mbla: (Default)
В субботу, оставив Альбира в МорЭ, мы с Таней и с Бегемотом отправились на прогулку вдоль рек. Сначала по речке Луэн до её впадения в Сену, а потом вдоль Сены. Судя по времени, прошли мы километров 18-20 в два конца – возвращались по своим следам –телефона я на запись маршрута не включила, карты мы не взяли, и такая лень в жаркий летний день одолевала, что неохота было возиться с телефонной картой, на которой 250 метров в сантиметре, чтоб уменьшить её масштаб и увидеть, где мы, – не в радиусе ближайшего километра, а хотя б в пределах Иль-де-Франса. Так что выйдя на Сену, которая как известно выписывает такие кренделя, что почти что бубликом со щелью может иногда показаться, мы ухитрились засомневаться, в какую сторону Париж.

А река сияла летним великолепием. Яркие облака не тонули в ней, – плыли надутыми парусами, и разноцветные дома покачивались под масляной водной гладью, изредка морщась от проскочившего весёлого катера.

Река пахла сладкой водой. Минут пятнадцать мы шли паралленым курсом с той же скоростью, что человек, ленивым веслом гребущий, стоя на доске. Рыбаки, как им положено, удили рыбу, и один в шляпе и полосатой футболке с длинными рукавами явно открыл дверцу и вышел прямо из Ренуара. Мальки шныряли на мелоководье у берега, доказывая, что не зря рыбаки стараются.


Река всячески показывала, что она «длинная вещь жизни», извиваясь, плыла вальяжно мимо полей и деревень, перелесков и маленьких пляжей. На пляжах загорали. В какой-то деревне мороженщик выкатил тележку на берег, и скопилась небольшая очередь. Собаки, поставив лапы на изгороди, приветстовали Таню и нас заодно.

Незрелые сливы свешивались с дерева над водой, а незрелые яблоки красовались на ветках, торчащих над садовыми изгородями.

Проплыла утка с совсем малышами, громким кряканьем призывая детей к порядку, чтоб не отставали. Семейство лебедей с детьми-подростками подплыли к берегу. Впереди лебедица ( или лебедь?), потом в сером клочном пуху громадные гадкие утята, и папа( или мама?) замыкающим.

А на обратном пути случилась совсем нежданная радость. Через Сену перекинут мост высоченной дугой. И построен этот мост не для людей, не для поездов, а для громадной толстенной трубы, – лежит она на мосту королевственно, а по бокам немножко места оставлено, наверно, чтоб какие-нибудь ремонтные рабочие проходить могли. Черт его знает, что по такой толстой трубе протекает.

И в 2017-ом году, как в каком-нибудь давнем году двадцатого века, в летнее воскресенье с трубы в воду сигали мальчишки. На ногах, чтоб пяток не отбить, у них были кроссовки. Сигали с гиганьем и бегемотным плеском, а потом через Сену кролем, – чёрный мальчишка впереди. Самым старшим, может, лет по 15, младшим лет 10, наверно.

Сена там широкая, есть где поплавать в удовольствие. Мальчишки взбирались на трубу с берега, противоположного тому, по которому мы шли. Там маленький пляжик. Может, кто-то взрослый на пляжике загорал, может, нет.

Совершенно было ясно, что ребята местные, и Сена им – своя, и с трубой знакомы сто лет...

Мы стояли и глядели заворожённо и завистливо.

Потом на трубе появились две девчонки. Я уж было понадеялась на торжествующий феминизм – но нет, прыгать они не стали, улеглись на верхотуре загорать на полотенцах. На мальчишек поглядывали, – ну, ясно «Белова Танечка, глядящая в окно, - внутрирайонный гений чистой красоты.»

И такое в этом было тривиальное щасливое китчевое ковриком с лебедями сейчас и всегда, – пусть компьютерные игры, фейсбук, мобильники,  – а вот оно – прыгают мальчишки в воду с трубы, на которую влаз запрещён, плывут наперегонки, глядят на них девчонки...

***

«После восьми рыба уходила отсюда — между причалом и деревней начинал тарахтеть речной трамвайчик, появлялись моторные лодки. Надо было переезжать на другой берег; там были тихие бухточки, где пряталась рыба, но в солнцепек сидеть было невыносимо — ни дерева, ни куста, голый луг в жесткой траве.»...

«Мама очень старалась, чтоб все было как всегда. Был
невероятно холодный вечер, необычный для августа, даже для конца. Вечер
был, как в октябре. Никто не купался. На противоположном берегу, низком,
заливном, едва видном в сумерках, кто-то жег костер, и отражение костра
светилось в стылой воде длинным желтым отблеском, как свеча...»


***

"Реки и улицы -- длинные вещи жизни"
mbla: (Default)
Перед самым нашим отъездом из Бретани случилось несколько жарких дней.

Так что пару раз я поплавала с маской и трубкой. В принципе, я могла бы в любую погоду плавать с маской – в страшном чёрном костюме от головы до пят, но мне слабО его надевать.

Когда я его во Vieux Сampeur’е покупала, продавец помог мне его натянуть, кокетливо поддувая в рукава, чтоб руки по ним продвигались. Он меня уверил, что только так и надо, и что костюм должен прилегать.

Короче говоря, надеть его можно только с чьей-то помощью. И это бы ничего, я бы смирилась, но беда в том, что без помощи мне его и не снять, а вот это уже совсем невыносимо – выходишь на солнце, хочешь шкуру сбросить, а приходится с чьей-нибудь помошью её медленно стаскивать. Так что в костюме я почти не плаваю.

В жару вода в бухте нагревается, и если купаться не с океанской стороны полуострова, а с залИвной, да ещё заходить с небольшого, отделённого от прочего мира скалами, пляжа, то совсем тепло.

Отплываешь, заворачиваешь за угол, и возникает сильнейшее ощущение собственного присутствия в вечности. Скалы высоченные, до неба, наверху вереск смутным лиловым пятном, на торчащих из воды камнях бакланы сидят в растопырку, неподвижно сушат крылья, морские чайки кричат, тени их по скалам проскальзывают.

