mbla: (Default)
– Я на 5 дней уезжаю.
– К себе на дачу – говорит Николя
– На одну из своих дач – поправляет Софи.

Анри за год очень постарел – рывком – изменилась осанка, лицо грустное. Пока мы разгружали барахло, он на тракторе к дому подъехал, и издали он показался таким одиноким. Побежала навстречу, замешкавшись на секунду.

Встретил он нас словами: ещё один год. Обнялись. Да – говорит – вот мы и опять болтаем возле дома – Ну, и отлично.

И таки да. Анри 84. И косит, и сеет, и огород городит. На тракторе он спускался с холма, с покоса.

Когда впервые мы с Васькой сюда приехали в 2002-ом, Анри по воскресеньям на велосипеде по окрестным холмам катался. Так он воскресенье отмечал.

Все самые прекрасные деревни в округе мы знаем от него.

Утром я бежала за хлебом мимо огорода, а он там возился. На дверь в сарай повесил куртку. В носочках и в кроссовках, в штанах чуть ниже колена и в шапочке с козырьком, – эдакий скаут, тяпал что-то тяпкой.

«А в огороде тепло-тепло, а в огороде тихо-тихо» – с детской пластинки про страшного Пыха голосом Николая Литвинова. В огороде артишоки, салат...

Когда мы приезжаем в Дордонь, всегда разок либо мы зовём Анри с Моник на ужин, либо они нас. На этот раз к ним пошли.

В этих местах никогда не обходится без фуа гра. Потом в юго-западном стиле утка, которую долго-долго тушат. И салат с огорода.

– А в первую нашу с Моник поездку, мы отправились вверх по долине Дордони. 35 лет назад. Мы тогда опять начали жить.

У обоих второй брак. И было им к пятидесяти, когда они сошлись.

На фотографии четверо внуков с подружками – трое от сыновей Анри, один от дочки Моник, канадец. Он приехал в Дордонь  с женой сразу после свадьбы. Сняты они на лужайке перед рестораном, недавно приобретённым одним из внуков Анри. Готовит там его жена со своей мамой, а он подаёт. Днём у них «рабочие ланчи»  – 13 евро с вином – недорого, и всегда много народу в обеденный перерыв. По субботам обязательно танцы. И ещё тематические вечера они  устраивают – вечер кускуса, вечер паэльи...

Анри с Моник собираются на неделю на остров Олерон жить в гостинице на всём готовом – это подарок от канадской дочки на оба дня рожденья.  В сентябре они поедут к армейскому товарищу Анри на море в Вандею, как почти каждый год ездят.

– Анри, а куда девался ослик, который в прошлом году на полянке у магазина пасся?

Полянка на месте, аккуратная такая, чистенькая, и загончик под крышей на месте, а ослика не видно.

– Да он на другой поляне пасётся сейчас. Там ещё и пони. Три есть поляны, и они  по очереди на них пасутся.

– Да какой пони – вступает Моник – это целая лошадь.

– Месьё завёл лошадь, чтоб ослику было нескучно.

Я вспомнила заметку в зверином журнале о том, что ослам необходимы друзья – можно собаку для ослика завести, или хотя бы курицу – ослы неприхотливы.

– Этот тип – он вообще-то отсюда, но я его не помнил, он давно уехал в Париж. Пожарным там работал, но особым, он был ныряльщик. Женат был, но совершенно не мог в Париже жить, очень всегда хотел вернуться. А жена у него парижанка, они совсем разные. Разошлись. И вот перевёлся сюда, в мэрии работает. Ну, и заканчивает работу в пять вечера,  до заката вон сколько ещё времени остаётся, надо же ему чем-то заниматься – а у него страсть – лошадиная.

– Только он в неправильное этого своего пони завёл. Ослик же девочка. Перед тем, как пони к ней запускать, надо ж его кастрировать было. И ветеринар сказал, что в мае кастрировать нельзя, потому что лето, жарко, мухи в рану полезут. До сентября надо ждать. Ну, вот всё лето он и бегал между ослихой и лошадью. На разных полянах их держал.

– А знаешь, я поссорилась со своей двоюродной сестрой. Она очень славная, но мы из-за политики поссорились. Ей вообще-то 94 года. И, представь, она голосовала за Фийона. Я ей говорю: как ты за этого вора можешь голосовать? А она мне: так все же политики такие. Я ей: ну, во-первых не все, а во-вторых это его не оправдывает. А племянница моя, её дочка, ездила в Париж на эту профийоновскую демонстрацию на Трокадеро. Семьдесят лет ей. Недавно я этой своей сестре звонила. А она со мной разговаривать не хочет. Говорит, что не забыла, как я её ругала.

Перед тем, как ехать на остров Олерон, Анри непременно нужно прополоть грядки с тыквами, «а то приеду, а там сплошные джунгли из сорняков».

Эти тыквенные грядки на горке за домом, я туда и не ходила никогда.

Анри с четырнадцати лет работает. С тех пор, как он перестал держать коров, они с Моник стали по-настоящему ездить на каникулы.
Сейчас-то всё гораздо легче, электродоилки и прочие усовершенствования. Современные крестьяне сговариваются. Сын Анри с женой ездят на каникулы не меньше других, и пока их нет, сосед приглядывает за коровами-овцами.

Во времена молодости Анри кучу работ выполняли коллективно, но про каникулы не сговаривались. Просто принято не было.

Анри зашёл попрощаться накануне нашего отъезда, на утро запланирована прополка огорода.

Обнялись.

