mbla: (Default)
В ящике среди персиков проживал жук. Большой блестящий с крепкими клешнями жучище.

«Да – сказал наш любимый продавец арбузов и персиков – иногда и лягушки поселяются в персиках».

– И вообще, вы, небось, думаете, что «la pluie des grenouilles» –это фигура речи, а я вот неоднократно наблюдал лягушачий дождь. В реке живут головастики, а потом вдруг почему-то давление увеличивается, и их выбрасывает в небо, и в облаках они превращаются в лягушек, а потом лягушки с неба падают вместе с дождём. Да-да, я сам видел!

Ну что ж, если браки совершаются на небесах, то уж головастикам превращаться в лягушек сам бог велел исключительно в облаках!
mbla: (Default)
Я в эти пять дней в Дордони практически не снимала - лень было, хотелось гулять без тяжёлого аппарата. Тоже радость - просто глядеть, не думая про то, чтоб снять, - много на свете радостей.

Так что вот только - мама с дочкой

IMG_7749



IMG_7752

Read more... )

И почти Роден - поцелуй.

IMG_7733



IMG_7735
mbla: (Default)
У некоторых человеков сёстры неизвестные науке звери!

IMG_3170
IMG_3171
IMG_3172
IMG_3173
mbla: (Default)

А вот в Австралии, в каком-то отдалённом районе, открыли чохом десять новых видов пау-ков.

Такую новость услышала я в последних известиях.

Перед моим мысленным взором предстал Арагог!

Специалистов по паукам в мире мало – даже кузен Бенедикт интересовался вовсе даже насекомыми (спасибо Карамзину за это дивное слово – in-sect – на-секомое), всего, оказывается, на важных всемирных паучьих конференциях бывает человек пятьсот – не больше.

Как же я когда-то пауков боялась. От мамы унаследовала ужас перед ними и нелюбовь к изюму.

Да, тут уж не генетика – чистое воспитание – когда мама на даче видела паука где-нибудь на стенке, и Бабаню голосом, полным ужаса, звала, и Бабаня брала швабру, забиралась на стул, или на кровать, и скидывала бедного паука – кстати, почему бедолага не приземлялся на кровать? Или у меня вытеснилось какое-нибудь такое приземление?

Но страшней всех были крестовики в дачных сортирах, – мы снимали разные дачи в разных местах – но всюду обязательно в сортире жил толстобрюхий крестовик. Ты писаешь в самом беспомощном положении, с ужасом думая, что хлипкие доски отделяют тебя от ужасной ямы (к счастью, Декамерон был ещё не читан!), а над тобой крестовик на хлипкой паутине, – и он же может на тебя упасть – и что тогда?

Воистину несколько раз в день ты оказывался между Сциллой и Харибдой...

И всё-таки даже мама не всех пауков боялась – были ещё весёлые косисены – сенокосцы – они бегали по траве на длиннющих ногах, и мне кажется, что именно длина их тощих ног в сравнении с их худенькими серенькими тельцами с ними примиряла.

Крестовиков не люблю по-прежнему... Но в отсутствии дачных сортиров почти с ними не встречаюсь.

А в Провиденсе у нас с Бегемотом под потолком проживал дружественный чёрный паучок по имени Пантелеймон.

Последний паучий ужас – это когда во Флориде мы с Джейком увидели огромного чёрного паука в нашей пустой спальне на полу, когда всё барахло было уже в коробках, и должны были приехать перевозчики на грузовике и забрать наше имущество на корабль, чтоб оно уплыло за нами в Европу...

Мы подумали, что это, наверно, чёрная вдова – ядовитый каракурт, но я совсем не помню, что мы с ним сделали...

Воодушевлённая специалистка по паукам радостно сказала, что наверняка есть ещё какие-нибудь места в джунглях Амазонки, куда нога человека не ступала, и где наверняка найдутся новые пауки неизвестные науке. Ну, а может, с Марса, откуда совместный франко-японский марсолёт должен будет через несколько лет доставить образцы грунта, он привезёт ещё и каких-нибудь марсианских пауков?

mbla: (Default)
Ах, какого мы с Таней видели бурундука! Вдвое больше обычного.

Король бурундуков – такой упитанный, сверкающий полосой вдоль спины – он замешкался перед тем, как взлететь на каштан почти птицей, чуть касаясь лапками ствола.

Другие спят бурундуки, а он под декабрьским солнцем в зелёной траве нежился.

Таня в два прыжка оказалась под каштаном – решила, что это её, Танин день, наконец-то состоится знакомство – эпохальная встреча двух видов – разве ж Таня не достойный представитель собачества? А король бурундуков бурундучество представлял.

Но увы, не только не летают собаки, но и по деревьям не лазают, даже медвежистые ньюфы не умеют. Кате, правда, случалось с бурундуками в гляделки под каштанами играть.

