожка повернула, и Юлька в тёмных очках первая увидела издали на склоне наш треугольный камень, – он не так сиял латунной дощечкой, как год назад. Мы подошли. За год, за ветра и дожди, ушло это с иголочки сиянье – доска прижилась. Птица над ней пролетела, судя по всему немаленькая, покакала – надо будет смыть – вчера всю воду я отдала оливе – зелёной крепкой, хоть и коротышке совсем – но уже не травинки-прутики её веточки, а крепкие древесные настоящие. И рядом с ней в пространстве, ограниченном загородкой, выросли высокие сорняки, сухие и выбеленные июльским солнцем. Мы их выдрали. В субботу на рынке в Йере я спрошу в цветочном магазине, откуда олива родом, не надо ли её чем-нибудь подкормить.

Как бы хотелось знать, какие звери приходят сюда в наше отсутствие. Олени, зайцы? Фавны, вот их бы как подкараулить, когда они тут с дриадами веселятся! Интересно, если б у нас тут стояла видеокамера, фавнов и дриад она бы засекла? Кентавров уж точно! Они такие корпулентные!

***
Впервые после Кати Гриша вышла вчера в рощу. Я не обрадовалась – куда спокойней, когда кошка гуляет в собственном саду. Но утром, отправившись в рощу с Таней, услышала с спиной мяв – Гриша поспешала за нами, перебегала асфальтовую площадку между садом и рощей. Только Катя, выступая словно пава, оглядывая окрестности, не вслушиваясь особенно в соечью ругань, не обращала на Гришу внимания, – торжественно прогуливалась по дорожке. Разве что Григорию успокоительно ткнёт носом, когда задержавшись за ловлей кузнечиков в кустах, она выбежит навстречу, когда мы обратно от моря идём.
А Таня, увидев, что Гриша отправилась с нами на прогулку, решила, что откусывать ей голову в лесу ничуть не хуже, чем дома – они носились друг за другом до упаду, у обеих рты раскрыты, языки на плече. Я торопилась на рынок, и мы с Таней пошли домой, а Гриша в последнюю минуту решила остаться в роще, у самого выхода. Мне это не понравилось, но не тащить же её насильно…

На рынке, где в этом году какие-то особо яркие провансальские миски, про которые я всегда думаю – кабы дом, их бы туда, а Васька всегда справедливо говорил, что у нас всё разобьётся (впрочем, в доме, где было бы много места и гулял бы ветер по комнатам, может, и не разбилось бы, кабы здесь был у нас дом…), мне мысль о том, что Гриша осталась в роще, слегка отравляла существование.

Когда мы вернулись, Гриша не вышла нам навстречу. Я пошла в рощу – Гриша, Гриша! – только ветер и сойки.

Она появилась через час, когда я сидела за компом, поминутно оглядываясь, – из дальнего от рощи угла сада – зевая, глядя сонно – вся засыпанная синими лепестками цветка, который по-русски неэлегантно зовётся свинчаткой. Хорошо спать в кусте!
***
На нас напал ветер – не мистраль, какой-то ветер из Африки…

Утром до завтрака, с Таней по дороге к морю, нам повстречалась пара – он в соломенной шляпе, с животиком, с бородой, она коротко стриженая без шапки – лет пятидесяти, хотя по нынешним временам, как скажешь – Таня побежала знакомиться, мужик на французском с акцентом спросил, купаться ли мы идём. Перешёл на английский – на удивление отчётливый для британского –  it is very cold, it is like swimming in England.

Осведомился откуда мы, дав нам возможность узнать, откуда он – из центральной Англии, as far from the sea as you could be – из Оксфорда.

Вода, с мелкими редкими тут гребешками, выглядела холодной. В мистраль всегда видно, что вода подрагивает от холода. Но ведь это ветер из Африки – неправильный мистраль, как бывают неправильные пчёлы.