Неподалёку от того пляжа три грота, – вплываешь в грот, как под своды собора заходишь. Было на удивление тихо, и в каждый из них я заплыла очень далеко, туда, где рыжий в зеленоватых прожилках потолок опускается почти на голову, и откуда выход – небом с овчинку, когда оборачиваешься, и где-то внутри в скалах утробно плещет, урчит, разговаривает, вздыхает невидимая живая душа «прекрасного и яростного» мира.

Потом поворачиваешь к выходу и постепенно возникает нежный мир за аркой – на возрожденческой картине – небо, отсвет облаков.

Человеческое присутствие изредка обнаруживает себя – в один из гротов заплыла байдарка, мимо скал неподалёку проплыл кто-то, стоя на доске, неспешно поводя веслом.

Это присутствие не мешает – теплокровное. Я очень надеялась встретить тюленя, или дельфина, – но не сложилось. Только здоровенного кальмара я повстречала в подводном лесу. После того, как я к нему поднырнула раза три, я ему явно надоела, и он скрылся в чащобе. Кальмары – чистые хамелеоны – на Средиземном море они розовые у розовых скал, а на Атлантике зелёные в зелёных лесах. Здоровенные рыбины – с руку до локтя (под водой они казались ещё больше) проскользнули тихо. А потом я увидела на скале огромного серопёрого раскормленного птенца чайки. Потянулась к нему, но он косолапо отошёл, да и мама-чайка недовольно что-то буркнула.

Мы уже неделю как вернулись из Бретани, уже другая, парижская повседневность кажется неизменной – сейчас и всегда – а через две недели последний хвост лета маячит – месяц на Средиземном море – и я на полях что-то там записываю по памяти – чтоб не пропало. Шаги командора, неизбежное настоящее, мелькают в окнах, сменяясь, картины.
mbla: (Default)
Берусь за руль снизу – Яшка тут как тут, – он научил так руль держать, и я уставать перестала.

Вода капает по утрам из только что политых горшков, притороченных к столбам, – папа в окно глядит: «всё же времена смягчились и на фонарях не головы, а всего лишь цветочные горшки».

Заросли белого донника на пустыре напротив входа в кампус – вот и лето, крики вечерних электричек, железнодорожный запах смолы и гари от шпал.

Я бегу-бегу по улице в толпе моих людей.

Разрушили в Париже здание возле Жавеля, где на фасаде портреты были – «они сделали 20-ый век»: там и Эйнштейн, и Чарли Чаплин, и Гитлер тоже...

Зря его порушили, хоть картинкам этим и грош была цена.

Ну а если фотки на чёрный картон поклеить – «мои люди» написать?

Мимо парижских неизменных столиков неизменная толпа – и себя ассоциируешь с теми, кому 30-40, – автоматически так получается.

А когда взявшись за руки идут ровесники, или старше, радуюсь за них ужасно, но в голове – это родители...

И тут же трезво думаешь – сколько всего уже никогда не случится. Не будет, и всё тут.

Но ты-то такой же, как 10 лет назад, и как 20 – бегу, через забор лезу, – но – время считано, и когда читаешь на разрытой улице возле кампуса, что построят кольцевую автобусную линию через Севрский мост, но не сейчас, сейчас только новое метро, а кольцевой автобус – к 30-му году, шевелится внутри – а буду ли я ездить в кампус в 30-ом году...

На тропе в серо-ветреный туче-рваный день я вспомнила собаку Яну – первую мою собаку, ньюфиху Яну, которую завёл, когда мы были в десятом классе, отец моей подруги Оли.

Яна, как положено юному ньюфу, не имела руля и ветрил. Она носилась, прихлопывая ушами, – и всей своей силищей и килограммами наскакивала, и вот Машка простить ей не может – она качалась у неё на косе, хватала косу в зубы, подпрыгивала, лапы от земли отрывала и качалась.

Однажды она не пустила на работу Олину маму – лекции читать в Горном институте – не пустила, и всё тут, легла поперёк двери и огрызается.

К экзаменам в конце десятого класса мы готовились в Кавголове – сняли нам дачу – собаке Яне и трём девчонкам – мне, Оле и Маришке, только Маришке экзаменов сдавать не надо было, она девятый закончила.

Нам оставили денег, чтоб мы ходили в столовую. Мы там каждый день покупали Яне обед, а себе в магазине на оставшиеся покупали шоколадные конфеты.

После школы мы с Олей виделись всё меньше, а собаки меня перестали интересовать тогда, – весь мир застился интересом к мужикам – наверно, гормоны буйствовали именно тогда, в 17...

Вот и получается, что с Яной я была дружна год. Один только огромнейший год щенячества. Он длился и длился, полный через край... А через 10 лет, через 20 – за пеленой – за дальними горами из тумана – несёт меня, лиса за тёмные леса.

Я повторяю под нос – сбылось больше, чем обещано, – щасливый билет – встреча с Васькой... И гляжу, сидя за столиком, на идущих мимо – разных совсем – жующих и целующихся, пешком и на велосипедах, вдвоём и по одному, и с собаками – не может надоесть – сидишь в партере и глядишь... И только скребётся – ни-ког-да – а может, вычеркнуть из всех языков это невозможное слово?

Джейк, слушая мои русские разговоры по телефону, когда-то пришёл к выводу, что в русском языке самые частые слова – нет, ничего, никогда... Но это не-правда.
mbla: (Default)
Столбик каменный, щели между булыжниками, трава, полоска земли, мальвы, изогнувшись, из каменного ящика вылезли.

Выхваченные куски прошлого – дачная улица, или может быть, Утрилло. Проходят неторопливо за автобусным окном.

Рассказывала Патрику про лето на даче, про Бабаню, которая нас, троих девиц, безропотно терпела целое лето. Чехов  – сказал Патрик.

Танец, в нём повторяется и мешается чужое, своё.

Для меня трава в щелях между булыжниками на дачной улице ведь не той была, что для мамы.

Тоска по детству – тоска по безответственности, но она рифмуется с отсутствием права на принятие решений. Обратная сторона.

И довольно быстро понимаешь, что не хочешь каждый день на обед мороженое за 28 копеек, длинный цилиндр земляничного мороженого в шоколаде.