– Анри, только оставайтесь оба в добром здравии. До следующего года!
 
mbla: (Default)
Я в эти пять дней в Дордони практически не снимала - лень было, хотелось гулять без тяжёлого аппарата. Тоже радость - просто глядеть, не думая про то, чтоб снять, - много на свете радостей.

Так что вот только - мама с дочкой

IMG_7749



IMG_7752

Read more... )

И почти Роден - поцелуй.

IMG_7733



IMG_7735
mbla: (Default)
Когда по гладкой воде байдарку несёт полноводная после дождей река Дордонь, я утыкаюсь взглядом в облака, упавшие в реку, ушедшие в глубину, – и ястребы парят над ними, совсем неглубоко.

А когда вдруг ветер поднимается, и волны рябят, – захлопывается дверь в подводный мир, и только мир-близнец небесный открыт над головой.

Зелёные русалочьи волосы, украшенные белыми мелкими цветочками, тянутся по поверхности между двух миров, укрывая границу, и вдруг поворачивает река, но как бывает и с улицей, – ещё одной «длинной вещью жизни», – прибрежное дерево скрывает поворот, и мир становится овальным, запечатанным и симметричным – облака над головой, облака на глубине, и дерево прямо по курсу.

***
Или вдруг колоколенка над лесом. В небе над живой зеленью.

***
"В Компьенский лес уходят кони,
И колокольня смотрит в даль,"


Жеребёнок – тяжеловоз стоял, привалившись к лесу, на краю луга. Пошёл к нам, выскочившим из машины, чтоб его сфотографировать. Мама показалась из-за деревьев – громадная, как слон, и с мохнатыми ногами.

Прячутся в лесу говорящие звери.

Когда я без Васьки гуляла, я запоминала всех лошадок, о которых надо ему обязательно рассказать.

Нежный мамин нос сунулся в руку, и шёлковый жеребячий я погладила. Нечестно, конечно, – как всегда ведь без морковки…

Колокольня над лесом. Живой Васька рядом. Коснуться рукой, прислониться
mbla: (Default)
Предыдущее

ПРО ДЕРЕКА УОЛКОТА, ПРО ПЕРЕВОДЫ, ПРО СТАРЫЙ ДОМ И ФОНАРЬ ПЕРЕД КРЫЛЬЦОМ...

Умер Дерек Уолкот. В пятницу 17-го марта.

Я попыталась вспомнить, когда же мы с Васькой взялись за его книжку « The Bounty ».

Время течёт неутешным ручьём, бьёт по пальцам, опущенным в воду. И годы, дни тасуются в колоде, путаются. Ищешь опорные точки, радуешься, когда находишь.

Кто появился раньше в нашей жизни – Сильвия Плат, или Дерек Уолкот? Гляжу в пустые ладони – и этого не вспомнить.

Знаю, нашла! Дерек Уолкот пришёл позже, да! Когда мы его читали, я уже начала полуактивно пользоваться интернетом.

Цикл стихов Parang. По словарю – «гавайский нож». Но прочитав этот цикл, с неизбежностью задаёшься вопросом: а нож тут причём?
Притягиваешь за уши идиотские объяснения, придумываешь алогичную символику...

Васька терпеть не мог что-то выяснять, это его задерживало, – он уже где-то за сто километров на пятой скорости, а тут нудные люди копаются в мелочах. Ну, не академический он человек. Торопил меня безбожно. «В словаре же нож, – значит, нож». Лезть в сеть ещё не стало автоматизмом. Но всё ж полезла. Две минуты поисков, чтоб обнаружить, что parang – это ещё и определённый музыкальный стиль на Антильских островах.

Так мы избежали позора.

Выходит, Дерека Уолкота мы читали уже в 21-ом веке. Но точно до того, как я начала в 2004-ом вести жж.

Что ж – я сумела хоть и не пригвоздить год-месяц-день, так во всяком случае определить интервал.

Я купила книжку « The bounty » в магазине WHSmith на улице Rivoli. В густеющих сумерках перед Рождеством.

Я искала Ваське подарок – мне хотелось выбрать современного поэта, которого ему захочется переводить. Про Уолкота мы тогда знали немного – друг Бродского, нобелевский лауреат...

Запах книжного клея, в пять часов вечера уже темно, слякоть на улице, зажглись фонари. Я вытащила с полки тонкую книжку в жёлтой обложке, открыла, полистала. И выбрав ещё пару каких-то других англоязычных книг встала в небольшую очередь в кассу. Риволи была изукрашена к Рождеству.

Наверно, заканчивался 2000-ый год, и Новый век за углом.

Нам обоим Уолкот оказался очень близким. В его смеси классичности и современности. В его страстности и ностальгичности. В его осознании мира через пейзаж, в его отношениях с вечностью и временем.

***
Помнишь детство? Помнишь дождь, шуршавший вдали?
Вчера написал я письмо и тут же порвал в клочки.
Ветер унёс обрывки с холмов, и порхали они,
как чайки в Порт-оф-Спейн над долиной реки;
глаза наполнились старыми горестями до краёв,
будто лежу я в постели кверху лицом
и смотрю – низкие руины остаются от тающих в дожде холмов,
и всё пробую заглушить сердца смурного гром –
это дождь накатывается на Санта-Круз, следа не оставив от синевы,
щёки мокры, за последний луч солнца ухватываются холмы,
пока не исчезнут, а потом – далёкий шум реки, волны травы,
тяжёлые горы… Тяжёлые облака тканью лиловой тьмы
последнюю яркую трещину затягивают, и мир
спешит возвратиться к мифу, к зыбкой молве,
к тому как было уже однажды, да, было однажды…
Помнишь похожие на колокольчики красные ягоды в траве,
кустарники вдоль дороги и церковь в конце неопытности,
и шум ля ривьер Доре, сквозь деревья слышный едва,
запах свиной сливы, которую с тех пор я ни разу не нюхал,
длинные тени на маленьких пустых дорогах, где сквозь асфальт – трава,
от мокрого асфальта подымается варёный
запах, и повлажневший воздух ненадёжен, зыбок,
а потом дождь зачёркивает часовню Ла Дивина Пастора
и жизнь, состоящую из невероятных ошибок?


