mbla: (Default)
Французский у него идеальный, считай, что родной. Приехал три года назад в Бельфор, сделал в тамошнем универе лисанс в новой энергетике.

Хочет к нам на мастера, мы как раз открываем соответствующую мАстерскую программу.

Сейчас он на стажировке на каком-то бельфорском предприятии, и его готовы там оставить работать с тем, чтоб он учился в alternance, но ему надо в Париж – в Париже старшая сестра всерьёз болеет, он не хочет её одну оставлять.

Мама у него директор школы в Ливане, и на каникулы он возвращается в Ливан –волонтёрствовать в UNICEF. В помещении маминой школы в каникулы учатся дети беженцев из ближнего лагеря. Он в числе учителей.

Я его немного попыталась расспросить, но собственно, даже о чём спрашивать, непонятно. В Ливане 4 миллиона жителей и 2 миллиона сирийских беженцев – со всеми вытекающими последствиями.

Если эта война в обозримое время кончится, может быть, конечно, кто-то из этих беженцев вернётся домой, как из эвакуации возвращались…
mbla: (Default)
Моя любимая передача « fabrique de l’histoire » всю эту неделю страшенной неиюньской жары посвятила истории дорог и путешествий.

Вчера рассказ был про то, как в 19-ом веке парижане по железной дороге ездили погулять в Нормандию, про путеводители того времени, про тогдашние дешёвые поездки.

Вслух с выражением, а не по-пономарьски, читали документы, самые ранние из которых датируются серединой 19-го века, а самые поздние началом 20-го.

В поездах на полочках лежали книжки с описаниями красот, которые пролетят за окном – пролетят, конечно же, потому что паровозы неслись быстрей самолётов. «О этот пар, который вы слышите, пока паровоз пыхтит на станции, – он перенесёт вас в Гавр со скоростью мысли!»

«Паровоз приучит вас к точности – он не ждёт – последний звонок – всем занять места»

Книжки рассказывали о мостах – чудесах инженерной техники и о красавицах-коровах, пасущихся на зелёных лугах.

В середине 19-го века к Руанскому собору присобачили стальной шпиль, и можно было купить в Париже билет, позволяющий доехать до Руана и подняться на этот шпиль. В книжках говорилось, что на нём чувствуешь, как он качается от ветра.

Вошла в моду старина. За ней надо было непременно ездить в Нормандию – например, за настоящими прялками, которые покупать нужно было ни в коем случае не в магазине, а только у крестьян, у рыбаков... Людей, собиравших старинные предметы, стали звать антикварами, а иногда и археологами.

А ещё у рыбаков можно было купить старинные картины. Грязноватые, закопчёные.

Ну, вообще-то их писали ушлые студенты парижской Школы Изящных Искусств, –сговаривались с рыбаками, и все имели свой навар!

На «старые камни» всякий приличный человек должен был полюбоваться – как и теперь.

Существовали удешевлённые поездки на два дня. Рекламировали их так: «Парижский ремесленник с небольшими средствами, имеющий возможность устроить себе «святой понедельник», может съездить к морю в Гавр – уехать из столицы в воскресенье утром, вернуться в понедельник вечером, и всё это благодаря пару».

«Святой понедельник» (lundi Saint) – это, ясное дело, понедельник, прихваченный к воскресенью в качестве нерабочего дня.

Удешевлённая поездка – билет+ночь в гостинице – если едешь в первом классе, так и ночуешь в шикарном отеле, ежели во втором, так и гостиница поскромней, такая, где останавливаются коммерсанты и рыбаки, ну а коли в третьем – так и в комнате у местных жителей переночуешь.

А ещё морские купанья! В первых путеводителях объясняется, как надо купаться : зайти в воду по середину бедра и присесть, потом встать, и так несколько раз – сели-встали! А если вы достаточно отважны, чтоб голову тоже в воду погрузить, так совсем хорошо. Это, конечно, если вы не умеете плавать – «передвигаться по воде, совершая руками удивительной красоты движения, вызывающие мысль о полёте».

И были надзиратели за купаньем – назывались baigneurs – купатели.

***
Конечно же, сегодня я опять слушала про дороги – на этот раз речь шла о путях средневековых паломников.

Сорок пар железных башмаков истоптать – это про них.

И некоторые паломники тоже писали путеводители, и книги эти сохранились, но прямо скажем, каждая из них в небольшом количестве экземпляров, чаще всего двадцать-тридцать копий до нас дошли. Монахи переписывали эти путеводители, но вряд ли паломники с тяжёлыми мешками брали ещё и книги в дорогу. Скорей всего, они их читали дома, готовясь к путешествию.

В книжках говорилось, где можно найти ночлег, где какая еда и питьё, где живут добрые люди, а где служащие дьяволу разбойники.

Паломничество – дело важное – оказывается, истоптанные в кровь ноги искупляют грехи, совершённые другими частями тела, – радостно сказал историк, специалист по средневековым дорогам!
mbla: (Default)
После субботних собеседований в три часа дня я отправилась в город Левен, в Бельгию. Честно сказать, я про такой город и не слыхала никогда. Хоть бельгийцы – ближайшие наши соседи, в последний раз мы там с Васькой были в начале девяностых.

Ну, как-то совершенно мне там нечего было делать.

А тут меня вытащила Сашка, у которой в Бельгии конференция была – ну, не в Левене, а в Антверпене, но в Левене она никогда не была, – а Сашка, как развесёлая собака, – если не была где-нибудь в своей родной Европе, в своём домище от Испании до Норвегии, дык как не ткнуться «в утку, в будку, в незабудку» – в новый город-городок.

Мне было страшно лень, но сругой стороны, как лишний раз не провести сутки с Сашкой – это-то уж точно невозможно! И я поскакала на вокзал. Полтора часа поезда с любезно предоставленным интернетом, – и Брюссель, ещё полчаса медленно тащившегося поездочка – и Левен.

Бельгия, ну и Бельгия – много пива разного, а я недавно, благодаря Илье, нашла вкус в вишнёвом тоже. И в малиновом.

Времени у нас было – вечер субботы, да ещё полдня.

И эти сутки выскочили радостной кукушкой в ходиках, – полное dépaysement. Сашка умеет праздник устроить, вот как наша с Машкой мама умела.

Левен – университетский городок, собственно, кроме университета, там, по-моему, и нет ничего.

Сашка заказала нам гостиницу прямо у вылизанного чьим-то огромным языком аккуратненького собора и не менее чистенькой мэрии, по своей северной 16-го века архитектуре больше всего похожей на сливочный торт с розами. Мы так и не узнали, и в википедию не поглядели, подлинные ли это здания, или после того, как во втроую мировую всё на хрен разбомбили, их наново отстроили.

Гостиница меж тем называлась «Профессор» и при ней был самый знаменитый в городе коктейль бар.