Глициния цветёт. Нежнее инея?
 
mbla: (Default)
После субботних собеседований в три часа дня я отправилась в город Левен, в Бельгию. Честно сказать, я про такой город и не слыхала никогда. Хоть бельгийцы – ближайшие наши соседи, в последний раз мы там с Васькой были в начале девяностых.

Ну, как-то совершенно мне там нечего было делать.

А тут меня вытащила Сашка, у которой в Бельгии конференция была – ну, не в Левене, а в Антверпене, но в Левене она никогда не была, – а Сашка, как развесёлая собака, – если не была где-нибудь в своей родной Европе, в своём домище от Испании до Норвегии, дык как не ткнуться «в утку, в будку, в незабудку» – в новый город-городок.

Мне было страшно лень, но сругой стороны, как лишний раз не провести сутки с Сашкой – это-то уж точно невозможно! И я поскакала на вокзал. Полтора часа поезда с любезно предоставленным интернетом, – и Брюссель, ещё полчаса медленно тащившегося поездочка – и Левен.

Бельгия, ну и Бельгия – много пива разного, а я недавно, благодаря Илье, нашла вкус в вишнёвом тоже. И в малиновом.

Времени у нас было – вечер субботы, да ещё полдня.

И эти сутки выскочили радостной кукушкой в ходиках, – полное dépaysement. Сашка умеет праздник устроить, вот как наша с Машкой мама умела.

Левен – университетский городок, собственно, кроме университета, там, по-моему, и нет ничего.

Сашка заказала нам гостиницу прямо у вылизанного чьим-то огромным языком аккуратненького собора и не менее чистенькой мэрии, по своей северной 16-го века архитектуре больше всего похожей на сливочный торт с розами. Мы так и не узнали, и в википедию не поглядели, подлинные ли это здания, или после того, как во втроую мировую всё на хрен разбомбили, их наново отстроили.

Гостиница меж тем называлась «Профессор» и при ней был самый знаменитый в городе коктейль бар.

Ну, скинули мы в номере сумки, вышли и, как альтернативно одарённые девочки, не сумели закрыть дверь. Там кнопка какая-то была, на которую нажать нужно, чтоб дверь закрылась, но у нас решительно не получилось, пришлось просить подняться и за нами запереть бармена – он же владелец гостиницы.  Побрели по городу по размерам как раз для дюймовочки. Весь он был – сплошные накрытые столы, и за ними люди, люди. И ещё собаки. Мы уселись жрать и пить на площади возле университетской библиотеки. Неподалёку от нас под столиком обретался бигль, который приветствовал писклявым тонким лаем любую проходившую  в зоне видимости (а у него было неплохое зрение) собаку. Сашка предположила по его голосу, что бигль либо напился, либо обкурился в этом университетском городе. В общем-то это было неудивительно, ведь официант сначала только слегка покачивался, а когда мы уходили, уже с трудом удерживал вертикальное положение.

Посидев в своё удовольствие возле библиотеки, мы отправились в нашего «Профессора» и там ещё с коктейлем на улице посидели. А напротив гостиницы, надо сказать, дискотека, – по случаю жары двери открыты, и доносится оттуда бумбумбум и вжиквжик, – ну, грохот стоит неумоверный. Около часу ночи мы поднялись в номер. Бумбумбум и вжиквжиквжик из окна слегка сотрясало стены. Мы улеглись, поболтали и под музыкальный шум заснули – ну то есть, засыпали, просыпались, опять засыпали. Веселье длилось до шести утра – музыкальное, а потом оно сменилось голосовыми воплями. В полдесятого мы окончательно проснулись, и Сашка помчалась вниз задерживать завтрак, который ровно до полдесятого в этой гостинице выдавали.

Завтрак в Бельгии оказался отнюдь не континентальный – вместо кофе с круассанами и булкой с вареньем на стол метнули примерно тонну разной колбасно-сырной и булочковой еды. Правда, невкусной.

После завтрака мы решили из-за жары посетить музей. Ишмаэль мне его к тому ж хвалил, а в музеях, как известно, прохладно.

Уходя из гостиницы, мы поинтересовались у владельца, что это было за событие в дискотеке накануне, и часто ли столько шума.

- Что вы, вчера ещё тихо было, тише, чем обычно. У нас 40000 студентов, и бары открыты всегда. Если один утром закрывается, другой по соседству тут же открывается. Сейчас сессия начинается, поэтому тише. И в сессию студенты просят всех в городе, чтоб не шумели и не мешали заниматься.

Потом добавил, что очень давно, не выдержав, даже как-то раз вызвал полицию, но полицейские ему сказали, пожав плечами, что сделать ничего не могут, потому что студентов слишком много.

Перед тем, как отправиться в музей, мы зашли в собор. Он оказался невероятно светлый и новенький внутри. Там была ещё и музейная часть – бесплатная по случаю того, что музей как раз сегодня открылся после реставрации и полной переделки.

В музейной части собора висело несколько фламандских работ семнадцатого века, на одной из них святой Михаил попирал очень симпатичное чудовище – голова у него была драконская, а из середины живота торчал то ли хуй, то ли рог.

Музей в двух шагах от собора, и в музейном дворе народ возлежал в шезлонгах, попивая пивко.

Мы сталии искать вход, не нашли, спросили у работающей в кафе девушки, и она провела нас внутрь к лифту через заднюю дверь. Поднявшись на один этаж мы очутились в музейном коридоре. По случаю воскресенья, бесплатного входа и открытия после реставрации народу было много. И чуть не все, кроме нас, с аудиогидами.

Сначала мы попали в зал, где стенки были голые, но с потолка свисала связка коровьих колокольчиков. Я спросила у Сашки, как она считает, можно ли в них звонить. Сашка сочла, что можно, и мы позвонили в своё удовольствие. Потом другой зал с голыми стенками прошли. Там стояли столы, а на них лежали струганые палочки. Сашка отговорила меня их трогать и перекладывать – может, они в особом порядке лежат. Был же печальный случай, кажется, в Лондоне, когда уборщики вымели как сор произведение искусства.


Между залами  чёрные-пречёрные коридоры, там можно кричать привидением, пугать прохожих, в прятки играть, но очень трудно ориентироваться и страшно потеряться навеки.