Мы читали, разбирали, потом Васька переводил, потом мы вдвоём редактировали – всё как всегда...

Когда книжка была закончена, мы написали Уолкоту письмо, попросив разрешение её опубликовать. Через некоторое время мы получили ответ. В конверте оказалось наше письмо, а на полях написано: «обращайтесь к моим издателям».

Обидно было. Просто очень обидно. Потом мы узнали, что Уолкот не хотел печататься бесплатно, и даже когда-то кому-то сказал, что Россия имеет все возможности ему, нобелевскому лауреату, заплатить за переводы на русский.

Мы срослись с книжкой « The Bounty » – «Щедрость». Васька всё время находил точки соприкосновения своей поэтики и Уолкотовской. И письмо мы написали очень не формальное. И вдруг – вот так.

Васька даже попросил вмешаться Кушнера, который с Уолкотом встречался в Нью-Йорке. Бродский их познакомил. И Саша Уолкоту написал. Напомнил об их встрече, очень хвалил Васькины переводы. Ответа он, кажется, не получил.

Ну, что ж делать – вышло как со всякой обидой – обиды со временем, в общем, проходят.

Противно, конечно, что такой близкий поэт оказался так сильно встроен в иерархическую систему. Но, наверно, мы могли бы и раньше об этом догадаться. В одном его стихе упомянуты несколько собратьев-поэтов, и как назло, все лауреаты Нобелевки. Будто клуб у них такой – нобелевские лауреаты.

А когда Васька отошёл от обиды, – не то, чтоб забыл дурацкое письмо, но оно виделось нам уже в перевёрнутом бинокле, – ему опять захотелось переводить Уолкота.

Роднит их с Уолкотом ещё и жизнь на перекрёстке – в двух культурах.

Конечно же, первая родина поэта – язык, поэтому Васька – русский поэт, а Уолкот – американский.

Но Уолкот очень сильно связан с родными Антильскими островами, а Васькина связь с Францией, несмотря на плохой французский, совсем не формальная – через всю нашу жизненную повседневную ткань.

Поэтика и у Васьки, и у Уолкота, чрезвычайно связана с пейзажем. И вот Уолкот пишет по-английски, но пейзаж куда чаще у него островной, карибский, а Васька пишет по-русски, но пейзаж у него прежде всего французский.

Последние годы Васька мало переводил. Хотелось успеть сказать самому, без посредников. Он гнался за стихами, как за зайцами в поле, а я, выходя на улицу, собиралась в комок, вдыхала, открывала глаза и уши – и брела, пытаясь не то чтоб ничего не упустить, скорей уж – за что-нибудь зацепиться, чтоб было что Ваське принести.

И всё-таки простои бывали, ну, как иначе. Мемуары закончены, парижская книжка закончена... Длинные дни, пока я на работе. Читал Лотмана, ещё какое-нибудь литературоведение, мемуары... Романы читать не хотел, разве что Гарри Поттера – по-французски (всё ж читал Васька по-французски совершенно свободно, а по-английски нет), болтался в интернете... В лес с собакой один он не ходил последние три года... И тяжело, и из-за глаз без меня рядом не чувствовал себя свободно не на асфальте. Ну, я бы со страху умирала каждый день, если б он один в лес ходил – разве что всю дорогу говорить по мобильнику... Выходил Васька на ближний пруд, сидел на скамейке, и Катя возле скамейки лежала, в траве, – нюхала, пошевеливая чёрным носом, палочки грызла.

Переводы могли б стать спасеньем от пустых дней, но ведь для того, чтоб переводить, надо было найти кого-то, кто зацепит.

Попробовали Марка Стрэнда. Мы тогда в Дордони две недели жили с Бегемотом , с Катей и с Альбиром. Переменилась погода – сначала стояла засуха, жара, которая закончилась бешеным ливнем, грозой. И как раз Альбиру настала пора уезжать. Мы отвезли его на поезд.

Вернувшись домой, я села с Васькой работать, стали мы Стрэнда читать. Васька всё время к нему, как мне казалось, придирался – и тот стих не хотел переводить, и этот. Но что-то всё ж разобрали, подготовили к переводу.

На следующий день Васька с Катей, которая уже тогда была больна, но мы этого ещё не понимали, остались днём дома, пока мы с Бегемотом гуляли по холмам-по долам. А вечером Васька был очень нерадостный.

«Нет – сказал – Стрэнд вгоняет меня в депрессию, не буду я его переводить».

Я ужасно огорчилась – не потому, что мне Стрэнд понравился – у него плоские всё-таки стихи, бумажные, и, да, я понимаю, что констатация уходящей жизни, немолодости – очень депрессивная. Вроде как читаешь его и думаешь, – чего тут огород городить, стихи писать... Но я так надеялась, что Васька зацепится за какую-то возможность повседневной работы, так нам было это важно – но ведь не жевать же промокашку...

И опять полил дождь, и старый каменный дом, идеально защищающий от жары, отсырел, и Ваське захотелось включить отопление. В полутёмном доме, пропахшем липой, листьями, острым духом травы после дождя.