Ну, скинули мы в номере сумки, вышли и, как альтернативно одарённые девочки, не сумели закрыть дверь. Там кнопка какая-то была, на которую нажать нужно, чтоб дверь закрылась, но у нас решительно не получилось, пришлось просить подняться и за нами запереть бармена – он же владелец гостиницы.  Побрели по городу по размерам как раз для дюймовочки. Весь он был – сплошные накрытые столы, и за ними люди, люди. И ещё собаки. Мы уселись жрать и пить на площади возле университетской библиотеки. Неподалёку от нас под столиком обретался бигль, который приветствовал писклявым тонким лаем любую проходившую  в зоне видимости (а у него было неплохое зрение) собаку. Сашка предположила по его голосу, что бигль либо напился, либо обкурился в этом университетском городе. В общем-то это было неудивительно, ведь официант сначала только слегка покачивался, а когда мы уходили, уже с трудом удерживал вертикальное положение.

Посидев в своё удовольствие возле библиотеки, мы отправились в нашего «Профессора» и там ещё с коктейлем на улице посидели. А напротив гостиницы, надо сказать, дискотека, – по случаю жары двери открыты, и доносится оттуда бумбумбум и вжиквжик, – ну, грохот стоит неумоверный. Около часу ночи мы поднялись в номер. Бумбумбум и вжиквжиквжик из окна слегка сотрясало стены. Мы улеглись, поболтали и под музыкальный шум заснули – ну то есть, засыпали, просыпались, опять засыпали. Веселье длилось до шести утра – музыкальное, а потом оно сменилось голосовыми воплями. В полдесятого мы окончательно проснулись, и Сашка помчалась вниз задерживать завтрак, который ровно до полдесятого в этой гостинице выдавали.

Завтрак в Бельгии оказался отнюдь не континентальный – вместо кофе с круассанами и булкой с вареньем на стол метнули примерно тонну разной колбасно-сырной и булочковой еды. Правда, невкусной.

После завтрака мы решили из-за жары посетить музей. Ишмаэль мне его к тому ж хвалил, а в музеях, как известно, прохладно.

Уходя из гостиницы, мы поинтересовались у владельца, что это было за событие в дискотеке накануне, и часто ли столько шума.

- Что вы, вчера ещё тихо было, тише, чем обычно. У нас 40000 студентов, и бары открыты всегда. Если один утром закрывается, другой по соседству тут же открывается. Сейчас сессия начинается, поэтому тише. И в сессию студенты просят всех в городе, чтоб не шумели и не мешали заниматься.

Потом добавил, что очень давно, не выдержав, даже как-то раз вызвал полицию, но полицейские ему сказали, пожав плечами, что сделать ничего не могут, потому что студентов слишком много.

Перед тем, как отправиться в музей, мы зашли в собор. Он оказался невероятно светлый и новенький внутри. Там была ещё и музейная часть – бесплатная по случаю того, что музей как раз сегодня открылся после реставрации и полной переделки.

В музейной части собора висело несколько фламандских работ семнадцатого века, на одной из них святой Михаил попирал очень симпатичное чудовище – голова у него была драконская, а из середины живота торчал то ли хуй, то ли рог.

Музей в двух шагах от собора, и в музейном дворе народ возлежал в шезлонгах, попивая пивко.

Мы сталии искать вход, не нашли, спросили у работающей в кафе девушки, и она провела нас внутрь к лифту через заднюю дверь. Поднявшись на один этаж мы очутились в музейном коридоре. По случаю воскресенья, бесплатного входа и открытия после реставрации народу было много. И чуть не все, кроме нас, с аудиогидами.

Сначала мы попали в зал, где стенки были голые, но с потолка свисала связка коровьих колокольчиков. Я спросила у Сашки, как она считает, можно ли в них звонить. Сашка сочла, что можно, и мы позвонили в своё удовольствие. Потом другой зал с голыми стенками прошли. Там стояли столы, а на них лежали струганые палочки. Сашка отговорила меня их трогать и перекладывать – может, они в особом порядке лежат. Был же печальный случай, кажется, в Лондоне, когда уборщики вымели как сор произведение искусства.


Между залами  чёрные-пречёрные коридоры, там можно кричать привидением, пугать прохожих, в прятки играть, но очень трудно ориентироваться и страшно потеряться навеки.

Мы прошли через кинозал, где на экране показывали индийские танцы, ещё через какие-то пустые залы, где лежали непонятного назначения предметы и вдруг сверху увидели с балюстрады какой-то зал под нами, где на стенке висел гобелен и какие-то вокруг картины.

Мы туда устремились, хоть это было непросто – надо было найти лестницу, или лифт в чёрном-пречёрном коридоре.

И всё-таки мы добрались до зала с картинами! Они висели по стенам плотно, без малейших просветов! А чтоб узнать, кто художник, надо было добраться до окружённого народом компа в середине зала, вызвать интересующую тебя картину на экран при помощи мышки и прочесть нужную информацию.

Хочется воскликнуть: Бельгия, о Бельгия, рискуя прослыть французской националисткой, рассказывающей анекдоты про бельгийцев соответствующие русским анекдотам про чукчей.

Мы решили, что искусства с нас хватит, хоть музей и утверждал, что у них 42000 экспонатов. Впрочем, вполне возможно, что экспонаты проживают нынче в запасниках.

Вышли мы на улицу и с чистой совестью отправились пить пиво.

Потом Сашка проводила меня в поезде до Брюсселя, откуда я отправилась на юг в Париж, а она на север в амстердамский аэропорт.

В Брюсселе на вокзале мы зашли в шоколадный магазин (по сравнению с бельгийским шоколадом швейцарский кажется провинциальной подделкой, как, впрочем и французский – ах, бельгийские вишенки в шоколаде, из каждой хвостик торчит).

В магазине мы приобрели Арьку наполненный шоколадом грузовик – где мои пять лет, когда в ленинградских булочных иногда стояли на прилавках крошечные жёлто-зелёные машинки?! Мне почему-то кажется что эти машинки детям давали бесплатно, хотя такого чуда быть, конечно, не может – бесплатные машинки всё-таки не входили в атрибуты советского счастливого детства.
mbla: (Default)
***
На папке, в которой лежат документы белобрысого разряженного в деловой костюм мальчика, написано Andrei Pribylsky.

Читаю вслух его имя и фамилию: «вы к России, или к Польше имеете отношение?»

Очень округлыми, подготовленными заранее фразами  Андрей начинает: «я родился в России и жил во многих республиках на территории бывшего Советского Союза.»

Прерываю его по-русски: «а какой у вас родной язык?»

Он радостно переходит на русский с лёгким южным выговором: русский и украинский.

Французский выучил в alliance française и после школы уехал учиться в один из парижских университетов на финансово-экономический факультет.

А заодно в кишинёвском техвузе, нынче, естественно, гордо называющемся университетом, заочно закончил факультет информатики.

И вот теперь хочет к нам на четвёртый курс – заниматься модной сетевой безопасностью.

Морда хитрущая, французский почти безакцентный. На прощанье Андрей сообщил мне, что он вообще-то из славного города Бельцы.

***

Чёрная девчонка с улыбищей на всё лицо. Говорит на том африканском французском, который я с трудом понимаю. В Мали она закончила три курса, получила licence в сетях и телекоммуникациях. Год назад приехала во Францию в университет Кале, чтоб получить за год ещё и французскую licence. Учится хорошо, и год не зря потратила, но вот не может она найти летнюю стажировку. Если совсем не найдёт, то поработает в университете в июле-августе и диплом всё равно получит, но нехорошо это.