Мы прошли через кинозал, где на экране показывали индийские танцы, ещё через какие-то пустые залы, где лежали непонятного назначения предметы и вдруг сверху увидели с балюстрады какой-то зал под нами, где на стенке висел гобелен и какие-то вокруг картины.

Мы туда устремились, хоть это было непросто – надо было найти лестницу, или лифт в чёрном-пречёрном коридоре.

И всё-таки мы добрались до зала с картинами! Они висели по стенам плотно, без малейших просветов! А чтоб узнать, кто художник, надо было добраться до окружённого народом компа в середине зала, вызвать интересующую тебя картину на экран при помощи мышки и прочесть нужную информацию.

Хочется воскликнуть: Бельгия, о Бельгия, рискуя прослыть французской националисткой, рассказывающей анекдоты про бельгийцев соответствующие русским анекдотам про чукчей.

Мы решили, что искусства с нас хватит, хоть музей и утверждал, что у них 42000 экспонатов. Впрочем, вполне возможно, что экспонаты проживают нынче в запасниках.

Вышли мы на улицу и с чистой совестью отправились пить пиво.

Потом Сашка проводила меня в поезде до Брюсселя, откуда я отправилась на юг в Париж, а она на север в амстердамский аэропорт.

В Брюсселе на вокзале мы зашли в шоколадный магазин (по сравнению с бельгийским шоколадом швейцарский кажется провинциальной подделкой, как, впрочем и французский – ах, бельгийские вишенки в шоколаде, из каждой хвостик торчит).

В магазине мы приобрели Арьку наполненный шоколадом грузовик – где мои пять лет, когда в ленинградских булочных иногда стояли на прилавках крошечные жёлто-зелёные машинки?! Мне почему-то кажется что эти машинки детям давали бесплатно, хотя такого чуда быть, конечно, не может – бесплатные машинки всё-таки не входили в атрибуты советского счастливого детства.
mbla: (Default)
Розы и облака в месяце июне. И давно волной смелО вишенные апрельские лепестки и майский тополиный пух. Отцвели акации и  цветут липы в годовом кругу–водовороте, где улыбаются собаки и фыркают лошади, и серый ослик на ферме прядает ушами.

И как только живут люди на экваторе? Утопают в недвижном времени допотопными насекомыми в янтаре? Часы без стрелок, мурашками по коже увиденные в детстве у Бергмана, пересмотренные во взрослой  позапрошлой жизни – игрушечными волками – под взглядом старого профессора из «Скучной истории».
mbla: (Default)
Когда по гладкой воде байдарку несёт полноводная после дождей река Дордонь, я утыкаюсь взглядом в облака, упавшие в реку, ушедшие в глубину, – и ястребы парят над ними, совсем неглубоко.

А когда вдруг ветер поднимается, и волны рябят, – захлопывается дверь в подводный мир, и только мир-близнец небесный открыт над головой.

Зелёные русалочьи волосы, украшенные белыми мелкими цветочками, тянутся по поверхности между двух миров, укрывая границу, и вдруг поворачивает река, но как бывает и с улицей, – ещё одной «длинной вещью жизни», – прибрежное дерево скрывает поворот, и мир становится овальным, запечатанным и симметричным – облака над головой, облака на глубине, и дерево прямо по курсу.

***
Или вдруг колоколенка над лесом. В небе над живой зеленью.

***
"В Компьенский лес уходят кони,
И колокольня смотрит в даль,"


Жеребёнок – тяжеловоз стоял, привалившись к лесу, на краю луга. Пошёл к нам, выскочившим из машины, чтоб его сфотографировать. Мама показалась из-за деревьев – громадная, как слон, и с мохнатыми ногами.

Прячутся в лесу говорящие звери.

Когда я без Васьки гуляла, я запоминала всех лошадок, о которых надо ему обязательно рассказать.

Нежный мамин нос сунулся в руку, и шёлковый жеребячий я погладила. Нечестно, конечно, – как всегда ведь без морковки…

Колокольня над лесом. Живой Васька рядом. Коснуться рукой, прислониться
mbla: (Default)
Только что была весна, синие поля диких гиацинтов. Мы от них в Прованс уехали.

И вот лето. То, что кажется вечным. Вечером лес застывает в густом зелёном свете – в зелёном янтаре. На прудах жёлтые ирисы кучкуются. И черепахи сидят на коряге по обеим стороным от скромной водяной курочки.

Облака – глядеть – не наглядеться – вот и гляди – ещё одно лето. А ведь всё на пересчёт – наперечёт.

Десять – десять минут, десять приседаний, десять лет – лет в зелёном свете, в пионах, в траве по пояс. На усыпанной тёмными ягодами черешне горделивая гугутка сидит – ягод не клюёт, окрестности, как отец Онуфрий оглядывает.

Вода капает с только что политого цветочного горшка на фонарном столбе.

Кто не успел, тот опоздал.

Из автобуса в солнечном вечере – трепыхаются поперёк улицы разноцветные флажки, – прибежали с картинки какого-нибудь импрессиониста – море, ветер, чайки кричат, флажки трепыхаются.

***

В Париже, когда бежишь по набережной, каждую минуту глаз, во что-то ткнувшись, шлёт сигнал: не забудь!

Пожилой мужик за столиком пиво пьёт, книжку читает, поглядывая на прохожих, – на соседнем стуле его собака – маленькая рыжая японская лайка.

Тёплый асфальт – по нему ноги, лапы и колёса. И танцует пара под музыку из собственного талефона, брошенного на тумбу.

Воскресная набережная – moveable feast – незыблемость, радость, надежда и опора.
mbla: (Default)
Я всегда ненавидела физику – и в школе, и в институте. Всегда мне казалось, что нафига мне знать, как устроен мир – извозчики есть.

Самым страшным вопросом, который мог выпасть на экзамене по физике на аттестат, было, конечно же, задание – собрать детекторный приёмник. Ну, как могла я, с руками из жопы, его собрать, – и думать нечего...

То ли дело математика, а потом информатика, – язык, отвлечённые игры, бирюльки.

Вчера я пришла на работу и обнаружила, что прямо в наших воротах дядьки грохочут отбойными молотками, проход загородили, шум-гам. Давно уж в нашем Вильжюифе строят полезное метро, новую ветку, говорят, к двадцатому году закончат. Ну, а раз строят, дык и стройка.