И вместо переводов Стрэнда Васька написал своё. Я всё пыталась сфотографировать наш фонарь у крыльца. К полуночи его гасят, и окутывает полная тьма, и где-то совы ухают, и ещё какие-то загадочные птицы кричат.

Горел вечерний фонарь и освещал колышащуюся занавеску дождя.

ГНОМАНИСТИЧЕСКИЕ СТИШКИ
или Июньский дождь

Подставясь дождику ночному,
Нелепый жёлтый остолоп –
Фонарь огромен возле дома.

Насажена на круглый столб
Светящаяся пирамида
(Столб средь стволов – не ствол, а стёб!)

Но с фонарём того же вида
В ночных кустах гуляют гномы...
Я может, к ним навстречу выйду
(Не всё же отираться дома!)

Замечу и каштана скрипы,
И то, как дождик лупит липы,
Как в жёлтом свете фонаря
Несильный дождь желтеет тоже...

А вот когда с листвой дуря
Вдруг сам зазеленеет дождик –
Знай, что приблизилась заря,

Что даже может быть укроп
Покажется – секундно – маком,
Капуста – рыжим париком...

Да, это всё исчезнет днём,
Но вечер возвратит, однако,
Первичность истинных ночей,

То главное, что отличает
Весёлых гномов от людей:
Они расцветки замечают!

Ведь листья им куда важней
Всей логики людских затей.
И наш абстрактный вкус идей
Великодушный гном прощает:
Он меж кустов бродя, качает
В руке фонарик цвета чая.

Настал сезон цветных дождей!

июнь 2011


И настроение, испорченное Стрэндом и пустым днём сразу улучшилось.

Тогда мы почти захлопнули дверку переводов, но щёлочку всё ж оставили – и в неё время от времени протискивался Уолкот. У нас было несколько его книг и иногда мы открывали толстую книгу лирики, и что-то вдруг захватывало, и Васька одним духом переводил.

***
Очередная дырка в моём мире образовалась. С Уолкотом было родство, не просто – чужие стихи.

***
Названье этого городка никак не вспомнить; яркий, шумный,
он дрожал от ярмарки, флагов, лета – людей было столько,
что яблоку негде упасть – очень французский, нарочито остроумный,
казалось, что вся Европа сидит тут на пляже, или за столиками;
воздух в пятнах, в бликах солнца, как на картинах Монэ,
широченные пляжи; ах, да – это где-то возле Динара,
город с названьем, в котором ещё дефис – в Нормандии, кажется мне,
или в Бретани? Отлив обнажал огромность
песка, откатывался тяжко и яро
Я жил в открытке. Дул холодный ветер, но
я сделал хорошую акварельку,
вот она у меня на стене. И хоть было это давно,
время пробегает, ничего не меняя, по её поверхности мелкой,
отмели приливом не покрылись, и крошечные
фигурки вдали – человек прогуливает собаку. И так спокойны
краски, их время не тронуло. Но оно отчуждает.
Столько смертей – настоящая бойня!
Эта безумная коса слепо косит друзей, и цветы, и лето,
могильный городок у моря занимает всё больше места,
и единственное оставшееся искусство – это
приготовление к молитве.
Так вот для моего Hic Jacit эпитафия: «Здесь
лежит Д. У. И место это вполне подходит, чтобы умереть».
Да, так и есть.
mbla: (Default)
На стекле толстые блестящие капли, за стеклом топорщатся голые тополя – за прошедшим стеной дождём. Только капли на стекле остались.

У меня целый день занятий – 7,5 часов – студенты задачи решают, а я в окно гляжу.

Вчера днём я нырнула в кровать, – любимое наше с Васькой дело по воскресеньям – «пойдём поваляемся».

Закрыв глаза – снип-снап-снуре – ещё минутку – пурре-базелюре – Катя вздохнёт в коридоре ньюфским особым вздохом – медленно гаснет театральный свет, комната заполнится полупрозрачным туманом – хлопнул в ладоши – встань передо мной, как лист перед травой, день недавний, день вчерашний – дышит рядом – близок локоть, да не укусишь. Мама говорила: «укусишь локоть, поедешь в Париж». Локтя не укусила, а в Париж поехала.

Отвязать бы лодку, плоскодонку, – можно почти не грести – пусть течение несёт – не хочу по молочным рекам с кисельными берегами, не люблю киселя. Пусть по Дордони несёт, чтоб цапель встречать, и чтоб зимородки синими блестящими боками сияли.

Дождь в окне на минуту показался мне тающим на асфальте снегом.

Под детские птичьи перекрики во дворе за окном я провалилась в сладкий воскресный весенний сон.

Почему зимой стекло не пропускает звуков? А ведь просто – зимой в пять часов уже тёмная ночь, дома дети. Тихо. Пусто. Только фары по потолку изредка мажут.

Иногда к детской площадке от нас через большую улицу воскресными в солнечных пятнах ранними весенними вечерами подвозят в фургончике мороженое, и фургончик, созывая детей, играет лютневую музыку.