Думаю : вот ведь бедолага, как её угораздило в Кале поехать учиться?! Хрен тамошних бюргеров знает, могут в изнеможении от «джунглей Кале» и дискриминировать африканскую девчонку, да и вообще плохо там с работой, и, небось, не оказалась она достаточно расторопной, чтоб искать стажировку под Парижем, или ещё где, но не на севере.

Она хочет к нам в alternance – работать и учиться одновременно. Но туда конкурс больше, и значительная часть поступающих в alternance ребят уже со второго курса в этой системе учатся. Многие работают или стажируются на предприятиях, которые готовы их и дальше держать. Опыт работы в команде у этих ребят большой, и проектов уйму они успели сделать...


Говорит она мне: я мечтаю, вот правда, мечтаю стать инженером и заниматься по сетям.

А я ребят, между прочим, должна на собеседовании оценивать не просто как мне в голову взбредёт, а по ряду критериев, по  каждому из которых нужно поставить оценку по шкале от нуля до пяти. В критерии входит и работа в команде, и уровень анлийского...

- Ну – говорю – а вы когда-нибудь работали в команде?

- Да – отвечает – в ассоциации нашей деревни.

Я подумала, что это французская ассоциация выходцев из какой-то определённой деревни.  До сих пор я, правда, слышала только об ассоциациях выходцев из какой-нибудь страны, но всё бывает.

- Нет – говорит – ассоциация в Африке. Мы ездим в нашу деревню и объясняем людям, что девочек надо обязательно отдавать в школу, а не только мальчиков.

- Папа у меня учитель начальной школы, но в мы в Бамако живём, в столице.

Тут я наконец понимаю, что у неё в деревне живут бабушка с дедушкой и прочие родственники, и что ассоциацию организовали люди, которые из этой деревни уехали в Бамако.

Девчонка очень радуется моему пониманию.

Её мама тоже в начальной школе учительствовала. Умерла уже мама. Три сестры, двое братьев.

Ну, поставила я ей по всем пунктам больше баллов, чем следовало, и написала Дидье, который у нас ведает alternance, что надо исхитриться и девчонку взять.

***

А потом вошёл толстый довольный кот, только без усов. Звали кота СашА ГольдбЕрг.

Из Сен-Тропе, но учиться поехал в Валенсьен на север, потому что там единственное место, где дают licence  не в простой сетевой безопасности, а в защите сетей!

Рассказ СашИ меня поразил. Уж не знаю, наплёл ли он с три короба, или правду сказал.

Из его истории получилось, что он учился в школе хакеров, и что говорили им на занятиях, что лучший способ защиты – это нападение. Defense from the dark arts! Но не только их учили, как проникать в чужие компы, но и тому, как взламывать замки – домушников готовили. Дескать, слесарь дядя Вася к ним приходил лучший на свете и научил их делать отмычки по фотографии ключа. СашА очень любит какому-нибудь знакомому небрежно сказать, что дверь-то у него хилая, – хочешь, я без ключа открою. И открывает!

Потому что – произнёс кот назидательно – если сервер стоит в комнате, куда легко проникнуть, то вся защита насмарку пойдёт.

Я спросила у него, что он любит делать в свободное время, кроме как в учебное время в чужие компы лазать и чужие замки взламывать, и он ответил, что занимается подводным плаваньем. Начал мне про то, как плавал в Эйлате с аквалангом рассказывать, и объяснять, где Эйлат находится.

- Была я там – говорю – но во Флориде кораллы куда как ярче, потому что южней. Чем южней, тем ярче.

- О – говорит – вы мне идею следующих каникул подали.

Спрашиваю у него на прощанье: «ну и чем отличается жизнь на юге от жизни на севере?»

- на севере холодней. В квартире зимой было 15 градусов, из окон дуло.

- ни фига себе – говорю – студенческая квартира.

- А, мне всё равно, я, если выше 13-ти, в футболке хожу, но хозяину я сказал, что квартиру надо утеплить, потому как если мерзляк её снимет, он не выдержит.

***

Самым последним зашёл очень молчаливый мальчик.  Отлично учится. Заканчивает третий курс в университете Paris 13. Хочет заниматься big data – наряду с сетевой безопасностью, модная тема.

Он сириец. Но у отца французское гражданство тоже есть. Отец учился медицине во Франции. Когда война началась, французских граждан вызвали в посольство. Вывезли их в срочном порядке.

Поскольку его отец доктор с французским дипломом, он во Франции мгновенно нашёл работу.

А те, у кого гражданство только сирийское, те, у кого нет маленькой биометрической книжечки со штампом правильной страны, те...
mbla: (Default)
Предыдущее

ПРО БЕЗРАБОТИЦУ, ПРО РАБОТУ – ВСЯКУЮ РАЗНУЮ НЕ ЛИТЕРАТУРНУЮ, ПРО ФРАНЦУЗСКОЕ ГРАЖДАНСТВО, ПРО ЭКСКУРСИИ, ПРО ПОЕЗДКУ В ВАШИНГТОН, ПРО АСПИРАНТУРУ, ПРО РЕБЯТ ИЗ АЛЖИРА, ПРО НАУЧНУЮ РУКОВОДИТЕЛЬНИЦУ, ПРО НАКОНЕЦ НАЙДЕННУЮ НИШУ…

В мае 92-го я потеряла работу. Бодро наступал уже забытый нынче кризис девяностых, когда впервые в обозримой истории, а в необозримой, собственно, не было слова «безработица», на улице оказались люди с образованием, казавшимся абсолютно надёжным, незыблемым – компьютерщики, менеджеры…

Наша фирма занималась компьютерным управлением производством – мы не столько писали новые, сколько поддерживали уже существующие программы – в клиентах наших состояли и цементный завод, и атомный реактор…

Каждый год мы получали приносящие немало денег заказы, в основном, по улучшению и мелким изменениям в работающих системах.

А тут кризис на дворе. И заказы не идут. Вроде, обещают завтра, – после дождичка в четверг, когда рак свистнет на горе, но вот не сегодня...

Несколько месяцев мы работали впрок, в надежде на то, что, как всегда, нам заплатят, – и фигвам.
Общее собрание. Вроде бы знали, что нет заказов, могли бы подготовиться, – и всё равно – вдруг. И поделать ничего нельзя. Зарплату нам платили по закону до сентября, но ходить на работу не надо было – нечего было там делать...

Сначала лето, вроде как немножко каникулы, ещё не очень страшно, ещё под наркозом, страх только изредка свербит, он отодвинут на осень, лежит, свернувшись колечком, посапывает. Потом осень, потянулись месяцы, не так-то их было много, а казались вечностью.

Тогда-то я не знала, что вытянула щасливый билет!

Жить без работы невыносимо – меня охватило какое-то состояние смеси стыда (очень было стыдно пособие по безработице получать) и зависти – ко всем, кто работает.

Как-то утром я стояла у окна, глядела на улицу и думала: вот, люди встают по будильнику и идут, хоть на самую дурацкую, но работу, а у меня и такой нет. И казалось мне, что любая, какая угодно работа, – это такая вот привилегия – есть работа – ты устроенный член общества, нету – и ты бесправный бедолага на обочине жизни.