В общем, просочилась я в ворота, пришла в офис и попыталась посмотреть почту, а она не открывается – комп пыхтит-старется-скрежещет, а почта ни в какую.

Тут прибегает наш техник, высунув язык, очень озабоченный, и говорит: кабель наш строители перерубили, нет интернета...

Вот тебе и физика, и окружающий мир – против лома нет приёма!

Я сразу вспомнила получивших Нобелевку израильтян – как они взломали секретный код нагреванием.

Информатика информатикой, логика логикой, а переруби кабель – и сиди потом, жди починщика, который склеит.

Самое странное, что теперь мне почему-то иногда бывает интересно, как что устроено – лучше поздно, чем никогда, но не в коня корм – когда мне что-нибудь «физическое» объясняют, я не запоминаю, – отвлекаюсь, наверно..
mbla: (Default)
После майской короткой жары – обещанные дожди – всё бегом, всё в сплошном неуспеванье – и вдруг обжигает стыд – цветут акации, одуряюще цветут акации, розы лежат на заборах, как десять лет назад, как двадцать, а я бегу-бегу, – там не успела, тут опоздала...

Разговор по касательной с кем-то-не-помню-как-зовут – у Синявских она жила вместе с Ирой Уваровой, вдовой Даниэля, пока Синявские в Москве были – «а я и не знала, что во Франции столько роз».

И в первый вечер дождей, на день раньше предсказанных, свалившихся прямо во влажную жару, и дождёвка дома не то чтоб забыта, – просто не взята, – первые капли на стекле – я ещё в трамвае, – выхожу – тёплые струи прибивают к плечам футболку – и навстречу девчонка без зонтика, и мы, промокшие дотла, друг другу улыбаемся, как сообщницы...

И запах прибитой пыли – вечный детский дачный праздничный, и я несусь домой – к Ваське, к Нюше, к Кате.

Таня, мыча, изогнувшись, подняв попу с хвостом-карлючкой, потягивается перед тем, как приветственно поставить на меня лапы.

Со страшным свистом по трубе проносится время – и выплёвывает нас, голых и беспомощных, в каком-то здесь-сейчас-всегда...

В последние годы всё больше газонов похожих на луга – длинная трава, маки, ромашки, васильки, а иногда из травы розы...

«Мы смотрели на мир, как на луг в мае, как на луг, по которому ходят женщины и кони.»
mbla: (Default)

Дом стоит на полянке – за ней, за канавой, – виноградник почти скрыт от взгляда тонкими деревцами, а за ним деревья повыше запечатывают обзор.

А если два шага в сторону сделать и посмотреть от угла дома направо, а не вперёд, то перед глазами окажется поле, где среди посаженного для всяких хозяйственных надобностей  тимьяна маки – главные французские сорняки – и в пшеничных полях вечно маки работают русскими васильками, да и просто в любых. За полем на горизонте заросшие лесом холмы.

Из коридора второго этажа окошко выходит как раз на это поле.

Я иногда там стою и глазею на него сверху.

Кабы не третий этаж Эрмитажа с Моне, Ван-Гогом, так ли бы у меня подкатывало к горлу, глядя на эти лиловые с красным поля, да вообще, так ли бы было – глядя – кабы не третий эрмитажный этаж?

Вот иметь на стене любимую картину – у меня несколько кандидатов на ту стенку, которую вижу, просыпаясь –Васькины фотографии там, и любимый пейзаж был бы к месту, но никак не репродукция – чтоб глядеть- мазки разглядывать, привыкнуть и не привыкать.

Ну, а если вместо любимого пейзажа на полотне – любимый пейзаж за окном? В медовом вечернем солнце…

А ночью открываешь окно, и звуки в тишине – соловей-то ладно, но какие-то таинственные пересвистыванья, перещёлкиванья…

На полотне пейзаж в музее, а за окном – ну, ведь всё равно не выберешь из стольких любимых – прирученных – так что уж чего-там – приезжать-возвращаться-помнить – оно и хорошо.

 

mbla: (Default)

Когда в городах стали одна за другой появляться пешеходные набережные, реки опять обрели смысл.

В 80-х годах прошлого века Сена текла бурая, по набережным ползли, неслись и стопорились в пробках машины.

А теперь по нижним набережным у самой воды можно пройти весь город с запада на восток, если смотреть от нас, от нашего выхода к реке возле станции «Жавель». Ну, а восточные жители могут начать у «Библиотеки».

Неделю назад в пятницу был совсем летний вечер. Мы с Машкой еле нашли столик на острове Сен-Луи, чтоб с удовольствием сожрать мороженое. А под столиком аппарат в чехле оказался, небось, дорогущий. Официант не вызвал сапёрную команду взрывать неизвестный забытый объект (в метро висят трогательные афиши – на одной забытый мешок с игрушечным зайцем, на другой забытый портфель – вот вы, растяпы, забыли, а потом полицейским работа, и ребёнок без зайца остался, и кто-то опоздал на рабочую встречу, – граждане, будьте ответственными!) – но наш официант просто унёс аппарат в недра кафе, и пока мы ели мороженое, никто за ним не пришёл – растяпы на свете бывают, просто как я.

А потом мы брели по набережной по направлению к Лувру – по той, где год назад ещё мигала тормозными огнями скоростная дорога по правому берегу, – увы!, говорят, что дорогу восстановят, потому что в Париже пробки из-за её отсутствия стали хуже, и соответственно, воздух тоже гаже стал.

Но пока – по бывшей дороге катят велосипеды, коляски, ролики, а кто и на одном колесе. Впрочем, больше всего тех, кто пешком – «ода пешему ходу».

Столики, шезлонги, гамаки, качели...

Мы сидели на какой-то дощатой хрени – не на скамейке – на чём-то длинном деревянном, а хочется сказать, что на завалинке, пили пиво, – в соседнем киоске взяли – евро залог за стаканчик, а то б конечно, растаскали стаканы.

В медовом вечернем свете... Глядели на лица – люди улыбались иногда друг другу, а иногда просто улыбка – чеширского кота – едет человек на велосипеде и улыбается, проезжает мимо, улыбка остаётся. Люди обнимались, встречались, раскладывали скатёрки на асфальте, разливали вино. Читали книжки и болтали ногами над водой.