Как купаться на Карельском – бодрящая вода – на местном пляже, куда Колька зашёл, после того, как мы выкупались с Таней со скал, вывешивают температуру воды – 18 – правильная летняя температура Финского залива. Наверно, наша бухточка, в которой в мистраль никогда не бывает так холодно, как вокруг, для африканского ветра повёрнута неправильно, – интернет сообщает нам температуру по окрестным пляжам – по его мнению она 24.

***
За завтраком обсуждали слова русского языка, появившиеся в восьмидесятые и позже – те, что я, Бегемот и Димка, уехав в конце семидесятых, до отъезда не знали: тусить, квасить…

Многие слова поменяли значение, – трахнуть уже появилось, но всё же прежде всего означало – доской по башке. А то, что теперь тащиться, было раньше торчать.

Колька задумчиво сказал, что все слова с матерными корнями значение сохранили. Васька, ау! Да-да-да – и заебать, и хуячить, и охуеть. И чем директор магазина отличается от секретаря Обкома – один пИздит, другой пиздИт – всё на месте. Устойчивый слой языка!

Как ветер в сосновых кронах, да пиликанье цикад…
mbla: (Default)
Викенд был летний длинный с праздничным понедельником, цветущей акацией, – с посвистом.

Общий сбор – Димка К. по дороге в Грецию на конференцию всю прошлую неделю боролся с джетлагом, превращая ночь в день, и готовил доклад, потом подоспел Славка по дороге из Канады в Краков, где они с Галкой будут жить ближайший год, потом Галка с конференции в Брюсселе, Катька с Сенькой из своей Лозанны на викенд, да ещё и одновременный день рожденья Димки П. и Галки – у Димки с Катькой на их огромном балконе в медлящем свете и с подзолоченными закатом низкими самолётами из ближнего Орли – с шашлыками и ореховым пирогом...

Викенд – живым бренчаньем всякого–якого, на дне корзинки...

Вот бурундуки опять развелись в лесу, через который мы бежали в воскресенье к станции, потому что лень было четверть часа ждать автобуса, и без наглого, худого как сверло, таниного носа, они нас не боялись, и один вышел на дорожку и раздумчиво двумя человечьими дюймовочкиными ручками почёсывал ухо, сияя полосой на боку и разостлав по земле волшебный хвост.

А вчера по до комьев глины знакомому полю на краю леса Рамбуйе друг за дружкой неслись два зайца – упитанных в светло-коричневой лоснящейся шкуре. Таня на нашу радость их не заметила, поглощённая запахами в высоченной на краю канавы, отделяющей поле от дорожки, траве.

Между бурундуками и зайцами был Париж – летний, любимый, лёгкий Париж. Мы втроём с Галкой и Славкой прошли от Жавеля до Библиотеки по нижней набережной Левого берега у самой воды. Сколько там? Километров тринадцать, судя по славкиному телефону, который сказал, что 16, но по нашей невнимательности включил в них дорогу через лес на станцию.

Вдоль воды – сначала пустовато – пришвартованы жилые баржи, выставлены цветочные горшки – на палубах они, на асфальте. Потом площадка, где спят слонопотамные бетономешалки, яхтклуб, столики на улице...

Дальше между Эйфелевой башней и Орсэ – полно народу – шезлонги, шахматные столики, бадминтон, в стенку забиты крючья, чтоб дети с малолетства скалолазали – пешком, на велосипедах, толкают детские коляски, на огромной чёрной доске мелками рисуют рожи людей, зверей, пишут разное на всех языках – «bonjour, nous sommes ici», « come here », « Let’s go », и превыше орлиных зон, с лестницы доставали, – «Слава Украине» – и опять столики, возле них возлежат на раскладушках...

Два упитанных полицейских на двух упитанных лашадках цокают, одна лошадка подымает хвост и с удовольствием наваливает кучу, лошадиное дермо обтекает толпа. Собаки – всех видов и размеров, на поводках и без – плывёшь в этом дружественном потоке, не раздражаясь, что народу много...