Но не Тане. Она уселась на жопу под деревом, хвост карлючкой по собственной спине ходил ходуном, и смотрела вверх – с таким нежным призывом «как ждёт любовник молодой минуты верного свиданья», как когда-то в Гайд парке ждал фоксик, что спустится белка с сосны. Только фоксик ещё и лаял без передыху, а Таня не нарушала молчания.

Ну а я по телефону, со всё время прерывавшейся связью, обсуждала с Франком всякие срочные студенческие дела...

Потом домой с Таней пошли, кинув на каштан прощальный взгляд.
***

А однажды мы с Васькой и с Нюшей в южных Альпах встретили королеву жаб – размеров с огромную ладонь – медленно шла она вдоль канавы. Нюша хотела ее поцеловать, да мы не разрешили…
mbla: (Default)
Вчера вечером мы шли с Таней по улице, торопились, и на узком тротуре повстречались с двумя женщинами, идущими под руку – одна совсем старая, с бело-снежными вьющимися волосами, она опиралась на руку женщины помоложе, и именно она оказалась с нашей с Таней стороны.

Я притянула Таню к себе – её любовь к людям выражается в том числе в страстном желании на них прыгать, грязными лапами упираться в чистые и не очень чистые куртки, лизать, куда язык дотянется, – так что ухо, гуляя с Таней, надо держать востро.

Я очень аккуратно по самому краешку тротуара обошла двух дам, и тут они приостановились, и старшая, обернувшись назад, протянула к Таниной курчавой спине подрагивающую руку – дотронуться, погладить.

Маленькие дети из тех, что не боятся собак, кидаются к ним буйно, жизнерадостно – к равным, но слегка другим, с кожаными носами, с лапами-хвостами, и поэтому к таким особенно интересным – можно играть в догонялки, в нападалки, в хваталки.

А старики – когда с нежностью протягивают руку к собаке, к кошке – к живому. Старики тянутся к звериному, тёплому – и такая в этом нежность к жизни.

Сегодня из автобусного окна солнечным утром я видела немолодую худую женщину в чёрном пальто, – она шла по засыпанному жёлтыми кленовыми листьями тротуару. Больше никого на этой улице не было – она шла по листьям, освещённая солнцем, совсем одна.

Потом мы проехали мимо одноэтажного домика, где крышу починяли – три человека в углу крыши сгрудились, два белых, один чёрный, а четвёртый поодаль из дырки в крыше по пояс торчал с сигареткой в зубах, и вид имел довольный. Казалось, аж посвистывает, работая.

А когда на пересадке, на кольце, на выходе из автобуса, водитель сказал нам, бегущим на работу: “au revoir, bonne journée, bon week-end”, я вспомнила, что пятница, что во вторник выходной – День Всех Святых, и значит, в понедельник можно покататься верхом на чёрте. Вот только мало чертей осталось. Столько их поизвели. Надо б узнать, черти – они в красной книге?
mbla: (Default)
Засыпая, думала про единорогов.

Ну ладно, с кентаврами всё сложно. Их со времён Древней Греции не встречали в силу успехов биологических наук, запрещающих человеку скрещиваться с лошадью. И там действительно много вопросов возникает. Вот у Сезаровского кентавра, который стоит на улице «Ищи полдень» возле Драконовской улицы, у него два хуя. А это, возможно, биологический нонсенс. И с многими органами непонятно, как у кентавра дело обстоит.
Успехи физических и биологических наук драконам запрещают летать и иметь несколько голов. Да, и огонь изрыгать – непорядок.

Но с единорогами-то в чём дело? Почему они не встречаются не только в наших северных лесах, но и в Бразилии, где такое изобилие невиданных зверей? Только вот на гобелене в музее Клюни и познакомишься с таким прекраснейшим зверем…

Несправедливо.
mbla: (Default)
Колыбельные мира
ДЕВЯТАЯ ЖИЗНЬ

Грустный серый кот
на металлической крыше
над лестницей в подвал.

Внизу ничего интересного.
Зато тепло.
Зато сухо.

Во внешнем мире ничего интересного.
Начался дождь.
Он несильный.
Он нечастый.
Он негромкий.
Он не имеет вкуса.
Он не имеет запаха.
Он не имеет цвета.

Во внешнем мире ходят
двуногие тени венцов творения.
Они сами так себя называют.
Размытые тени хозяев жизни.
Они сами о себе так думают.
Их накладные шкуры пропахли мокрой пылью.
Их накладные лапы пропахли уксусом
и — изредка — кожей убитых травоядных.
Ничего человеческого (или кошачьего)
не наблюдается в их накладных лицах
под растянутыми на спицах
никого ни от чего не спасающими
временными крышами
на длинных палках.
Даже ветер не стремится
вывернуть их убежища наизнанку.