Не тесная толпа – а люди, делящие общее пространство, – город.

Мы сидели с Машкой – так было дико, невозможно, что нет Васьки, нет Яшки, и мы тут на набережной в нашей проходящей жизни, и десять лет назад – вчера, и позавчера сирень на Марсовом поле – нос впереди, хвост позади – огромный тяжёлый драконий хвост, а может, и лисий – следы заметать...

mbla: (Default)
Мы с Сашкой стояли на автобусной остановке. В девятом часу ещё не стемнело, небо светилось тем последним напряжённым внутренним светом, за которым махнёт розовым хвостом перистое облачко, потом невнятная бесцветность окутает, – и накроет весенней темнотой вместо зимней тьмы.

И вдруг над лесом возникла пара – огромная цапля и вырезная ворона. Они летели рядом, коренастая ворона казалась дуэньей, верной горничной, любящей, снисходительной, – позволяет себе рискованные шутки, но горло перегрызёт за госпожу цаплю.

А цапля летела вытянув бесконечную шею, притворяясь, что мы, людишки, задрав головы стоящие на остановке, её совсем не интересуем.

Проплыли над крышей вокзальчика – и исчезли за домами.

Куда летели? Может быть, на тот самый бал, который «барыня прислала сто рублей–да и нет не говорите, красного и чёрного не надевайте–вы поедете на бал», в который мы играли на днях с девочкой Мурьком.

Ворона, впрочем, в чёрное разодета.

А на следующий вечер та самая цапля, а может, и другая, материлизовалась у нашего пруда, где взлетела из зарослей рогоза практически у Тани из-под лап-бьющих по траве копыт. И тут же приземлилась на полянке в двух шагах от нас.

Воскресный вечер, упавший в пруд розовыми облаками – мальчик и девочка лет двадцати боксировали друг с другом в настоящих боксёрских кожаных перчатках – вот он, феминизм! А с другой стороны через в облаках воду доносилась негромкая дудочка, – там на мостках сидел человек и что-то наигрывал, напоминая то ли о «Тенях забытых предков», то ли просто о чём-то невнятно балканском.

Мари-Этьен, наша бретонская хозяйка, написала мне, что страшная февральская буря по имени Зевс промчалась ветром в 192 километра в час, прогибая оконные стёкла, и даже пришлось эвакуировать смотрителя маяка.

Но это было в феврале, а пару дней назад, на десять дней раньше срока, она видела двух жаворонков.

Из сорочьего гнезда за окном на зазеленевшем тополе утром высунулась маленькая птенячья головка, а вовсе не мамин длинный хвост.

А если где холодно и снежно, то это я виновата, как вчера справедливо заметил Дима, – я ведь колдую, пытаясь задержать весну, чтоб разом не облетали махровые, как розы на торте, сакуры, и чтоб сирень медлила... А в северных краях апрельский снег.
mbla: (Default)
Когда-то в первую осень из двух проведённых в северной Флориде я страшно удивилась, что в несусветную ноябрьскую теплынь – в 25 градусов, когда каждый вечер мы залезали в бассейн на лужайке в центре нашего квартирного комплекса, падали жёлтые листья с обычных деревьев средней полосы, которые во Флориде тоже растут.

Что ж – сказали мне умные люди – листья реагируют не на тепло, а на световой день.

У нас сегодня 23 градуса – весна несётся, хлопая крыльями, ветками, осыпая лепестки с первыми расцветших вишенных и магнолий.
Завтра слабый дождик запахнет землёй и прибитой пылью, и станет 19, а в субботу и 14.

И видела я вчера, что сирень приготовилась на взлёте.

Цветенье – с опереженьем недели на две, но стойкие форзиции ещё не осыпались.

А листья – как всегда, их теплом не выманишь, тихо разжимают кулаки каштаны, в зелёном пуху тополь – как обычно в конце марта, деревья – доблестные хранители календаря.
mbla: (Default)
«Какой большой ветер» - он разогнался и толкнул мою тележку, с которой я на рынок хожу. Я деньги из стенки брала, тележка смиренно рядом стояла, – и вдруг как покатилась с ветерком – еле успела её за хвост ухватить.

На рынке марокканец, у которого я овощи покупаю, орал хрипнущим на ушах голосом: «Tomates, salade, jamais malade » – французский вариант «an apple a day keeps the doctor away ».

А потом и говорит – надо разнообразить – и завопил без перерыва: «Tomates, salade, toujours malade ».

В лесу расцвели ветреницы, каштановые листья разжимают зелёные кулаки, и я видела кленёнка с листьями с ладонь.
А по улицам рядом с белыми вишенными парусами поплыли розовые.
mbla: (Default)
Домик – вроде, большая машинная улица, индустриальная пригородная, но к счастью, тут не очень тесно, и домик отступил от тротуара в глубину вполне приличного садика.

Острый запах влажной земли, гиацинтов, и ещё какого-то неуловимого сладкого вечернего цветенья. Опять чья-то жизнь проходит мимо  – с качелями, с детской горкой в траве, с разбросанными игрушками.

Каждый день какое-нибудь новое дерево зацветает, и проходя мимо абсолютно белого вишенного – укол то ли совести, то ли обиды – это белейшее дерево с тысячей цветов заслужило, чтоб ему раз в год поклонялись, его на дворе праздник! А мне б на него глядеть, расслабившись, – деревья на дурацкой полной машин улице цветут, запах мокрой земли, – отрывной листок календаря с рабочим и колхозницей в красной косынке летит в мусорное ведро – а в голове, нужной, чтоб шляпу носить, но я-то не ношу, сплошная суета недоделанных  дел, выборы через месяц с хвостиком, конец семестра, подготовка к осеннему, вопросительные знаки...

В марте 2005-го я впервые в жизни фотографировала цветенье – моим первым цифровиком, а на плёночный я вообще никогда не снимала... По дороге на работу на остановке я сфотографировала жёлтую запутавшуюся в изгороди форзицию, ярко-красные цветы айвы в чьём-то саду... А в субботу мы с Васькой поехали к ослепительно белой вишне, которую я приметила за несколько дней до того из автобусного окна и до субботы предвкушала, как мы её с аппаратом навестим...
mbla: (Default)
Под серым скучным небесным покрывалом последнего дня февраля рассыпались крокусы по газону, да и нарциссы по траве. Стёртые монеты.