Read more... )
mbla: (Default)
Сын Фредерика, нашего директора, летом ездил в Африку от организации « Planète Urgence». Фредерик вдохновился сыновними рассказами и решил, что присоединится к уже немалому числу предприятий, которые эту организацию спонсируют.

В общем, собрал он на прошлой неделе народ, пригласил двух тётенек, которые час с нами разговаривали, – рассказывали про « Planète Urgence» и на вопросы отвечали.

Очень было интересно. Создал эту «Планету – скорую помощь» некий мужик из «врачей мира». Идея следующая: человек может провести отпуск с пользой и с удовольствием, поехав на кудыкину гору минимум на две недели, чтоб там поработать. Он решил, что многим значительно приятней, чем просто делать благотворительный взнос, ещё и принять какое-то личное участие.

Работы бывают на разный вкус: « Planète Urgence» связана со всякими организациями на местах, в основном, в Африке и в Латинской Америке, и они помещают на свой сайт объявления о том, где и кто требуется.

Естественно, много учительской работы, есть с детьми, есть со взрослыми. Например, можно учить детей французскому в какой-нибудь африканской франкоязычной стране, а можно взрослых безработных обучать пользованию вордом и экселем, или ещё чему-то, что позволит потом найти работу. Есть бухгалтерская работа, есть программистская, и наконец есть работа в заповедниках – тут, естественно, уши у меня зашевелились от удовольствия. Например, в Африке львов считать, или крокодилов! Понятно, что в заповеднике нужно много людей, готовых ходить целый день по джунглям, или по саванне, и вести учёт и контроль.

Чтоб поехать на две недели, нужно внести 1500 евро (это благотворительный взнос, из которого вычитаются деньги, которые идут на жильё и на еду во время командировки) и купить за свои деньги билет на самолёт.

И вот курирующие организации как раз вносят за сотрудников эти полторы тысячи, а билет на самолёт человек покупает на свои деньги, но потом эти расходы списываются с налогов, так что получается, что билет стоит примерно половину своей цены. Естественно, полторы тысячи тоже списываются с налогов. Так что получается по их подсчёту, что на двухнедельную поездку уходит 630.

По словам тётенек, если кто раз съездил, так в большинстве случаев, так и продолжает каждый год ездить, и обычно больше, чем на две недели.

Перед тем, как отправиться в дальние края, участники должны пройти курс занятий в Париже. За него тоже платят предприятия. А те, кто собирается работать с детьми, проходят собеседования с психологами. Когда в зале раздался смех, тётки сказали, что эти собеседования отнюдь не для выявления потенциальных педофилов, на которых мир помешался, а чтоб избежать попадания в систему людей, которые мечтали иметь детей, а у них не получилось, – чтоб не происходило переноса эмоций на ребят, с которыми они будут работать. Довольно жёстко они об этом говорили. Сказали, что абсолютно запрещены подарки. Что можно только вносить деньги. И что задача « Planète Urgence» способствовать местному производству, соответственно, всякие школьные принадлежности, например, покупают на собранные деньги на месте.

И ещё они сказали, что надо твёрдо понимать, что за две недели нельзя изменить мир, но можно сделать что-то хорошее. Соответственно, даже, если увидишь какие-то малоприемлемые проявления местной жизни в школе, ну, типа, к примеру, подзатыльников – так вот важно понимать, что не надо вмешиваться и учить жить, что человек, приехавший на две недели, пусть даже на месяц, – едет помочь, а не устраивать революцию.

Принимает участие в этих программах чуть больше тёток, чем мужиков, и самая представленная возрастная группа – от 35-ти до 50-ти.

Я, конечно, знаю, что вряд ли я как-то перетасую жизнь так, чтоб ещё и такое вместилось – естественно, хочется поработать в заповеднике! – но не втиснуть, наверно.

Весьма немало народу из присутствующих интересовались явно с намерением попробовать, а кроме того – теперь такое же собрание будет со студентами, и там уж точно найдутся желающие...
mbla: (Default)
Предыдущее

Про КАзака, про Нюшу, про деревню Мух, про девку в красном, про Амстердам, про бассета и бультерьера, про антверпенских блядей.

В июне 92-го мы с Васькой отправились в гости к довольно знаменитому немецкому слависту Вольфгангу Казаку – с ударением в фамилии на первом слоге, автору книжки «Лексикон» – в некотором смысле энциклопедии советской литературы, в которую попали как вполне признанные в Союзе писатели, так и запрещённые.

Казак пригласил Ваську провести семинар по Виктору Сосноре в Кёльнском университете, а потом ещё на встречу со славистами у себя дома.

Как раз в тот год Казак был по возрасту отправлен на пенсию.

Он, естественно, очень тяжело это переживал. Причём в Германии крайне жёстко отправка на пенсию организована. За Казаком не сохранили рабочего кабинета. И он растерянно и с повизгивающим истерическим смехом рассказал нам, как почти год назад он вернулся с летних каникул, как обнаружил у себя в кабинете нового зав. кафедрой, а всё своё имущество нашёл за дверью, аккуратно сложенным в ящики.

Казак очень хорошо говорил по-русски, но с сильным интонационным акцентом. Почему-то особенно эта интонационная неточность была слышна, когда он иронизируя сказал нам, что небось, новый зав. кафедрой уверен, что от того, что он переехал в его казаковский кабинет, к нему перейдёт и вся казаковская слава. Звучало это по-немецки резко и одновременно очень жалостливо.

Жил Казак в деревне Мух под Кёльном. Мы, как водится, отправились туда втроём с Нюшей.

Казак не слишком был доволен тем, что его посетит собака, и сказал, что ночевать ей придётся в машине. Мы особо не огорчились – Нюша прекрасно себя в машине чувствовала, и в поездках очень часто в ней и ночевала.

Нас определили на постой в отдельный домик, где жена Казака, его бывшая аспирантка, бросив славистику, проводила курсы по какой-то религиозной медитации.

Наутро вместе с Вольфгангом мы поехали в Кёльн в университет.

На семинаре по Сосноре Васька был слишком резок и откровенен в своих точках зрения, с которыми я была полностью, впрочем, согласна. Соснору мы с ним неоднократно обсуждали, и оба считали, что лучшее он написал в шестидесятые, и что в некотором роде он в них законсервировался, – и стилистически, и семантически. Казак остался, по-моему, не очень доволен недостаточным пиететом по отношению к поэту, которого, как выяснилось, он очень любил.

В основном, пришедшие послушать Ваську были с родным русским – кажется, много было свежеприехавших в Германию.
После семинара мы вернулись в деревню и долго болтали с Вольфгангом и его женой.

По инициативе их десятилетнего сына они в Африке усыновили мальчишку. Сын их в школе услышал о программе, по которой можно взять на попечение ребёнка – платить очень небольшие деньги за то, чтоб тот ходил в школу, получать в конце года его табель, ездить навещать. Когда они в первый раз приехали, мальчик, примерно ровесник их сына, их сильно зацепил, показался затерянным и несчастливым.

Через год Казаки поехали в Африку опять. Сын умолил их взять мальчишку. Я не помню, был ли он сиротой, или просто жившие в нищете родители захотели отдать его в лучшее будущее...