Неисповедимы пути. Когда мы с Васькой разбирали Уолкота, – наш музыкальный фургончик приветственным кораблём прогудел тропическим островам, куда Ваське так хотелось попасть, и куда мы так и не съездили:

***
Ничего кроме солнца – улица раскалена,
горячее море в рамке между разваливающимися домами,
а потом подымается слабая от жары, вялая волна,
будто кто-то смахивает мошкару с глаз старческими руками,
да ещё выводок утят канареечного цвета… Вот он, Грос Илет,
с его воскресеньем, потягивающимся в постели, с грузовичком
мороженого, жужжащим всё ту же музыкальную фразу,
тот же механический вальс – все грехи твои кружатся в нём,
всё твоё детство, а теперь уж и детство твоих внуков сразу,
будто пастушка на шарманке медленно вертится, и звук,
серебряный сверкающий звук, словно мелкий дождик на солнце.
А в три часа – ослепительный блеск пустоты вокруг,
и дремлющий мороженщик,
уставясь на дымящийся асфальт, никак не проснется.
Можешь с тем же успехом перекреститься, но прощенья не жди
за то, что ты всё ещё делаешь, за то, что когда-то сделал,
вот так же этой мёртвой улице даже не снятся дожди,
и остаётся ей только слушать посвисты дрозда и воркованье белой
горлицы в зарослях терновника, когда ветер зашевелит вдруг
бамбук, постукивающий в налетевшей прохладе,
когда любое имя у тебя в голове – только ЕЁ имя,
а сейчас нету даже и отчаяния – всё стучит и стучит бамбук,
дрозд пьёт, отряхивается, взмахивая крыльями,
и исчезает в запущенном саду за кустами густыми.
mbla: (Default)
IMG_3715

НЕЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ ОТ ОЧЕВИДНОСТИ

Летом лето нам кажется вечным –
и зима научилась казаться
бесконечной в конечных пространствах –
дневном и ночном.
Эта сцена не удивляет
несменяемостью декораций...
Ведь не шашки стучат, или там, домино –
А простой – метроном!

Люди поздно взрослеют,
Бывает, что только под сорок...
Даже те, кто играючи распоряжался судьбой –
Потому ведь у нас и сегодня
ещё продолжается ссора...
Не с каким-нибудь воображаемым кем-то –
А просто с собой...

Всё равно, как ни ссорься,– сменяются шапки и лица:
Неизменность и скука – синонимы – разницы нет!
Тут пример очень средненьких Средних Веков
в самый раз пригодится:
Неподвижность царила, пожалуй, с полтысячи лет!

Так в серьёзностях веры Европа аж смех потеряла!
К счастью Средних (и наших!) веков,
Его Данте под лавкой нашёл,
Отряхнул от молчальников (или от пыли сначала?)
И отправил в «Инферно» – точнее на письменный стол!
А потом и Рабле подоспел...
.....................................................................................
Летом лето нам кажется вечным...
И зима не умеет кончаться...
Даже в марте боимся, что вдруг не оттает окно,
А ведь хочется что-то стряхнуть
и меняться, меняться...
Но мешает всему – метроном –
Всё равно он стучит: « всё равно, всё равно...»,

А и вправду ему всё равно...

2 августа 2012

IMG_3386

Read more... )
mbla: (Default)
"Колокольчики мои..."

IMG_3534

Собачья жизнь

IMG_3547

Read more... )
mbla: (Default)
IMG_3493

ГРИБНОЙ ДОЖДЬ
(репортаж на 21 июня)

Дождик вялый, не забубённый,
Забыл, видно, где-то свой барабан,
В пруду, между селезней сине-зелёных
Ныряет чёрный тощий баклан!

Странно: баклан ведь птица морская –
Ну, что ему делать у нас на пруду?
Не проживает он, а провожает
Самое светлое утро в году...

Вверху, пополам разделившись резко,
Как две штанины, и в тучу сшит,
Дождь раздвигается занавеской,
А за дождём – ничто не спешит.

Медленно ряска раскроет окна,
Чтоб заблестел оголённый пруд...
Дни под деревьями, не промокнув,
Посуху в лето идут и идут.

В пятнах просветов ярче трава, и
Непромокаемая листва
Дорожку мою зонтом прикрывает,
Как несминаемые слова,

Чем дальше в аллею, тем зеленее
Непроницаемая листва,
И рвутся с обеих сторон на аллею
Все несметаемые слова

Щавель любопытный, наставя ушки,
Аллею стесняет – с обоих боков...

Сейчас подорожник – квакнет лягушкой,
И сам запрыгает в ритме стихов...

24 июня 2012

IMG_3495

Read more... )
mbla: (Default)
На этот раз мы поехали в нашу Дордонь впятером – с Альбиром, Никитой, Бегемотом и Таней.

Хотелось всё, что можно за неделю успеть, Никите показать. И по-правильному – пешком. А погода была удивительная. До сих пор такое я видела только один раз – в Шотландии в августе – тогда дождь начинался раз по пять в день. Припускал – переставал – и по новой. И холодно.

Джейк был в Эдинбурге на летней школе по физике, а я просто с ним. Жили мы в университетском общежитии, пустующем в каникулы. И тогда, в восьмидесятые, в Англии ещё обогревались, опуская монетки в железные серые уродские электрические ящики – и отопление включалось. Ящики эти были страшно прожорливы, не напасёшься денежек на них, но летом их и вовсе отключали, так что при всём желании некуда было нам опускать монетки. Мы мёрзли в промозглые 15 градусов и мокли, когда выбирались на прогулку.

Кто б мог подумать, что в южной Дордони в июне тёплый дождь может вести себя по-шотландски!

Разноцветные тучи по небу ходили – капали редкими жирными каплями, низвергались ливнями. Мы ухитрились однако приноровиться – ходить себе, мокнуть, сохнуть, опять мокнуть.

В конце концов, когда ты вымок насквозь, уже почти и всё равно. Только вот земляника выросла большая, но водянистая, не очень сладкая.


***
Жасмин-чубушник цветёт.

Вообще-то чубушник – лучшее слово, чем жасмин, – не жеманное, и слышится в нём чубук, чубук из вишнёвого дерева.