Намокающие внцы творения
вниз по течению,
по самой стремнине
только ещё зарождающегося
медленного водостока.

Нет никакого ветра
уже который день.
Ни приносящего колючую замёрзшую воду,
ни приносящего душную сухую воду,
ни приносящего едва ощутимую прохладную воду.
Вода падает с неба вертикально —
сама по себе,
самая обыкновенная.
Теплохладная.

Как надоело уворачиваться от их накладных лап.
Как надоело избегать длинных палок,
на которых держатся их временные крыши,
видеть бахрому обтрёпанных накладных шкур.
Когда эти крыши улетят
куда-нибудь,
двуногие тени
в робкой попытке спрятаться
обязательно отдавят хвост или лапу
никуда не спешащему по своим делам.

Вот и сиди на крыше постоянной,
хоть шерсть уже изрядно промокла,
над лестницей в подвал,
над тёплым и сухим,
пусть не внутренним,
пусть тоже как бы внешним.

Серый кот
ходил по грустному серому городу
в поисках запаха
не-мокрой-пыли,
не-увядающих-листьев.

Он знает, сколько живут кошки на улице,
он знает, сколько живут кошки в доме, —
ему без разницы
он знает, чем платят те и другие.

Хотя бы за одно только ничего не значащее имя.

Его тоже пытались называть по имени.

Только запах печали.

Серый кот
на металлической крыше
над лестницей в подземелье
здания, не имеющего лица,
здания, не имеющего печати
жилья,
присутствия,
отсутствия.
Его окна не отражают света,
его стены не имеют цвета,
но этого отсутствия никто не замечает, —
сила привычки.
Так, возможно, и рождается привязанность
если не к месту как таковому,
то к пространству-времени как таковому.

Это точка.
Если не приложения, то притяжения.

Пора ночевать,
пусть день только начался,
поскольку под дождём
не может случиться ничего,
кроме лужи и падающего листа.

Пора видеть сны без снов,
поскольку тот, за кем ты так долго гнался во сне,
сам принесёт
мизерикордию
в передних лапах или под крылом,
поскольку тому, от кого ты так муторно убегал во сне,
сам принесёшь мизерикордию
в непривычных передних лапах.

Девятая жизнь.
22.09.16
mbla: (Default)
Тёмно-синяя занавеска, тяжёлая портьера, а за ней сад, тёплое море, полосатые рыбы, прозрачная глубина.

А может, маленькая зелёная дверь в стене?

Да нет – автострады, пробки, поток машин между нами. Зимняя жизнь в одежде, в помещении.

Страна Дельфиния – ну как не волноваться за неё?

Сначала остаётся половина времени, потом четверть, потом три дня, два – и один.

Идёшь через рощу и пытаешься надышаться – соснами, и соек не забыть оглядеть-огладить, и белок. Пружинят иголки под ногами. И плыть-плыть – то в маске, то скинув её, высунув голову.

Перед смертью не надышишься – бурчали в сессию, когда в 6 часов утра дрожащими руками из джезвы лили в чашку кофе, и противно шуршал конспект.

Не наплаваешься на год, не наглядишься на звёзды, на холмы, на море, на зелень, на синеву, на, на, на…

Объявление на магазине: «в четверг первого сентября закрываемся». Падают шторы.

И Колька купил последние оставшиеся пол арбуза у развесёлого продавца, установившего палатку у поворота дороги. Арбузы у него самые лучшие. И пёс отличный – чёрный огромный лабрадористый – обычно целыми днями таскает в зубах лимон, а иногда вместо лимона попросту камушек. И он снимается с места – и в Тулон на зиму.

За несколько дней до отъезда меня укусил жук – огромный, похожий на дровосека, но раз в пять больше. Он был не совсем прав, я его спасала от печальной участи, но с другой стороны, он очень испугался, так что я не в обиде. Он шмякнулся на спину возле стола, его заметила Таня и решила с ним поиграть, а я его подхватила, чтоб в кусты отнести, и тут – он хвать за палец – довольно больно, и кровь как от хорошего пореза. Он потом ещё и отпускать палец не хотел. Но всё же я закинула его в куст.

Юлька предположила, что я наутро превращусь в жука, и я даже подумала, что не так-то плохо обзавестись крыльями, но пришлось признать, что далеко на жучиных крыльях не улетишь.

А ведь за день до того я закидывала в кусты огромного чёрного жучищу, и тот был куда добрей, или куда бесстрашней, он только лапами в меня вцепился, и я легко его отнесла.

В жука я не превратилась, и жучиный укус оказался совершенно стерильным, ни капли не воспалился. Но третьего упавшего у стола жука я загоняла в кусты палочкой.