Незадолго до Орсэ строгое объявление: «велосипедист, последний выход перед закрытием набережной!»

Никто не выходит – и фланирующие хоть пешком, хоть на великах упираются в строительные работы – можно обойти, сделав шаг над водой, по узкой полоске гранита – перед проходом образуется быстро движущаяся очередь, – шаг – и опять широкая набережная, шаг с велосипедом на плече, с детской коляской...

Потом за Орсэ – никаких развлекаловок – одни плакучие ивы лежат ветками на высокой после дождей воде, листья тихо шевелятся, да утки с селезнями проплывают. Тень, нежарко...

Возле Аустерлица палаточный клошарский городок – там даже чисто, даже бельишко сохнет на верёвках, – даже не воняет к великому изумлению – аустерлицкие сортиры и душ что ль клошары посещают? И почему-то городишко этот разноцветный прямо под основанием огромного дома мод и дезайна, стоящего у воды на столбах.

Расфуфыренные девицы поедают бутерброды, сидя на каменных глыбах, как на завалинках, и тут же посиживают обитатели палаточного городка. И кто-то кого-то фотографирует постановочно, возможно, на какую-нибудь обложку.
А сверху, на мосту под оркестрик танцуют танго...

Сверкает через стёкла голубыми дорожками пришвартованный бассейн на барже, и на разбросанных возле воды диванах народ курит кальян...

Тут мы поднялись к ступеням Библиотеки, потому что пора было ехать к Катьке-Димке, зарубив на носах, что надо будет продолжить – интересно ж, куда удастся дойти вдоль воды...

Просвистел викенд – Париж между бурундуками и двумя зайцами – покатилась последняя майская неделя – зацвела разноцветьем...

Громыхает эхом, эхом, эхом – из-под моста над Дордонью, где эхо, лучше которого нет...

En vrac

Mar. 15th, 2015 01:16 pm
mbla: (Default)
По просьбе Грина  - курс Архангельского на Арзамасе: "Несоветская философия в СССР". На мой взгляд, очень  хороший этюд о времени - о пятидесятых-шестидесых-семидесятых.

...

Вчера Машка где-то отыскала сайт с классикой. Там, кажется, есть всё. И в частности, те симфонии Локшина, о которых Баршай в "Ноте" говорит.

Я сегодня послушала Первую симфонию - Реквием с Баршаем-дирижёром. Идёт, конечно, от Шостаковича, но с другой энергетикой. Меня Шостакович отчаяньем выматывает - этим вот под сурдинку отчаяньем.. Локшин, мне кажется, меньше наступает себе на горло...

И в утешение - увидела у Старушки -


Вспомнила мои любимые истории про шимпиху Алису, которая глядела в зеркало и говорила языком глухо-немых: "Это я, Алиса", которая, увидев в первый раз бабочку, сказала, "Птица-цветок"...

Вот ведь - человечёнок научается читать, а шимпанзёнок нет...
mbla: (Default)
Когда превозмогая свою несимпатию к ФБ я стала автоматически помещать туда ссылки на свои посты в жж, выяснилось, что очень многие люди, которых я знаю по жж, стали что-то мне говорить именно в ФБ. Загадочно мне это – ведь чтоб прочесть то, что я помещаю, всё равно им приходится щёлкнуть по записи и тем самым придти в жж, где пост реально находится…

Ну, про лайки я могу понять – от слова «лайк» у меня шерсть поднимается дыбом, но я и сама их теперь использую – когда хочется, пробегая мимо, сказать – привет, прочёл, я тут. Собственно часть смысла комментов именно в этом – как бы отметить, что не прошёл мимо, и зря, наверно, нет в жж кнопочки «прочёл с интересом».
Но ведь если хочется что-то сказать и получить ответ, в жж это и удобней, и приятней – уж на посты-то, которые всё равно в жж, а в ФБ только их отражения.