Но жасмин с детства, со скрипучего дачного песка, с генерала Фанта Гиро – девочки, которой надо было убедить влюбившегося в неё принца, что она – мальчик и самый настоящий генерал. Ей много чего надо было сделать не по-девочковому, и вот в саду жасмин выбрать вместо розы.

Царапает жасмин веткой по крыше машины.

На моём любимом кооперативном базарчике, рядом с которым появился под деревянным навесом ресторанчик – столешницы из старых стволов с годовыми кольцами, табуретки, подозрительно напоминающие пни – и все блюда по одной цене – хоть утка с грибным соусом, хоть омлет с трюфелями – очень удобно – на этом базарчике продавались лисички, и написано, что местные. Я очень удивилась – лисички в Париже обычно эстонские, и вообще как-то мне ни разу не удалось собрать много лисичек.

Мы шли через мокрый хлюпающий лес, и я разговаривала с Франком по телефону – по делу – да, уедешь тут, а крайний срок сдачи оценок первокурсников прямо сейчас, и как всегда, чего-то не хватает, и я злюсь, не могу расслабиться, хоть и понятно, что фигня, мир не перевернётся даже если мы на день опоздаем, но ведь следом за отметками пересдачи, поэтому всё так срочно – что за бред организационная работа, и перфекционизм в ней смешон,– чай не наука, не новое-вечное, оценки – учебный конвейер...

Ну да ладно – шла-болтала и пропускала по краю дорожки созревшую землянику, и даже ранний подберёзовик махнул мне шляпкой.

К реке шли, – после дождей она неслась мощным потоком, как Нева. Лебеди против течения еле выгребали, пересекая жёлтое отражение скалы.

Потом попалось черешневое дерево на краю поля – всё ж эти живые кисло-сладкие недозревшие ягоды с чужого дерева и от парижских рыночных далеки, а уж к зимней чилийской черешне они просто отношения не имеют.

Таня выскочила на луг, как телёнок, выбрасывая лапы, – простор – не лесная ограничивающая дорожка.

А потом на обратном пути мы ели землянику, и сначала попался подберёзовик незнакомый, потом тот утренний с надорванной шляпой. Потом пара сыроежек, тройка белых – и лисички – отличные лисички. Под Парижем очень много совершенно съедобных ложных лисичек, а самых настоящих, вроде, ни разу я не находила.

И вот. А снизу по крутому склону поднимался к нам дядька – со здоровенным мешком – небось, лисички собирал, чтоб на рынок везти. Но и нам досталось. Атавистический собирательский инстинкт... Кастрюля щавеля в холодильнике, а всё равно проходя мимо луга, автоматически поглядываешь, нет ли среди травы и цветов особо хрустких и юных щавелиных стеблей...

***
Мы ехали по вечерней дороге вдоль реки – с одной стороны рыжая скальная стена, с другой река – и вдруг я увидела на поляне в мокрой зелёной траве человек семь бобров – настоящих бобров с треугольными хвостами. Что они там делали, о чём говорили? Может, я случайно застала их волшебное превращение? Как в фильме Такахаты про енотов, – еноты, побеждённые людьми, вырубившими их лес, ходят на службу в полосатых костюмах, разговаривают о погоде и о делах, а вечером, вечером – сбрасывают человечьи шкуры – и енотствуют... Может, и эти бобры так.

Остановиться на узкой вьющейся дороге было совсем нельзя, там не объехать стоящую машину. Только замедлиться можно. И пока мы тихо ползли, к бобрам подлетела огромная цапля. Поднялась с другого конца болотистой поляны, пару раз взмахнула здоровенными крыльями, – и вот она уже возле бобров. А мы проехали мимо, не сфотографировав, не узнав, о чём они...
Да и как узнаешь, если даже собаки молчат, как партизаны, не рассказывают, выпростав носы из травы, из сухих листьев – где, что, когда...

На другой день мы вышли из земляничного леса на тропу вдоль небольшого пшеничного поля – лес с трёх сторон у него. Сначала боковым зрением показалось, что летит огромная птица – и мне, и Никите. Косуля неслась гигантскими прыжками, летела над зелёными колосьями. За ней помчалась Таня. Я и не пыталась достать аппарат – не успеть, да и в таких случаях – собаку отзываешь, а не фотографируешь...

Полёт косули над полем – обычное дело. Кажется, год назад на этом самом пшеничном поле мы, может быть, эту же косулю уже видели. И она летела от Тани над колосьями.

Я смутно надеялась на повторение чуда. Волшебный полёт оленя. Повезло. Дали поглядеть.

***
Мы в Казенак вовсе и не собирались – ехали вечером к замку Бейнак, к тому, где во время столетней войны сидели французы и глядели через бойницы на дальних англичан на другом берегу Дордони в замке Кастельно.

Но поворот к нему пропустили, и увидев указатель к «église de Cazenac» на дорожке-тропинке, где чтоб разойтись со встречной машиной, надо заехать колесом на траву, я свернула.

Я знала эту церковь. Мы забредали туда на прогулке из деревни с чудным названием Baran – два в Дордони любимых названия – Баран и святой Помпон – и я помнила, что церковь на краю деревушки на холме.

Мы долго крались по дорожке – почти со скоростью пешехода – через густой лес, –перевалили через один холм, вскарабкались на другой.

Серая колокольня с одиноким колоколом. Трава, колокольчики. На краю поля черешня, усыпанная ягодами – кисло-сладкие – мы не могли от них оторваться – это был и в самом деле вкус черешни – пьесу такую ставили, в «Современнике» что ли.