Последние дни прошли у нас под знаком свинов-кабанчиков моих любимых!

Как-то раз Колька с Юлькой, вынося вечером мусор, чтоб мелкие хищные муравьи на него ночью не напали, увидели, как из ворот соседнего дома вынеслись огромные собаки – друг за дружкой – приглядевшись, убедились, что эти гончие снабжены пятаками.

Хоть ребята меня тут же позвали, я успела к шапочному разбору – умчались кабанчики.

На следующую ночь они (или, может, другие) хрюкали и хрустели ветками прямо за изгородью у нас в кустах, а Таня громким лаем спать людям не давала.

Гришенька наверняка кабанов вблизи наблюдала, она вернулась ко мне в постель с соседского участка только после того, как свины удалились восвояси.

Ну а в самый последний вечер, когда я поила на прощанье нашу Васькину оливу, Таня вдруг бросилась вниз по склону.

Секунд на 30 она пропала из виду в расщелине. Мы орали в четыре глотки. Потом появилась, – уже бежала обратно к нам. Секунд через 50 она вернулась, и Колька взял её на повод.

Никаких зверей на склоне мы не увидели – ни зайцев, ни оленей, ни кабанчиков.

По нашему обыкновению мы дошли до сгоревшей пожарной машины, посидели под посаженными после пожара оливами. Там ещё и цветы, и за ними явно ухаживают, и люди, гуляющие по лесу с собаками, бегающие там, всегда останавливаются... Вот и мы сидели возле клумбы, глядели на стрижей, подсвеченных снизу закатом, на кроны дубов, на море далеко внизу, когда из лесу вышел чёрный кабан – немаленький небыстрый, постоял и дальше по кабаньим делам отправился.

Ну, и мы в подступающих сумерках пошли к машине. И когда по вьющейся по склону дороге мы тихо съезжали вниз, к нам вышло свинское семейство: их было много. Несколько взрослых, полосатые дети, вроде бы, разновозрастные. Мы остановились, и они тоже. «Двое видели двоих» – только у Фроста олени глядели на людей, а люди на оленей.

Мы смотрели на свинчиков в открытые окна, и они на нас. Настоящие красавцы – щетинка к щетинке! Блестящие. У Тани бешено билось сердце, и она аж попискивала от страстного желания познакомиться.

Мы тихо тронулись, и они по очереди ушли в лес...

А ночью над крышей я увидела обещанное: Антарес и Марс сияли красным друг над другом, и Антарес слегка подрагивал. Ещё выше на той же прямой светился Сатурн.

И вот теперь город, и жить надо в доме, и ужинать под обычным потолком, а не под глициниевой крышей, и ходить в одежде...

И как там страна Дельфиния без нас? Васька-фавн её охраняет...
mbla: (Default)
Не совсем ещё полная, почему-то отчасти овальная, луна мешала глядеть на звездопад, слепила здоровенным фонарём в дверном проёме. Обычно, когда луны много, но ещё она не кругла, видно, что отрезали от лунной головки сыра шмат, а тут, будто эту сырную голову слегка сплюснули с боков.

Но несмотря на фонарь, сделать усилие и не заснуть сразу, мне не удалось.
Только недолго музыка играла – я попыталась не проснуться от Таниного лая, мне это не удалось. Я наорала на неё, втянула её на порог на длинной верёвке, которой ночью она привязана к ножке кровати.

Опять попыталась заснуть. Опять проснулась. Таня стояла в саду, вытянув верёвку на всю длину, и орала.

Встряхнувшись, я решила посмотреть, что же там происходит, и подошла к ней.
Из-за кустов раздавался треск, шум и крайне самодовольное хрюканье. Было совершенно очевидно, что там их много – моих друзей. Казалось, прямо за кустами, куда проникнуть они вообще-то не могли – там же проволочный забор, и вечером я включаю ток…

Я вернулась за телефоном, чтоб посветить в кусты, спросонья не подумав о том, что надо было пойти к забору по узкой дорожке между кустов, и там-то уж я б их увидела – в лунном свете.

Хруст, хрюк, чавканье, топ – бессмысленно было ругать Таню – кто ж не залает от такого почти вторжения.

Пришельцы потоптались ещё и удалились, Таня заснула, а я сквозь сон слышала всё удаляющийся лай соседских собак, по лаю можно было отследить, куда они шли по дорожке между садами позади нашего дома.

Утром у наших ворот я поглядела на разрытые ямы, на примятые кусты.
А вечером вчера мы с Таней в роще у моря видели большого серого зайца, - ну, видела его я, он удалялся ленивыми прыжками, а Таня уткнула нос в его след за несколько метров до самого зайчищи, которого и не приметила.