Второй день в Мухе оказался страшно жарким, и с утра, пока мы завтракали, мы затащили Нюшу в дом, потому как оставлять её в машине даже с полностью открытыми окнами было страшно.

Как потом выяснилось, мы совершили недопустимый faux pas. После осквернения собачьим присутствием молельный дом надо было не просто мыть, а производить какие-то магические пассы, – типа освящать. Казак очень сильно рассердился, еле сдержался, чтоб не наорать на нас как следует.

Домашний семинар был вечером, и после завтрака мы отправились с Нюшей в соседний лес. С балкона на нас с завистью смотрел чёрный мальчишка, которому было очень трудно усидеть на месте, а приходилось жить под сурдинку в этом чопорном доме. Двигаться полагалось с достоинством, неспешно. Казалось, мальчишка всё время сдерживается, чтоб не носиться, не кричать, – ему страшно хотелось поиграть с собакой, но очевидным образом в доме это не приветствовалось. Ему только разрешили выйти на улицу, погладить Нюшу под взглядом Казаковской жены. Потом она повела его мыть руки.

Деревня под ярким солнцем поразила нас тишиной, – будто уснувшее королевство. По пустым улицам не шлялись кошки, не сидели на заборах. Ни одной собаки мы не увидели и не услышали.

Лес оказался тоже очень ухоженным, подстать, – с посыпанными песком дорожками, лесопарк с табличками с названиями на деревьях.

Мы чуть не опоздали к обеду, почти сразу после нашего возвращения прозвучал гонг. Все собрались за столом. Казак прочёл молитву. Надо сказать, что ни до, ни после в доме, где на обед сзывают гонгом и перед едой молятся, я не бывала.
Естественно, за обедом я боялась, что мы с Васькой будем есть не как культурные люди (Васька хотя бы, будучи левшой по рождению, умел держать вилку в левой, а мне, чтоб чего-нибудь отрезать, приходится вилку класть, – левой я в рот не попаду), а как натуральные свиньи из свинюшника, куда Васькина бабушка хотела когда-то отправить его на воспитание.
Вечером собрались люди – в основном, аспиранты-слависты.

Народу было довольно много.

Поразила нас, как агрессивны были только-что-из-России люди к ближнему прошлому – не к советской власти, а к литераторам. Все, или почти все, что-то писали, каждому нужно было место под солнцем и ступенька в иерархии. Толкаться локтями было естественным рефлексом.

Особенно агрессивно наскакивала одна девочка в ярко-красном платье, она всё сбрасывала Бродского с парохода современности, объясняя, что их поколению он решительно не нужен, не интересен. Ну, впрочем, всё это было не ново. Я отлично помнила, как лениградские представители «второй культуры» после отъезда Бродского боролись за звание первого пиита города Петербурга.

Было девчонке в красном платье, да и всем этим ребятам, лет по 25, наверно.

Потом мы с Васькой иногда эту девчонку вспоминали. Как её зовут забыли, и у Васьки она шла под кодовым названием «девка в красном».

Удивительно, конечно, что сейчас ей, как и прочим присутствовашим «молодым», под пятьдесят.

Впрочем, все разговоры о течении времени и изменении в этом неустнанном течении личного возраста участников довольно бессмысленные – одновременно сосуществуют разные миры, и то и дело говорят нам «ку-ку», то из-под маленькой ёлочки в углу булочной, мигнувшей лампочкой из-за витринного стекла, то просто вдруг соткавшимся из воздуха маминым серо-голубым шерстяным беретом.

Read more... )
mbla: (Default)
По France Culture, в «ткани истории», неделя, посвящённая итальянской диаспоре.

В понедельник двое историков, французский и итальянский, с удовольствием беседовали о том, как во Францию отправился Леонардо – к Франциску первому. Ровно 500 лет назад.

Ранней весной он верхом на муле пробирался через Альпы и вёз с собой три картины в котомке – одна из них «Мона Лиза»...
Тут я отвлеклась на собственный фильм – крутые дороги, снега тают, наверняка мулу приходится мочить копытца, переходя через ручьи, по весне превратившиеся в речки. Вечерами уже довольно светло. Холодает на закате. Потом какая-нибудь харчевня, мул понурился, чтоб показать, что утомился, нечего ослов гонять! Ушами шевелит огромными...

Итальянец, профессор из Феррары, говорил на отличнейшем французском, но с такими итальянскими интонациями, что если слушать издали, не слыша слов, а только мелодику речи, то услышишь итальянский.

Включилась я опять, когда историки стали обсуждать, что в 16-ом веке французы думали об итальянцах, а что итальянцы о французах.

Сифилис: французская болезнь. Но, конечно же, не во Франции – всякому было понятно во Франции, что болезнь это итальянская!

Итальянцы – содомиты! Французы – грязнули вонючие!

И тут французский историк задумчиво сказал: дык ведь где французы с итальянцами встречались – в основном, в битвах всяких, армия приходила в гости... И можно ведь понять, что солдаты после битвы не принимали душ...

А во вторник совсем о другом речь пошла. В городке Сен-Кло в ЮрЕ треть населения итальянцы. По большей части приехали они в тридцатые годы – работать на трубочной фабрике и на ювелирной фабрике, и дорогу строить в Швейцарию.

Как когда-то в Провиденс поехали люди из Гомеля, потому что туда отправился дядя Миша, так и в ЮрЕ случайно оказался какой-нибудь дядя Джованни, а за ним и другие потянулись.

И опять через Альпы, чтоб потом оказаться в городке, окружённом невысокими горками ЮрЫ, зимой заснеженном по уши. А часть итальянцев, осевших в Сен-Кло, из Пульи – там-то уж снега нет.

Журналистка беседовала с детьми и внуками тех итальянцев...

Одна женщина – писательница – написала роман о своём семействе.

Её дед ушёл от Муссолини. Он пас коров в долине Аосты. Говорили они там на патуа, который внучка называет почти французским. Потом при Муссолини на этом патуа говорить запретили, и кроме того, надо было обзавестись какой-то специальной карточкой, как-то приписывающей людей к месту жительства, а дед не захотел. Потом был коровий мор, и умерли чужие коровы, которых дед тогда пас. И в результате всех этих несчастий он зимой ушёл пешком во Францию, оставив жену с восемью детьми дома до весны. Весной и их забрал.

Работал на строительстве. И когда жизнь стала налаживаться, уже и на новом месте привыкли, и дети в школу ходили,– и тут он однажды переходил котлован по сходням, и упал, и сломал спину... Погиб.

К счастью, в 36-ом году народный фронт не только обязательные отпуска ввёл, но и allocation familiale, – пособия разного типа. И бабушка таким образом сумела вырастить детей, по миру не пошли...

Васька, любивший историю – крупными мазками событий, всегда со мной не соглашался, когда я говорила, что единственная задевающая меня история – это истории из жизни людей, когда вдруг смотришь в чужое окно, а за ним... Хоть заснеженные Альпы, хоть лампа на столе.

Поэтому я люблю романы. И рассказы. И в «Маятнике Фуко» для меня главное – Бельбо-мальчик во время войны, которому очень хочется золотую трубу.
mbla: (Default)
Живёшь на бегу, – обрывки прочитанного, услышанного, увиденного, белые с симпатическими чернилами клочки бумаги – того не забыть и сего, планируют в воздухе, закручиваются штопором, падают у ног.