Двадцать лет назад – вчера, а через двадцать лет – ой, не ходи в комнату Синей бороды, не заглядывай, куда не просят.

Впрочем, заглядывай – не заглядывай...

Мой московский дядя когда я в школе ещё училась, мне рассказал историю: про ребе, к которому пришла девица накануне свадьбы с важным вопросом, – ложиться ли ей с мужем в рубашке, али без рубашки. И почти одновременно с ней зашёл молодой человек за каким-то финансовым советом – как ему деньги получше вложить.

И ребе ответил: в рубашке, или без рубашки, но вас всё равно выебут – и к вам, молодой человек, это тоже относится.

Так что – думай-не думай.

Не могу понять, что за деревья в парке за автобусным окном за ночь покрылись жёлтым цветочным цыплячьим пухом.

Вчера после целого дня сплошных занятий я шла по улице в том коконе усталости, когда очень тяжело сменить деятельность – нога за ногой идут полчаса, идут 40 минут – потом всё-таки я взгромоздилась в автобус – а можно, кстати, посмотреть по GPS сколько до дому пешком… Может, и пришла бы к ночи.

Семидесятые я прожила в Союзе и в восьмидесятые на Западе я в темпе проживала прочитанное ещё в школе. Восьмидесятые и шестидесятые проросли друг в друга, перемешались.

На газоне нарциссы – этого года, умерли прошлогодние, никому из них мы не даём личных имён – нарцисс Никодим, нарциссия Настя. Зовём обобщённо – нарциссы.

Человечество переживает смерти – поимённые...

Засохший цветок в гербарии – память какого-то там давнего лета.

А историк, или филолог протирает «очки-велосипед», вытаскивает не свет кого-нибудь, кто на бессмертие и не надеялся.

Огромная ёлка тянет ветки из мимоидущего сада.

А можно подышать на стекло, потом протереть. Вот лошадка мокнет под дождём на балконе, вот пирожные с клубникой сияют в окне булочной.

Лет 20 назад, или там 15, я часто видела в автобусе высокого худого бородатого совсем седого мужика с яркими глазами – из совсем своих – с первого взгляда, из тех, про которых удивительно, что не говоришь здрасти, потому что незнакомы.

Он работал в биологическом институте, – на пути автобуса, на котором я тогда имела обыкновение ездить. Потом мужик пропал – на пенсию вышел – так я решила.

Видишь незнакомых людей стоп-кадром – в кафе, в автобусе, на улице – а что с ними, когда исчезают с глаз, есть ли они?

«Театрального капора пеной». Руку опустишь в горный ручей, бьётся о ладонь вода.

Сначала осознаёшь, что родители, казавшиеся по долгу службы, по положению, взрослыми, – были вчера-когда начиналась наша с Васькой жизнь-почти 30 лет назад – моложе меня сейчас. Как это вообще может быть? Дети ведь не бывают старше родителей. А потом понимаешь, что почти все родные и любимые литературные герои моложе меня. Ну, вот только старый Джолион на двадцать с лишним лет старше.

Сегодня вечером в уплывающем свете, в катящейся жизни, – мимо овощного прилавка с грудами разноцветных яблок, мимо двух столиков на углу, на которых стояли пустые кофейные чашки, а люди выпили кофе и уже ушли, – и последние несколько метров до остановки возле церкви – прыжками наперегонки с подкатывающим автобусом.
mbla: (Default)
На широкой вечерней улице возле Триумфальной арки, на тротуаре, загромождённом столиками, встретились две собаки. Большой песочный лабрадор-мальчик и маленькая совсем светлая лабрадорка-девочка.

Злые человеки не спустили зверей с поводков, – я было за них обиделась, но тут же осознала, что – люди идут-сидят-пиво-вино-пьют – и может быть, не хотят падать на тротуар, сбитые мощным собаковым мужиком, и чтоб столики валились, пиво-вино проливалось, тоже не хотят.

Звери, удержанные поводками, прыгали на клочке тротуара, ставили друг на друга лапы. Собачий мужик оглашал окрестности зычным лаем. И тут появилась элегатная человечья тётенька – в чёрной шляпе с полями, в сапожках на каблуке, в чёрном пальто, похожем на фрак. А перед ней на поводке шёл чинно чёрный лабрадор. Издали услышав собрата, он натянул удила, напружинился и помчался, и изящная тётенька в сапогах и со шляпкой –полетела за ним. Те, другие две собаки, нового лабрадора просто не заметили. А я остановилась и ждала с нетерпением, как он врежется в танец, в объятья двух родственных собак, а может, промахнёт мимо них, оторвётся от тротуара и улетит к огромной круглой луне, висевшей так близко, что дотянуться до неё ничего не стоило, – в гости к лунной собачке – только что там тётенька делать будет – питаться лунным сыром?

Но нет, тётенька оказалась – не промах – в полёте она сумела вырулить к внушительной деревянной двери с начищенной медной ручкой, и даже эту дверь открыть, и утянуть за неё чёрного лабрадора – доблестная повелительница собачьих упряжек.

Февральской вечерней ночью небо не чёрное, в отличие от безнадёжного январского, а тёмно-синее, как заоконье в школе после первого урока в Ленинграде в шестидесятые годы прошлого века.

И в тёмно-синем небе у Трокадеро к луне взлетают светящиеся бумеранги, пересекая крутящийся луч Эйфелевой башни, когда он вдруг освещает площадку, где кто-то танцует под негромкую музыку, и слившиеся с вечерней ночью чёрные люди ловят в руки светящиеся игрушки, потому что игрушки эти – всего лишь бумеранги, и до луны им не долететь.
mbla: (Default)
На глянцевой бумаге прокручивается Средневековый календарь – сегодня из автобусного окна – в траве первые нарциссы – двое распустились, жёлтые бутоны на остальных. И перещёлкивая станции на карманном приёмнике – вдруг на джазовой –Армстронг. Рекламы с огромной малиновкой на автобусных остановках – еда для птиц – 50 жирных шариков за 6.95 – налетай, кидай в кормушки.