За нашим посёлком вверх в холмы – лес, и вдоль моря за нашим посёлком тоже лес, береговая тропа то идёт по верху, то спускается прямо к воде, пока в конце концов не прерывается на время, упёршись в заросшие лесом скалы.

И всё равно всегда изумляюсь – как же это пространство заселено, какое оно живое, – и вокруг людей в домах, окружённых садами, которые иногда и не сады – просто прилегающие к дому куски рощи, вокруг в кафе на пригорке над пляжем полуголых людей, развалившихся на лежанках перед столиками, – сколько неучтённой незаписанной звериной жизни. А прибавить морскую жизнь если… И где днём спят гекконы, которые по вечерам ужинают под лампой?
mbla: (Default)
Собака по имени Сам носилась по роще.

У нас с ней конфуз вышел двенадцать лет назад, когда мы впервые приехали, как выражается Димка, «на эту дачу». Мы её за мальчика посчитали, а она девочка. Кате года не было (она октябрьская), но доминантной сукой она уже вполне себя проявляла. Сам, Самюэль, – мальчиковое же имя – мы и решили, что он – мальчик, только кастрированный, и что Катя гоняет не только сук, но и кастрированных кобелей. К некастрированным она относилась иногда с трепетным восторгом (к ротвейлерам например), а иногда с полной снисходительностью, когда, скажем, какой-нибудь такс, привстав на цыпочки, лез ей под хвост.
Впрочем, маленьких собак Катя не пугала и не обижала никогда, в том числе и сук.

Первые два лета в Катиной дачной жизни был у неё любимый боксёр, старый, ходил вразвалочку, жил в доме над пляжем. Однажды вечером этот боксёр, которому надоели приставания юной ньюфихи, решил Катю слегка подтопить – опрокинул её в море, так что несколько секунд она просидела под водой на дне, прижатая боксёрьей лапой – я её вытянула, успев на секунду испугаться.
Катя не испугалась вовсе, фыркнула, отряхнулась и, размахивая хвостом, побежала к боксёру.

Саму в первое Катино лето год уже исполнился – среднего размера не сильно породистый охотничий бело-рыжый сОбак с висячими ушами. Катя, конечно же, решила, что надо ему показать, кто тут главный. Не обнаружила она достаточной почтительности в нём.

Надо сказать, что Сам, конечно ж, бегал быстрей Кати, и в роще, после того, как подскочив к ней, увидел, что Катя не слишком приветлива, от неё унёсся, но эта первая встреча отнюдь его не убедила в том, что не надо ходить в Катино логово. Сам был вольным псом, ходил куда хотел – по роще, по нашей улице – наш сосед через два дома. Отвратительная у него привычка была – разваливаться посреди дороги, и когда тихо-тихо по нашей тупиковой улице ехал новый человек, незнакомый с его повадками, то впервые увидев неподвижно лежащую на асфальте собаку, у него ёкало сердце – казалось, она мёртвая. Но Сам поднимал башку, вставал и лениво уступал дорогу.

Ну, и ещё он носился по чужим садам, по крайней мере, к нам часто забегал. И Катя каждый раз возмущённо его гнала. С топотом выскакивала на улицу, мы орали, она не больно слушалась.

Однажды она в раже заскочила к Саму в сад, где её настиг Бегемот, и как богатырь, схватил за шкирку, приподнял – Катя висела, как дохлая курица.
Только на второй год нашей дачной жизни, когда к нам приехала Машка, мы узнали, что Сам – самая обычная девочка. Честно говоря, как можно было не увидеть этого до поднявшей нас насмех Машки, я не понимаю. Сам – собака, не покрытая густой шерстью. Вот она, магия имени!

Каждое лето мы встречали Сама (САму) в день приезда – она наносила нам визит, хоть и побаивалась Катю. И Катя её таки каждый раз гнала, а в роще САма к Кате подскакивала на секунду и тут же убегала. Катя её обычно не преследовала.

Однажды вечером мы повстречались с САмовой хозяйкой у помойки, устроенной как боевой замок, чтоб кабаны не дорвались до вкусной еды.

Помойка под соснами напротив нашего входа в сад, и Гриша меня часто туда сопровождала. Хозяйка САмы, заметив её, осведомилась, моя ли это кошка, и сообщила, что она приходила к ним с визитом, повалялась на кровати и обшипела сунувшуюся к ней собаку.

Когда появилась Таня, САма стала навещать нас ежедневно и по многу раз. Она таскала Танину еду – Таня ж есть не больно любит, и у неё еда может долго стоять, и игрушки тоже таскала. Таня не возражала.

В прошлом году стало видно, что САма – уже бабушка-старушка… Она по-прежнему носилась по роще, но тенью своего прошлого бега – будто слегка прихрамывая, останавливалась, пыхтела, высунув язык.