Стою в пустой комнате, а вокруг водоворот бумажек – как снежинки в воздухе.

Платановый лист вцепился в автобусную дверь, сколько ещё проездит по одному и тому же маршруту взад-вперёд? Одна сорока прогнала другую с удобного фонарного столба, лимонно-жёлтые липовые листья ездят в автобусе на полу, люди не топчут их, пока не переполнился утренний автобус – мне везёт, я почти до конца в противотоке.

Два упитанных конских каштана лежат возле компа в офисе, плотно ложатся в руку, гремят друг о друга, – но поскольку я двумя руками печатаю, пользы от них не очень много.

Когда-то рос у меня на подоконнике боб – ну, или фасоль, ведь, кажется, в советских магазинах из бобовых продавалась только коричневого цвета фасоль.

В пятом классе наша учительница ботаники Варвара Алексеевна – ужасная дура, но вовсе не злая, тогда казавшаяся старой тётка – толстая с седыми волосами, заколотыми в пук на затылке, рассказала нам, как можно проращивать бобовые – в темноте, на влажной ватке.

Собственно, пример её дурости я помню ровно один, правда, удивительный: она посмотрела фильм «Доживём до понедельника» и страшно возмутилась: неужели же не могли показать фильм про школу с сознательными детьми, которые пол моют в кабинетах добровольно.

А вообще-то я была у неё любимой ученицей, потому что к пятому классу я как раз отлично изучила определитель растений средней полосы России Нейштадта, и много знала про пестики и тычинки, шпорцы и верхнюю завязь, и мотыльковые цветы, у которых есть лодочка, парус и вёсла.

Так или иначе, я поместила фасолинку в спичечный коробок на влажную ватку, – и чудо в самом деле произошло – она лопнула и из неё вылез кривенький беленький корень.

Я высадила фасолинку в горшок, и у меня вырос настоящий вьющийся боб. Горшок стоял на подоконнике, и боб резво взбирался по палке – всё выше, выше и выше. И зацвёл!

Всё было б хорошо, если б не начался дачный сезон. Я от боба уехала. Ну, и за лето он запаршивел, и съели его какие-то не то жучки, не то мошки.

С уроками Варвары Алексеевны связана ещё одна история – о пользе коммунальных квартир. У нас, на щастье, квартира была маленькая, из трёх комнат, – две наших, а одна тёти Таси с дядей Гришей. Тётя Тася ворочала тяжёлые телевизоры на заводе Козицкого и получала за это большую зарплату, а кем работал дядя Гриша, я не помню. Он был тихий приятный человек, и только напившись, что бывало не так уж часто, вступал с нашей бабой Розой в длинные беседы об исключительном вреде филармонии. Зачем баба Роза пыталась убедить дядю Гришу в том, что от классической музыки сплошная польза, остаётся не менее загадочным, чем дядиГришина фиксация на вреде именно филармонии. «Собрать все книги бы да сжечь» он вроде не говорил.

Тётя Тася работала посменно, что родителям было удобно. На продлёнку я в силу большой антисоциальности не ходила, а дома тётя Тася могла слегка за мной присмотреть.

Может, даже когда-нибудь она и еду мне разогревала, а может, и нет, – в основном, я помню, как я насладительно валялась на родительской тахте с книжкой и с корзиной осенних яблок почти что в обнимку.

Однажды Варвара Алексеевна объяснила нам, как можно добыть из зелёных листьев хлорофил – для этого надо их прокипятить в спирту.

Придя из школы, я вылила в крошечный ковшичек водки из графина, поместила туда зелёный лист и поставила ковшик на газ. Пламя взметнулось чуть не до потолка, по крайней мере, так мне в ужасе показалось. В этот момент в кухню вошла тётя Тася, ковшик схватила, газ погасила.

В общем, хорошо иметь коммунальных соседей!

В бобе затаился бобёнок, а в моих каштанчиках каштанята. От осины, увы, не родятся апельсины, и из каштана не вырастет розовый куст, а ведь жалко. Никакой неожиданности!

У нас с Васькой некоторое время в огромном горшке рос дуб – то ли из моего, то ли из Васькиного кармана однажды выпал проросший жёлудь – естественно, мы его посадили в самый большой горшок. Вот и вырос дуб от горшка два вершка, а потом зачах, потому что не место дубам в горшках.

Но когда я гляжу на твёрдые красавицы-фасолинки, когда какая-нибудь выкатится из пакета и в сторону откатится, я всегда вспоминаю о моём бобе, зарастившем пол окна.

Впрочем, когда поиграв немножко с моим будущенедельным курсом по графам – в среду в восемь утра, – нет, ну, какое свинство, – лекция в восемь утра, я решила отвлечься, я хотела побумкать совсем про другое, – но блестящие твёрдые каштанчики так уверенно гремят об стол, когда я их подкидываю. Напоминают о себе.
mbla: (Default)
Предыдущее

Про Эдика Штейна, про ядовитый плющ, про шахматы, про коллекционерство, про польских евреев…

Попыталась я понять, когда к нам приезжал Эдик Штейн, – уверена была, что легко найду даты –  ведь пока он путешествовал по Франции, компьютер впервые выиграл у человека в шахматы!

Полезла в Гугл и узнала, что в самый первый раз компьютер выиграл у Каспарова пару партий в Филадельфии в феврале 96-го, но общий счёт матча оказался всё-таки в пользу Каспарова.

Эдик с Олей определённо были у нас не в феврале-зимаре, а радостной весной.

Светило ярчайшее солнце, и мы ходили гулять в наш лес, – спускались в овраг, карабкались на холм.

И в самом деле, компьютер Deep Blue выиграл у Каспарова матч в мае 97-го в Нью-Йорке.

Дня три ребята прожили у нас, а потом на взятой напрокат машине поехали кататься по Франции.

Из этой-то поездки Эдик и звонил нам, чтоб узнать, кто же выиграл, и услышав, что на этот раз победил тупой железный ящик, отчаянно закричал в телефон, что это всё, конец шахматам, бессмыслица...

До встречи с Эдиком я о нём от Васьки очень много слышала. Они дружили с первых эмигрантских лет, познакомились в Риме, где Васька, уехав из России по израильскому приглашению, ждал французской визы, а Эдик был там по каким-то эмигрантским делам.

Когда Васька катался по американским университетам с лекциями о современной русской поэзии и о переводах американской литературы на русский язык, он начал с Йеля, где Эдик преподавал. Прожил у Эдика с Олей под Нью-Хейвеном несколько дней. Из Васькиных рассказов получалось, что в основном они ходили в лес за грибами, и там Эдик ему поведал про страшное растение – ядовитый плющ.

У меня с этим растением свои счёты, но как оно выглядит, я не то что не помню – скорей, никогда не знала.

Однажды, кажется, в первое наше американское лето, я, проснувшись утром, обнаружила, что одна нога у меня напоминает по толщине слоновью, – красная и отчаянно чешется. Мне сделалось страшно, но бывалые люди сказали, что это всего лишь ядовитый плющ. И в самом деле, через несколько дней всё прошло.