В небе громоздились разноцветные тучи – белые горы взбитых облаков на фоне, рваных серых холщовых. И ни одного человека. Никого. И зелёные лесные шкуры холмов, одних за другими. Влево, вправо, назад. Если лицом к колокольне встать, врезающейся в облака.

Когда в правильное время попадаешь в правильное место, и мир высвечивается, создаётся одновременно прямо сейчас и тыщу лет назад … Церковь не старая, ближнего пятнадцатого века. Трава, черешня, и ты вставлен в этот травяной дух, в этот облачный ветер. И я бормочу что-то Ваське, касаюсь рукой его руки.

Серые стены, звонница под серыми тучами, под белыми облаками, на одной из вершин, где ощутимы прутья мироустройства.
mbla: (Default)
13 мая - очень–очень жаркий день – и прогулка ленивая неспешная под стать – недалеко от дома кружок километров в десять.

Вверх–вниз через лес, мимо недоспевшей земляники, через деревню–другую – и домой к клубнике с сидром...

Мои две любимых фотки, из которых я не смогла выбрать



IMG_6283

Read more... )
mbla: (Default)
12 мая жаркий байдарочный день, – 25 километров по речке Везере – как и Дордонь, текущей из Центрального массива. Она поуже-послабей Дордони, но уж когда она в Дордонь втекает в городке Лалисе, Дордонь делается мощной сильной рекой.

Как часто бывает с лесными реками, вода в ней не сонная зловонная мутно–зелёная, как в Лимпопо, а коричневатая от глинистых берегов, от устилающих дно невидимых опавших листьев.

По берегам то смыкаются леса, то лошадиные хвосты мелькнут в траве, то коровы благожелательно жуют на лугу. Деревень совсем мало.

Утки с селезнями проплывают, встреча с цаплей, сколько б их не случилось, всегда в радость. Хищники кружат в поднебесье.

Я по Везере очень люблю плавать. С лодочной станции в столице троглодитов городке Les Eyzies, вокруг которого троглодитские пещеры в изобилии, на раздолбанном автобусике людей и байдарки отвозят выше по течению, спускают на воду, и плывём обратно в Les Eyzies. Как–то раз мы там были с папой, и ещё были какие–то ребята на воде, а среди них рыжая красотка. Папина с Бегемотом байдарка подозрительно сталкивалась с её байдаркой, а мы с Васькой веселились – сзади направляющим сидел папа, и очевидно, что ему не давала покоя прекрасная рыжая девица.

А мы с Васькой заплыли в приречные кусты, и Васька шапочку едва не оставил там в ветках.

«Веселится Дордонь в крутых берегах —
Встречной веткой шапчонку ссади…»


Это на Везере было, не на Дордони...

Катю мы никогда с собой не брали – считая, что тяжеловата она, много места занимает, да и выпрыгнет при малейшем желании выкупаться.

Таня полегче, и сама без людей не ходит купаться, я хотела её взять, но Бегемот воспротивился – не поверил, что она не опрокинет байдарку.

И всегда в мае плывёт по реке тополиный пух, в море плывёт, совсем невесомый, ложится на кусты и укутывает поля...

Соединяет времена – закидывая мостик к ленинградским тополям, – тополиные ветки пускали в марте в банке на окне белые корни, выстреливали золотистыми клейкими листьями, утешали, что весна когда–нибудь всё-таки настанет... А пух мы поджигали белыми ночами на газонах, и он горел настоящим синим пламенем, только нестрашным.

В этот раз мы впервые высадились в деревне Saint Léon, бросили в кустах байдарку и прошлись чуть–чуть. Так обидно, что раньше мы этого ни разу не делали – на реке там стоит романская церковь, из самых благородных – конечно, как и все романские церкви, её строили–перестраивали, но иногда разные века громоздятся полной эклектикой, а бывает, как вот в этой церкви в Сен Леоне, что они гармонично складываются – и стоит она, будто в один день вылепленная... Из приречных скал выросшая – на берегу свидетелем хоть веков, хоть весенних половодий...


IMG_7080
Read more... )
mbla: (Default)
11 мая – прогулка в окрестностях деревни Баран.


Да, просто вот так – Baran. Три года назад мы отправились туда случайно. Впрочем, не совсем – за название.

Галке очень хотелось в деревню Святой Помпон (Saint Pompon), но она была от нас не слишком близко, и в хмурь, грозящую дождиком, нам было лень далеко ехать.

Я задумчиво глядела на карту 250–метровку, на громадные зелёные кляксы лесов, и кое–где пятна рыжих деревень, пока не ткнулась в название почти не хуже Помпона, пусть даже и святого, – Баран – ну, конечно он!

Васька в то последнее лето на длинные прогулки уже не ходил… По вечерам мы часто ездили с ним кататься...

В Баране Васька не был – но появился стих...

***
Пешком по лесу – на скорости хоть до нашей эры,
Хоть восемнадцатого века:
Вот и кажется огромным этот квадрат,
В котором поместились три деревни
Ручей, бегущий в невидимую реку,
Да пара церквей...
И тишину усиливают то
Голоса лягушек, то звоны цикад.

Как в лесу уместилась в какие-то три часа
Бесконечность разных пейзажей?
На таком-то малом пространстве?
Где шаги предлагают много больше картин, чем конь или велосипед?
А уж если глядишь с самолёта взлетающего – то странно даже:
Точка «А», точка «Б», а между ними и вовсе ничего нет!

Так, вместился бал Воланда
В ювелиршину пятикомнатную квартирку...
Банально, что истинное пространство
Только пешему человеку дано,
Что полёт проделывает во времени
Вовсе ненужную дырку:
Точка А, точка Б...
Что и где?... Да не всё ли равно?