Когда мы подъезжали в этом году к дому, я думала, а есть ли САма на свете? Собственно, в прошлом году, уезжая, я подумала, что вряд ли мы её увидим через год.

Вчера, когда я выносила мусор, я встретила САмовых хозяйку с хозяином. Они шли к морю. САма в таких случаях их всегда сопровождала.

– САмы больше нет?

– Нет больше. Она дожила до середины октября. До четырнадцати с половиной. Мы вернулись в город, и ей вдруг разом отказало чувство равновесия. Она не могла держаться на лапах, кренилась и падала. Назначили лечение. Вроде бы помогло – на месяц. Вечером она бегала в парке, нюхала… А утром попыталась встать и упала… До самого конца она радовалась жизни. Накануне смерти в парке гуляла.

Поговорили ещё немножко. Они были тронуты, что я спросила у них про САму…

Сойки в роще, белки, по ночам кабаны роют ямы. На дорогу, когда пару дней назад мы ехали вверх на холм, вышла фазаниха – шла себе по асфальту невозмутимо. И в тот же вечер на холме Таня погналась за толстопопым оленем, но не преследовала его в чащу.

Собак много, самых разных, но никто не носится в одиночку по роще. Нас это раздражало – ну, что такое, бегает собака сама по себе, пристаёт к другим собакам, к тем, кого не пускают в вольное плаванье, сбивает их с истинного пути…

И вот все собаки при хозяевах, перелаиваются из сада в сад, и никакого переполоха на участке по вечерам, и еды Таниной никто не таскает…
mbla: (Default)
Ехали-ехали-ехали – 12 часов ехали, вляпываясь в пробки всюду, где они бывают, и где их обычно не бывает, – у Лиона, между Валанс и Оранжем, у Экса, у Тулона – уффф – и приехали перед самыми сумерками в девять, успели даже в магазин за едой и вином на ужин – grandes vacances – пишут, что сегодня пробки совсем стоячие – "C'est galère, mais ça fait partie des vacances !" – мой любимый французский подход к делу.

Всё на месте – толстые спелые звёзды в дверном проёме нашей с Васькой спальни, и среди них самолётик подмигивает красным глазом, поспешает, и гекконы под лампой на стене стреляют языками, заметив ночного мотыля.
Утром на рынке помидоры – одним помидором пятерых накормишь.

А сад теперь огорожен от кабанов проволочной сеткой. Так что не будет больше чудесного хрюканья под ухом, но Франсуазу я тоже понять могу – она сажает всякое-якое – травки под персиком, розмарин вдоль дорожки, – и приходят кабанчики на ночной бал, – и поминай, как звали – оливе здоровенной свинюхи нипочём, олеандрам тоже, или там мимозе – но травки-то нежные… Сегодня утром непосредственно перед воротами обнаружился впечатанный копытный след, а рядом под дубом свинчики явно с немалой страстью обсуждали, как быть с вредными двуногими, которые вон ещё и в сад не пускают – совесть-то где у них?! А в саду бывает всякое вкусное, чего нет в роще у моря, да и в лесу на холмах редко встретишь – и травки пахучие, не исключено, что и «утешение желудка» попадается, и фиги спелые, которые в лесу на пятак редко падают…

Васькин олеандр после того, как Франсуаза его подкормила, подрос с прошлого лета, и главное, – цветёт. Вечером к оливе поедем.

Я сижу на Васькином месте, ветер по спине, а за спиной цикадий стрёкот.
Недавно из пятиминутки « pas si bête » – летом без пяти девять перед последними известиями дают в утешение послушать записи разговоров каких-нибудь зверей с объяснениями, что да как, да почему – мне доставались и пингвины, и тюлени, и олени, – и вот цикады в преддверье юга – я узнала, что не надо так уж стремиться их разглядеть – ежели будешь любопытен без меры и сгонишь стаю цикад с дерева – они возьмут, да и написают тебе на голову – стопяццот цикад вместе взятых.

И стих у Аполлинера есть:

Aussi bien que les cigales

Gens du midi gens du midi vous n'avez
donc pas regardé les cigales que vous
ne savez pas creuser que vous ne savez
pas vous éclairer ni voir
Que vous manque-t'il donc pour voir aussi bien que les cigales
Mais vous savez encore boire comme
les cigales ô gens du midi gens du soleil
gens qui devriez savoir creuser et voir
aussi bien pour le moins aussi bien que les cigales
Eh quoi! vous savez boire et ne savez plus
pisser utilement comme les cigales
le jour de gloire sera celui où vous saurez
creuser pour bien sortir au soleil
creusez voyez buvez pissez comme les cigales
gens du midi il faut creuser voir boire pisser
aussi bien que les cigales pour chanter comme elles
La joie adorable de la paix solaire.
mbla: (Default)
А в Париже оказалось столь жданное лето. Не было ни гроша – ну, может, и не алтын, не такая уж жара, вполне терпимо. Но лето с острым запахом чуть плавящихся по краям цветов, горячим асфальтом, заросшими тополями – аж такие вот капустные тополиные закрученные торчат в небо удлинённые кочаны.