Гораздо хуже дело было, когда мы с Джейком жили в Охайо, – я однажды проснулась и не смогла открыть одного глаза. В зеркало лучше было не глядеть. Тогда, вероятно, я подхватила плющиные злые шерстинки от нашей собаки Баузера (что по-английски означает Барбос).  Небось,  она (это была девочка Барбос) где-то о плющ потёрлась, а я, почесав собаку, потёрла глаз. Но тогда я уже знала, что всё – фигня. К счастью, на работу мне ходить тогда не надо было.

Васька утверждал, что Эдик показал ему этот плющ в лесу (говорят, что он незаметный), и поселил в Ваське ужасающий перед ним страх. Впрочем, и Джейк плюща боялся до неразумия, и как-то увидев в лесу под Турином маленькое растение с блестящими листиками, кинулся от него наутёк, и никакие мои заверения, что в Европе ядовитого плюща нету, не помогли, – он только на меня разозлился.

Очень я люблю в «Пнине» рассуждения о том, что эти русские в Новой Англии никак не могут понять, что они на широте Балкан, и изумляются ужасающим ядовитым растениям и гремучкам в кустах.

Эдик был международным мастером по шахматам, и пока жил в Польше он тренировал, в частности, папу Иоанна Павла, когда тот был ещё кардиналом Войтылой, и утверждал, что тот –вполне был способный ученик.

Так что когда компьютер выиграл у человека – для Эдика это было личное горе.

Кроме шахмат, занимался он коллекционированием книг, – как говорил Васька, напрочь лишённый коллекционерской жилки, – коллекционировал графоманов.

У него была большая коллекция эмигрантских поэтов, в том числе было у него множество всяческих сборников стихов, вышедших когда-то тиражом в сто экземпляров, а то и в десять.

Вот и когда Штейны были у нас, Эдик договорился о встрече с какой-то столетней старушкой, издавшей лет шестьдесят назад поэтическую книжку. Поехал он к ней, провёл там несколько часов, разговаривал о том – о сём, и книжку раздобыл. Как водится, мне сейчас очень жалко, что я ни имени не помню этой вот старушки, ни Штейновских о ней рассказов. Почему-то вертится, что дом у неё с садом, что много роз, и что пили чай на улице. Но вполне вероятно, что я это выдумала, увидела придуманной картинкой то, как быть должно.

Эдик и Оля – поляки, много лет прожившие в России, оба они польские евреи. Кажется, Эдик – единственный встреченный мной польский еврей, который Польшу любил несмотря ни на что…

Впрочем, лично я знала только ещё одного польского еврея. Отлично помню, как он выглядел – длинный тощий в очках. Я делила офис с ним, с китайцем и с японцем в университете Род-Айленда, где я год ассистентом в группе роботики проработала. Может, его звали Гирш? Он приехал с женой и с ребёнком из Израиля, кажется, даже не диссер писать, как многие, а просто на пару лет поработать. И у отца, и у матери Гирша первые семьи погибли в Освенциме, а они выжили... Родители его встретились уже не очень молодыми людьми. Гирш – поздний ребёнок. Ему был год, когда они уехали в Израиль. Ненависть к Польше Гирш унаследовал от родителей…

От него я впервые услышала о посттравматическом синдроме, тогда очень распространённом в Израиле, когда люди периодически впадают в невыносимую депрессию. Мама его раз в год проводила месяц в больнице.

Родители Эдика играли до войны в еврейском театре, и с маленьким Эдиком сумели уйти из Гетто по канализации, и добрались в конце концов до Союза.

В 61-ом году Эдик вернулся в Польшу. И уехал оттуда, когда Гомулка выгнал из Польши почти всех евреев. В 68-ом Эдику предложили либо убраться из Польши, либо сесть в тюрьму. Они с Олей уехали.

Эдик очень весело пересказывал разговор с друзьями, которые уговаривали его вернуться в конце восьмидесятых, когда он стал ездить в Польшу в гости. На его слова, что непонятно, чего делать, ежели история повторится, они сказали ему: «а мы тебя спрячем».

В Америке всё у Эдика складывалась удачно, – он и в Йеле преподавал, и издательство «Антиквариат» открыл, где, кстати, напечатал Васькину книжку о поэтах – «Тридцать лет русской поэзии», – за что Васька очень был ему благодарен, и пресс-атташе Корчного он какое-то время работал, и на радио, – в общем, жил радостно и как хотел, и путешествовал много.

Когда наступила перестройка, Эдик и в Россию стал ездить – всё ж русский язык был ему не менее родным, чем польский, а эмигрантских поэтов он коллекционировал прежде всего русских. Может, конечно, и поляки в его коллекции были, но я про такое не слышала.

Среди своих многочисленных занятий, Эдик что-то делал для израильской благотворительной организации, которая привозила на каникулы в израильские скаутские лагеря детей из разных стран.

И вот решили они взять на лето детей из Биробиджана.

В Биробиджане, как известно, евреев не очень много. Ну, примерно столько, сколько финнов в карело-финской АССР, где их, как известно, двое – фининспектор и Финкельштейн.

Васька, правда, очень любил цитировать фильм «Искатели счастья» про советских доблестных евреев, поехавших строить прекрасную жизнь в Биробиджане: «Моня, вы имеете шанс убить медведя», а также песню «На рыбалке у реки тянут сети рыбаки» – правда, у Васьки вместо сетей с рыбаками: «На стоянке у реки кто-то спиздил сапоги».

За отсутствием евреев в Биробиджане, оттуда поехали на каникулы в Израиль, как выразился Штейн, казачки – уж не знаю, откуда взялись в Биробиджане казаки.

Вот, кажется, и всё, что я помню из рассказов Эдика.

Ребята, погуляв по Франции, заехали к нам на денёк и отправились домой, собираясь через год вернуться.

Как-то раз Васька позвонил Эдику, и тот торопливым раздражённым голосом сказал, чтоб Васька перезвонил через полчаса, потому что у него рак в четвёртой стадии, и медсестра пришла укол делать.

Всё случилось очень быстро. Эдик сказал Ваське, что как-то раз в лесу, когда компанией пошли собирать грибы, у него разболелась нога...

Потом была надежда на новое лекарство. За пару месяцев до смерти Эдик говорил по телефону, что он очень рассчитывает вскоре приехать в Париж…

А потом Оля позвонила…

В Гугле я очень мало про Эдика нашла. Библиофил, собиратель книг. Вроде бы, лучшая коллекция эмигрантских изданий у него была. Шахматист.

С Юзом Алешковским были они соседи, вместе ходили в Коннектикутский лес за грибами, стараясь не угодить в ядовитый плющ.
mbla: (Default)
У меня огромный офис – когда-то там помещались три человека, и даже аспиранту столик подставляли, а теперь я одна – истинная буржуинка.

Мой стол с креслом у самого окна, на другом конце длинной комнаты ещё один стол с компом – там работают всякие приходящие преподы математики-информатики, – посредине круглый стол, возле него гуляет штук десять стульев, несколько загромождающих помещение, – за круглым столом мы со студентами помещаемся, или с преподами. Ну, ещё есть доска, столик с чайником и кофейной машиной, книжная полка и полупустой шкаф, где хранится кое-какая провизия, и купальник с полотенцем после бассейна я там сушу.