А за лесом осёл заорал... До чего ж непохоже
На эхо, взрёвывающее над лётным полем,
Кроликов аэродромных страша...
И то, что было лесным пейзажем,
Что раскидывалось так не спеша,
Превращается на глазах в лоскуток шагреневой кожи...

2 июня 2012

Read more... )
mbla: (Default)
10 мая - жаркий день (тридцати несомненно не было, но градусов 25+ точно дали) прогулка километров в тринадцать прямо от дома - через светлый лес, где нередко встречаются лани, а однажды маленький оленёнок вышел к нам с Бегемотом, Альбиром и Катей - постоял минуту, поглядел и сиганул в чащу - наверх, к деревне, где уйма английских фамилий на почтовых ящиках, - отыгрываются англичане за столетнюю войну, - и перевалив через холм, - вниз, к реке, - вдоль излучины по краю ореховой рощи - и через холм по своим следам домой...

IMG_6177



IMG_6181

Read more... )
IMG_6219
mbla: (Default)
9 мая - прогулка в 22 километра вдоль по речке Уисс - одна из любимых - всё тут снято-переснято за много лет, так что старалась не фотографировать любимые скалы в сотый раз (Васька всегда говорил - сколько можно одно и то же снимать, а я ссылалась, как водится, на Моне)

Деревенский увалень встречает Таню

IMG_6147 izm


"Проплывают облака, проплывают, проплывают над рощей..."

IMG_6154 izm

Read more... )

IMG_6168 izm
mbla: (Default)
8 мая, - кружок километров в 15 прямо от дома - по велосипедной дорожке, в которую превратили бывшую железную дорогу, вверх через холм, вниз в городок Айяк и домой по ответвлению всё той же дорожки (себе под нос - чтоб не забыть, где-что-когда)

IMG_6136 izm



IMG_6091 izm

Read more... )

IMG_6135 izm
mbla: (Default)
В Дордони майское лето.

Тополиный пух плывёт по реке, ложится хлопьями на поле юной кукурузы, на дорожку у воды. Клубники – завались, а у черешни на деревьях только-только начали желтеть бока.

И мычалось мне мокроносой коровой, и завидовалось тому, как ей вкусно жевать длинную травину с метёлкой на конце.

***
Хотела в деревне отредактировать уже написанный кусок нашего с Васькой «Эха», но заоконье лезло в текст, и пришлось писать совсем другую главу.

***
Последний отрезок года – его куцый заячий хвостик запутался в нестриженом возле дома газоне. Обкорнают ведь, увы, – и начнут желтеть короткие травяные обрубки, – но сегодня я бежала на автобус мимо густо-зелёного длинного почти лугового разнотравья, расставляя в уме дела по ранжиру и срочности.
mbla: (Default)
 photo DSC06518izm.jpg


Поехали в Бретань - ввосьмером - Машка, Танька, вождь краснокожих Гоша, Бегемот, Альбир, Таня, Гриша и я. Вернёмся через две недели. Интернет есть.


 photo DSC06516izm.jpg
mbla: (Default)
Мне по-русски не найти слова для causses – хочется сказать пустошь, но ведь не назовёшь пустошью заросшее лесом пространство. Твёрдая сухая каменистая земля. Лес не редкий, но просторный и невысокий. Каменными изгородями отгорожены пастбища. Там коровам никак – трава суховатая и негустая – не альпийские луга. А овцам и ослам в самый раз. И каждый чертополох виден, отделен. В лесу под деревьями – влажней, и весной белые нарциссы, а летом огромные колокольчики, которые мы так ценили в детстве, когда впервые увидели громадин на усть-нарвском лугу.

На одном из холмов некий Дур заложил городок, а верней попросту церковь. Городок уж потом возник. И церковь там не одна, но к самой верхней ведут бесконечные ступени, и бедолаги-грешники по ним наверх ползли, бывало у них такое наказание – по ступеням до самой вершины.

Я на этот городок люблю смотреть с противоположного склона – как и большинство городков-деревень на холмах, он снаружи лучше, чем внутри.

А называется Рокамадур – то бишь скала Амадура – того самого Дура, которого в святые произвели и потом наказательные ступени в его честь отстроили.

Но я-то куда больше люблю заросший цирк неподалёку, плато, где живут ослы, да речку, летом часто пересохшую, в зарослях черемши. Отличная тут есть прогулка километров в 15 – оставить машину у ослов, по лесу вниз, мимо огороженных камнями лесных пастбищ, к подножью городского холма. Потом вдоль реки, потом вверх узкими тропинками, и по краю цирка к машине.

В 2004-ом в первый раз мы прошли здесь – Васька, папа, Бегемот, юная Катя и я.

Я тогда просто ткнула в пешеходную карту-250-метровку – мне на ней понравилось, что плато, что речка, что тропа всюду есть. Приехали мы довольно поздно – час сюда добираться от нашего Гролежака, а рано кто ж встаёт...

Так что к машине вернулись в уходящем свете под прозрачным небом с розовыми облаками.

А по дороге Васька с папой исполняли песню про Ованеса с ишаком, не соглашаясь в словах. Чего только нет в интернете – даже вот один из её вариантов.

,,,,

Цирк, по-моему, очень похожий на тот, что возле Невшателя, хоть гор тут и нету

 photo DSC06419izm.jpg

Read more... )

August 2017

S M T W T F S
   1 23 4 5
6 7 89 10 11 12
1314 1516 171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Aug. 19th, 2017 11:15 am
Powered by Dreamwidth Studios