Как можно догадаться, моё отношение к ФБ, несмотря на то, что сдалась и пользуюсь, нисколько не улучшилось – раздражает всё – появление одного и того же в ленте по 10 раз, поздравления от соседнего магазина, мелкость превьюшек, рекламы, трудность возвращения назад, назойливые вопросы – а какую школу кончал, а не знаком ли с дядей Петей и с нашим петухом заодно…
mbla: (Default)
С месяц назад, или ещё раньше, я загубила свой телефон – он много раз падал у меня на пол, на него лился дождик, и он мужественно переносил все эти мелкие неприятности.

Но тут, зацепившись за край тротуара, идучи в полном во что-то там погружении, я шлёпнулась с телефоном вместе – он вылетел из кармана, упал на асфальт, но не разбился – однако же экран перестал реагировать на прикосновение.
Ну, пожила это время со стареньким васькиным примитивным, в ожидании, пока Бегемот, который главный специалист по выбору ваааажных предметов, закажет мне новый.

Вчера новый прибыл, и выяснилось, что самсунги очень сильно увеличили выбор звонков, и есть там возможность получить звонок по имени seaside – честная непритворная запись – волны, да чайки...

И мелкое дурацкое удовольствие у меня теперь – даже вот хочется самой себе позвонить – руку отдёргиваю от телефона на столе...

Только что сидели с Изабель, работали над программами будущего года, и тут вдруг из кармана послышалось море, – Изабель аж подскочила – что это, где?

Всего лишь телефон...

Осталось найти кукарекающий будильничий звон, чтоб было мелкое удовольствие от просыпанья...

МЕЛОЧИ ЖИЗНИ

Перебирать как бусины минуты
День состоит из них, да не совсем,
Ведь в нём запутываются как будто
Десятки никому не нужных тем

Лежащих в беспорядке беспричинно
Как на столе не слишком-то пустом...
И выбрать ту, где промелькнёт машина
Под радугой, как под цветным мостом

Перебирать, ухватывать мгновенья,
Заткнув часов невидимую течь,
Чтоб как-то избежать осуществленья
Каких-то никому не нужных встреч

Так, чтобы тень осталась только тенью
И разве доказательства нужны,
Что вспыхнувшим сиреневым цветеньем
Все мелочи опять отменены

30 апреля 2012
mbla: (Default)
Взяли мы на место Лионеля очень славного мальчика Джонатана - совсем молодого, 27 лет ему. Из крошечной эльзасской деревни, куда он примерно раз в месяц ездит родителей навещать.

А учился он в Страсбурге - от начала до конца, диссертацию тоже в Страсбурге защитил, и только вот год назад, защитившись, на постдока в Париж приехал.

У его папы родной язык эльзасский патуа, - некая смесь французского с немецким. А он сам уже на нём совсем не говорит - мама из Шампани, и дома был только французский. Но в деревенском кафе, где папа посиживает с приятелями, болтают на патуа...

Через неделю ему начинать читать лекции на пятом курсе, причём по-английски. Волнуется он ужасно - пытается спешно понять, чему его будущих студентов уже успели научить, никак не может решить, давать ли им готовые написанные лекции, или они тогда на занятия ходить не будут.

«Да - говорит - мне нравилось, когда препод всё честно раздавал, но ведь такой будет у них соблазн не ходить и учить всё в последнюю минуту к экзаменам»...

Сначала он вообще хотел в школе работать, но потом подумал, что почему б не пойти в аспирантуру, и очень ему там понравилось...

У меня каждый раз перед лекцией слегка свербит, а тут уж представляю себе, как он дёргается... Очень всё ж забавный это переход - когда с другой стороны баррикады оказываешься - я студентам честно говорю, что так жизнь устроена - что ежели они, к примеру, списывают, моя задача их ловить, и это вовсе не означает, что я в их положении не списывала, - тут уж ролевое...