Машка продолжает перепечатывать папины письма. В годах большие перерывы – не так-то часто родители расставались.

Письма 57-го года, когда мы с мамой жили на даче в Луге, письмо 60-го из командировки, из Череповца, письма 62-го из Латвии, куда мы ездили вдвоём с папой по приглашению деда, папиного отца, который через целую жизнь необщения вдруг решил, что хочет дружить – и с папой, и с бабой Розой, и с мамой – со всеми нами - и пригласил нас с папой на Рижское взморье в дом творчества латышских писателей.

Какое дед, московский редактор детгиза, имел отношение к латышским писателям, не знаю, – а в этих папиных письмах мешается то, что помню я, с тем, что совсем не помню. И хочется скорей ответить, обязательно ответить – а как же ты забыл написать маме про спаниеля – он жил у писателя Юры – смутно помню негромкую улыбку, худого доброжелательного человека – кажется, он вскоре умер очень молодым от рака.

Спаниель – как же его звали, какого он был цвета – уши – Юра говорил, что он их берёт в зубы и несёт ему по утрам в кровать.

Яхта – плаванье по Даугаве (наверно, всё-таки мы вышли в залив?) – кажется, несколько лет потом казалось – ничего нет прекрасней – и купаться с яхты – прыгать в воду.

А вот про пинг-понг папа пишет – девочка Лена научилась играть, и надо будет дома найти возможность продолжить. Да только не нашли.

Пинг-понг – тоже важнейшее из Риги.

Эта девочка, по папиным словам, была ему отличным спутником. Что я про неё помню? Думаю, что и в самом деле не капризничала она, ничего не выпрашивала, но была редкая трусиха и взрослым любила угождать. Совершенно не уверена, что мне бы понравилась эта девочка. Вряд ли жадная, но конечно, - центр собственного мира, укутанного родителями в волшебный защитный кокон. И постоянный страх – вдруг что-нибудь случится с мамой – страх аннигиляции, уже потом страх обственной смерти.

Жили – не тужили – да как тут ответишь – письмом в шестидесятый год.

И с каждым из нас так – кинешь камень...

КРУГИ ПО ВОДЕ

Над озерцом – где-то или нигде.
Запустил я лёгкий и плоский камень,
И разбежалась она кругами, проскальзывая по воде,–
Концентрических лет прозрачная память.

За кругом круг всплывал и за годом год.
В каждом круге по негативу –
Пластинки старинного аппарата.
Зыбко, едва узнаваемо... Только вот –
Трудно всё рассмотреть, если снимок не отпечатан!..

Перемешались пейзажи, лица и города:
На Пантеон наложился Исакий – купол на купол,
А за королевами, населившими Люксембургский сад,
За этими подобиями закутанных в средневековье кукол,
Просвечивает барокко: полуголые итальянки стоят
В аллеях Летнего Сада и глядят неизвестно куда.

Всплывает месьё Лафонтен с маленькой на ступеньке лисой,
Но чуть поверни голову – и взгляд случайный косой
Упрётся в Крылова.
И живее он, да и зверей там побольше тоже!
Дом Книги сверкнёт, стёкла смешав, за «Самаритеном».
Где-то белые колонны лепятся к жёлтым стенам,
И стилизованные рожи с фронтонов передразнивают прохожих.

Круги расширяются. Теперь на них
Найдётся место и настоящим лицам.
То там, то тут мелькают:
Кто-то в центре кадра оказаться стремится.

От снимка к снимку он всё меньше лохмат,
Волосы цвет меняют: и не только виски...
А губы по-прежнему сложены – тот же мат –
Да над клавиатурой тень от пальцев той же руки...

Вдруг непрошенный ветер взрябит поверхность.
Над водой две ивы светятся.
И – ничего – и темно:

А если камушек запустить – так наверно,
Он снова включит вневременное кино?

14 декабря 2011
mbla: (Default)
Вчера по радио сказали, что дошёл до нас ледяной воздух из Скандинавии.

Мороз Красный нос надул щёки – и кааак выдохнул!

Утром в лесу скрипели подмёрзшие листья под ногами, и поскользнулась Таня, когда неслась во весь опор с сухой веткой в зубах – эту ветку послала ей с дерева ворона, – скинула, едва не попав по носу, – ветка шлёпнулась под лапы.

Потом мы с Сашкой поехали в город – когда на зелёном аптечном кресте, где высвечивается температура, она с -4 в десять утра поднялась к часу уже до +2.

Промозглый, укутанный в серую рогожу стоял день, с прилавков овощных магазинов мандарины в блестящих листьях и хурма из последних сил пытались его подсветить вместе с лампочками из кафе и отдельными ёлочными гирляндами, отлично знающими, что праздники прошли, и скоро их на год упрячут по ящикам.
На набережной стояли полиэтиленовые мешки, плотно упакованные палыми листьями, – сколько ж её – этой листвы прошлого года, которую не просто смели, а ещё и утрамбовали, и эти плотные мешки матово просвечивали рыжим – вид почему-то они имели очень самодовольный.

Мы сели пить кофе на углу Сен-Жермена возле Жюсьё, зашли внутрь, не удовлетворившись уличными электрическими обогревалками.

Болтали, перескакивая с темы на тему, оставляя зарубки – неплохо б вернуться – на нашем столе почему-то горел какой-то почти огарочек в оплывшем стакане – на других столах, вроде, никаких свечек не было. А за окном на круглом столике подмерзал пёстрый букет цветов, и за соседним уличным столом сидело двое немолодых мужиков.

Иногда в парижском кафе я вдруг вижу кого-нибудь, к кому естественно подойти и сказать «привет, давно не виделись», как когда-то в переулках возле Университетской набережной, –один из мужиков за окном ровно был из таких – мы с Сашкой допили кофе и дальше пошли – под редким мелким зимним дождём.

А когда возвращались в стемневших сумерках, мимо вагонного окна промелькнули две электрических раскрывшихся водяных лилии на асфальте – возле одного из стеклянных офисных зданий на Сене.

August 2017

S M T W T F S
   1 23 4 5
6 7 89 10 11 12
1314 1516 171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Aug. 19th, 2017 11:15 am
Powered by Dreamwidth Studios