И липы доцветают. И розы вовсю цветут. Пол лета прошло – слизнула языком корова – мои любимые бело-рыжие упитанные аккуратные, и сразу видишь, что молочные коровки, не бедолаги-бычки. Эти хоть короткий коровий век проживут, пожуют ароматное сено, траву на лугу, помычат в радость, побегают, радостно вскидывая все четыре коровьих ноги. Кстати, впервые в Бретани мы купили в обычном соседнем супермаркете сырое непастеризованное молоко. До сих пор в супермаркетах я сырое встречала только в горах. А горная трава куда вкусней, чем на нашей ферме. И бретонская, как оказалось, ничуть не хуже горной – тягучее с нежным коровьим духом жирнющее молоко.

Еду в автобусе под липами, и в дверь врывается на остановках липовый дух.

В такой день мы с Васькой в его последнее лето сидели неподалёку от дома у чужого подъезда под отцветшей весной сакурой в полугустой тени, а рядом метроном – костяшки домино стучали у армянских жителей Медона, которые летом по вечерам вылезали за столик, как на завалинку, – и всегда отдельно в майках мужики, отдельно тётки. Мужики в карты, или в домино, тётки языками зацепляются.

Лето, и в этом году в Дордони, где липы зацвели чуть не на месяц раньше, чем в Париже, я впервые услышала, как громко липа жужжит –жужжит густым шмелиным басом.

Сидишь в своей шкуре, или бежишь, бьёшься всеми лапами, коллекционируешь минуты – кап-кап – минуты в пейзаже... Кап-кап – от шестнадцатилетних прогулок по Ленинграду со сладкой предвкушающей тоской и на языке «кому ты нужен кроме родителей» – кап-кап в сегодня – в подпарижский солнечный вечер – мимо леса из автобусного окна, мимо леса, где со всеми моими собаками – тяфф!
mbla: (Default)
У одной моей знакомой на стене в рабочем кабинете висит постер – огромное жёлтое сурепковое весеннее поле, и через него бежит лань – собственно, её не видно – только уши – острые вздрагивают на бегу.

Знаю-знаю, не бесполезная сурепка полями растёт, а сельскохозяйственный рапс, - но мне-то что за дело – Васька вон вкуснейшей рукколы не ел, утверждая, что она сурепка, а по мне – и слово жёлтое крепкое жизнерадостное, и цветок. А рапс – техническое что-то, машинным маслом отдаёт, хоть и полезное масло рапсовое, отнюдь не машинное.

В первую мою французскую весну, когда я жила в Анси, в альпийских предгорьях, я увидела эти жёлтые поля – первые годы в новом месте, которое потом полюбишь, ретроспективой, – детство – та же острота ощущений, и предвкушение то же. Вот и эти поля – сверкающие, по краю невысокие горки, зелёные холмы – между Анси и соседней Женевой.

Потом однажды на Луаре мы с Генкой брели через сурепковое поле, утопая почти с головой – по кочкам-по кочкам, – и в канаву бух.

А иногда ещё встречается в жёлтом поле одинокое дерево – откуда взялось – из соседнего леса прибежало?

В воскресенье мы ехали в лес Фонтенбло – мимо выходящего к автостраде сурепкового поля. За ним лесная опушка. И в окно я увидела на дальнем краю поля ланей. Свернула шею, пытаяясь на них наглядеться и пересчитать их, – раз-два-три – восемь. Стояли чуть не кружком. За жёлтым полем перед салатовым апрельским лесом.

И сколько б ни было в лесу оленей-ланей-зайцев – всё равно удивляешься – сказочным детским зверям. В Рамбуйе сколько раз бросалась за оленями Нюша. Один раз – за отцом Бэмби – громадным, ветвисторогим – он свернул на просеку, Нюша за ним, мы с Васькой орём дурными перепуганными голосами. Минуты две Нюшу не видели, может, меньше – куда ньюфу за оленем – но две минуты тянутся очень долго, когда собаку зовёшь.

Тепло было в лесу в воскресенье – кукушку апрельскую слышали, первых лягухов на пруду, – но только один показался толстяк – прыгнул перед Таниным ищущим носом.

Одуванчик вырос актинией в каменной выемке, над ним шумел прибой в сосновых кронах.
mbla: (Default)
Пусть и у меня будет!

via [livejournal.com profile] kit100 и [livejournal.com profile] just_tom

mbla: (Default)
Ваську когда-то поразил вычитанный мной в детстве в не помню какой научно-популярной книжке пример трудности формализации: трудно объяснить роботу, как мы на улице, обычно нисколько не сомневаясь, отличаем издали кошку от собаки.