И ещё неизвестно, кто больше ненавидит утренние занятия, студент, или препод - препод бедный ведь ещё и прогулять не может... Когда-то в кофейном буфете нашего института было так обидно видеть тянущуюся поверх очереди за тройным кофе элегантную руку профессора Юзвинского, - но разумные люди не сердились, а вздыхая говорили - «ну, ему ж нельзя ни прогулять, ни опоздать.» Вот так-то.
mbla: (Default)
История, которую мне поведала [livejournal.com profile] katerinus.

Она произошла в конце прошлой недели в славном городе Санкт-Петербурге.

Заставка.

Мама у Катеринус физик, занимается спектроскопией. А работает в противопожарном НИИ, куда ушла, войдя в пенсионный возраст, и  пару подружек туда с собой привела.

Собственно, основная работа в НИИ осуществляется как раз этими «пенсионерками».

Пожарное НИИ принаджежит МЧС, и там довольно много служит людей с погонами.

И вот его решили слить с Противопожарной академией, учебным заведением, готовящим специалистов по борьбе с пожарами, тоже ведомственным, где тоже работают и учатся люди с погонами. И одновременно пожарное НИИ поменяло название – в нём появились (в имени) «новейшие технологии». И правда, куда ж без них?

Естественно, сразу стало ясно, что будут увольнения. Катеринусовская мама даже подумала – «а неплохо, уволят, можно будет не ездить каждый день в Уткину заводь в 73 года, уважительная будет причина, чтоб прекратить деньги зарабатывать». (Для непитерцев – Уткина заводь – натуральная кудыкина гора. От метро работников возил ведомственный автобус.)

Действие первое

В четверг приехал из Москвы главный генерал – проинспектировать вверенное ему НИИ перед тем, как влить его в лоно вверенной ему академии.
И что же он увидел? А то, что мало в НИИ работает кандидатов наук, – 30 всего, а надо бы 70.

Призвал он под ясные очи катеринусову маму, которая как раз одна из тех самых тридцати кандидатов, и говорит ей: «Вот вы – ведущий научный сотрудник, а всего-то кандидат наук, нехорошо, почему б вам не защитить докторскую!»

Ну, катеринусова мама поняла, что с мечтами о том, чтоб тихо получать пенсию и не ездить на кудыкину гору, придётся ей распроститься, – но докторскую в ускоренном порядке защитить не пообещала.

Поговорив с людьми,  генерал – отец не только солдатам, собрал собрание и примерно ста пятидесяти присутствующим объявил царскую волю: экономить надо, совершенно необходимо, то-сё, в стране денег нет – и экономить совсем несложно – для начала будут уволены все уборщицы и шофёр, возивший народ в Уткину заводь.

Безмолвный народ всё же разразился вопросом: а кто будет убирать?

Генерал вздохнул, посмотрел отечески и по-доброму ответил: «Слушайте, ну, вот же сколько у вас женщин работает, неужто не можете убрать за собой?»

Занавес

Действие второе

В пятницу директор института осознал, что его кабинет тоже не будут убирать. По этом случаю возвратили ставку одной уборщицы. Сотрудники (цы), кандидаты наук и неостепенённые, ведут с ней переговоры – просят, чтоб она заодно с уборкой начальственных покоев ещё и помойку из сортира выносила.

Пятница была тяжёлым днём для работников и работниц с погонами. Выяснилось непредвиденное – погоны у сотрудников академии и у сотрудников НИИ слегка разные – у одних они вышитые, а у других рисованные, да и на плечах расположены не совсем одинаково – у одних на 3 сантиметра сдвинуты, а у других аж на 8.

Поскольку институт вливают в академию, а не наоборот, перепогониться пришлось институтским – целый день погононосцы и погононосицы – отпарывали, меняли, перешивали – кипела работа...

Занавес.

June 2017

S M T W T F S
    123
456 7 8 910
1112 1314 15 1617
181920 21 22 2324
252627282930 

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jun. 28th, 2017 01:59 pm
Powered by Dreamwidth Studios