Удивительно здорово всё-таки, что не только для человека одна из огромных радостей – межвидовое общение, но и многим зверям их разновидовость, по-моему, только прибавляет радости от совместности – меньше соревновательности, а тёплый бок рядом, и есть за кем носиться, через кого прыгать, кому голову отъедать.

IMG_0841
IMG_0842
IMG_0843
mbla: (Default)
Иллюстрации

Здравствуйте товарищи, как вы поживаете?

IMG_9666
Read more... )
mbla: (Default)
В Дефансе возле рождественского базара стоят под навесом ослики – приехали с ослиной фермы и глядят на народ из-за заборчика, к которому приколочено грозное объявление аршинными буквами: кормить ослов запрещается. Ослики обычно не очень грамотные, да и повёрнуто объявление не к ним, а к нам, – можно, конечно, пригнуть высунутую за забор ослиную голову с ушами, чтоб объявление перед глазами оказалось, но тогда уж совсем трудно его прочесть – перевёрнутое. И согласятся ли ослики с тем, что их нельзя кормить для их же блага?

А в соседнем загончике свинка, – пёстрая, с крепким дружественным пятаком. Грустный, немного похожий на бочку, пони тоже прибыл – на других поглядеть и себя показать.

Мы гуляли там втроём с Машкой и Муушкой в пасмурное воскресенье. Машка была в Дефансе за неделю до того и осликов уже видела, мы к ним и приехали. И вот вышли из метро, – рождественский базар на месте, но никаких нам ослов – потом-то оказалось, что мы из неправильного выхода поднялись. Пошли грустно вдоль палаток – и вдруг в нос тёплый ослиный дух – мешался с острым запахом хвои – ёлок–то вдоль базарного забора много – простых, неукрашенных пахучих ёлок. Вот и пришли мы к зверям. Сначала к хрюше. Потом к ослихам с ослятами, подросшими уже, а всё норовили молочка у мам пососать, но мамы не давали – не балУй!

И на народ поглазели – на семейства с детьми – все осликам радуются. Уйма смешанных разноцветных пар – пёстрая предпраздничная толпа.

Потом и на базар зашли – мы даже купили там тёмно–бордового сыра со свёклой и зелёного с базиликом, но не приобрели синего с лавандой. И выпили горячего вина с претцелями – нехитрая рождественская радость.

А потом в промозглых сумерках отошли от толпы, сели на скамейку и стали тихо ждать, когда зажгутся рождественские фонарики на деревьях.

Каждая – о своём.

В соседний дом зашла рыжая собака с молодой хозяйкой. Мама ловила мальчишку лет трёх, которому хотелось остаться возле фонтана. Сумерки густели. Становились вязкими.

А ведь года три подряд я раз в неделю учила студентов в универе в Дефансе. Как–то раз на скамейке сидела и ела бутерброд, и воробьи ко мне приставали. И ворону видела, которая вот она – здесь.

Среди небоскрёбов и дождь сильней –
Уж не сама ль высота намокла?
Всё вертикальней, и всё длинней

Над стёклами стёкла, и только стёкла,
Сужаются стены с двух сторон:
И сквозь провода, сквозь чёрные коконы

Город не выпускает ворон.
Внизу отражается шум машинный,
Всё вертикальней серый бетон:

И сколько крыльями ни маши тут,
Никак в открытое небо не вырваться!
Или чёрный наряд так халтурно пошит,

Что воронам кажется – они выродки?!
Ещё хоть один этаж бы,– но стоп:
Стены опять как будто чуть выросли,

И тросы вроде парашютных строп...
Но ведь не крылья у них ослабели,
Тянется ввысь как гриб небоскрёб...

Ещё чуть взлетели, еле-еле,
Ну, где там прекрасная пустота?
Стены, сужаясь кверху, обсели...

И силы в крыльях уже нехвата...



И всё же мы бежим, или бежит время? И – с каждым случается рано, или поздно, – мир трещит, рвётся на до и после – и мы бежим, или время бежит, – отплываем, ширится море времени, кутаемся в дырявый мир – сплошные дыры.

И вот скамейка, и рыжая собака домой пошла. Наверно, вздохнула и легла, и глядит, и думу думает...

И вдруг – ожиданно и всё равно вдруг, разом зажглись фонари на деревьях, и ёлки вспыхнули, сварганенные из фонариков, и ещё что–то электрическое... И мы уехали домой – рыбу запекать, салат делать, колёса вечера крутить...

August 2017

S M T W T F S
   1 23 4 5
6 7 89 10 11 12
1314 1516 171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Aug. 19th, 2017 11:13 am
Powered by Dreamwidth Studios