Оснований на такой огромный офис у меня никаких, но так получилось, но основания на отдельный офис есть, – всё ж собрания со студентами, разговоры с преподами, – всё это часто. Ну, и так вышло, что именно этот офис освободился, на отшибе, среди студенческих лабораторий, и мне его предложили. А я, с условием, что несмотря на размер, он мне одной, – милостиво согласилась. И теперь он мой – уже четвёртый год. И официально именуется «учительская бис» – математикам с информатиками.

Естественно, его размеры и пристойная кофейная машина способствуют тому, что в моём офисе немножко клуб – народ заходит попиздеть по делу и без дела.

Недавно мы с Софи за круглым столом завтракали под болтовню о том - о сём, и в частности о том, как через всех нас проходит история, и как мы забываем вовремя расспрашивать, и как теряется-уходит в песок, бьёшься потом в эту полную невозможность узнать.

У Софи этим летом умерли бабушка и очень близкая ей бабушкина сестра – обеим за 90 было, обе жили в вандейских деревнях.

Ну, и как всегда вопрос на вопросе…

И обрывки рассказов.

Софи по происхождению из вандейских крестьян, из тех самых когда-тошних шуанов, восстававших против французской революции. Из очень  когда-то католических  мест.

В начале двадцатого века в большой крестьянской семье две девочки вышли замуж за евреев (поколение её прабабушек-прадедушек), для чего перешли в еврейство. Эти евреи в семье славились добрым нравом и отличным чувством юмора, один был у них недостаток, – ни в какого бога никто там не верил и ни в какую синагогу не ходил, так что две хорошие католические девочки не религию поменяли, а попросту в атеизм ушли, и по этому поводу иногда в семье сто лет назад вздыхали. Во всяком случае, в таком виде эта история дошла до Софи.

Дедушка влюбился в бабушку во время второй мировой войны, совсем они были юные. Оба из фермерских семей. Пошёл дедушка свататься, как приличный, а отец невесты и говорит: ты вот за родину повоюй прежде, чем жениться. И так дедушка попал в Сопротивление.

Был ещё дядя-фармацевт, который раненым из Сопротивления развозил по деревням медикаменты.

Бабушка не получила никакого образования и ужасно всю жизнь этого стеснялась, скрывала, вела себя, как деревенская дама. Когда она умерла, стали разгребать содержимое дома – на полках книги – классика перемешана с какими-то дурацкими книжками.

А ещё бабушка всегда ходила с одной и той же сумочкой, а в шкафу сумочек оказалось ровно сто штук.

По-моему, эта бабушка-дама с сотней сумок и любовными романами на полке рядом с Расином, – прямо из Пруста вышла.

Мальчишки Софи – полувьетнамцы с  вьетнамской фамилией, – зовут их Грегуар и Мартен.  Их бабушка-дедушка с папиной стороны приехали из Вьетнама в юности.

Трёхлетний Мартен после вандейских каникул, где открываешь калитку тёткиного дома, где они летом живут, и выходишь на огромный песчаный пляж, совершенно одичал – не хотел носить ботинок – летом босиком – и писать не хотел в унитаз – летом-то под деревом.

А девятилетний Грегуар сейчас у вандейских бабушки-дедушки на коротких каникулахах, и они с дедом каждый день отправляются на ловлю креветок.

Что тут скажешь – открыть калитку, она, конечно, тонким голосом скрипнет, босиком по холодному песку – но что поделаешь, приходится надевать кроссовки и идти в лес в этот срединедельный выходной – в лес, пахнущий винной пробкой.
mbla: (Default)
Отсканированные фотки 81-го года откуда-то у Бегемота выплыли.

Мы жили тогда в городе Провиденсе в шестидесяти милях от Бостона.

И нам очень повезло – в Провиденсе было мало людей из России, соответственно, мы, не прикладывая никаких усилий, оказались в пёстром международном кругу аспирантов-физиков Брауновского университета, куда летом 79-го Бегемота взяли. Нас, можно сказать, вытолкнуло в чужой мир, под боком знакомого мира просто не оказалось.

Попади мы в Нью-йорк, или в Бостон, небось, и жили б в полностью русском кругу...

Безалаберной гуманитарной университетской жизни того времени нам не досталось, потому что аспиранты-точники – в целом, люди серьёзные, и не было особого межфакультетского общения, разве что у кого-нибудь girl friend была с другого факультета, но и тогда всё равно как-то так получалось, что она прибивалась к упопядоченным физикам. Становилась уже не сама по себе, а при boy-friend-е

Американцев и на факультете было не большинство, и в кругу общения немного. Самый близкий – Джейк, – про него в игравших огромную роль в тогдашней жизни письмах домой я рассказывала, что есть тут один американец, которого я идеально представляю на нашем кухонном диванчике – был у нас такой в питерской квартире на Детской улице, и вечно кто-нибудь на нём жил.

На этих фотках индиец Омар – по происхождению из мусульман, атеист. Он до знакомства с нами практически не пил – не привык, но когда мы стали с европейских каникул привозить ликёры, в частности, амаретто, ему оно так понравилось, что Омар стал требовать амаретто даже с борщом, который я в первые годы в Америке нередко варила.

1981-3 (1 of 1)

Однажды на борщ был зван Бегемочий научный руководитель Джерри Гуральник, и когда ему сказали, что в борщ кладут сметану, он вывалил в тарелку полную банку.

Несколько лет назад Гуральник умер на собственной лекции – упал и умер.

А один из немногих американцев-аспирантов, Боб Малколм, ел борщ, шмыгая носом и утираясь рукавом. Очень славный человек, который перед тем, как поступить в аспирантуру, съездил в Антарктиду и привёз оттуда некоторый русский словарный запас: ёб твою мать, нахуй. В долгие холодные антарктические вечера ребята с американской станции ходили в гости на русскую станцию – в карты играть.


С индийцами вообще было чрезвычайно легко – отчасти совпадал жизненный опыт. Они росли в похожих обстоятельствах – без собственной комнаты и без машины.

Надо сказать, и тут очко в их пользу – большинство людей из России считало, что отсутствие в России супермаркета по американскому образцу сродни трагедии. Люди из Индии обычно говорили – да столько разносолов нам не обязательно иметь, можно и четвертью удовлетвориться.

Внешне и по манере говорить Омар отвечал моим представлениям об английских лордах. Только коричневый.

И чувство юмора было похожим на наше. Однажды в отсутствие Омара народ в аспирантской комнате обсуждал, как Омар отреагирует на вопрос, есть ли в Индии слоны. И Бегемот предположил, что он уточнит: «что вы имеете в виду? Ходят ли слоны в Дели по улицам?...»

Когда Омар вошёл, вопрос ему задали. Ответил он ровно так.

Однажды Омар вызвал страшную грозу в горах. Мы отправились втроём на пару дней с палаткой в Нью-Хэмпшир– погулять по White mountains.

Утром погода не предвещала ничего плохого. Мы шли по лесу – горки там невысокие, но всё ж тропинка карабкалась вверх. Омар не был большим поклонником физических нагрузок, он слегка ворчал. Сначала попросту останавливался, сообщая миру: I would like to take a pee. А потом стал с завидной периодичностью восклицать : Holy Moses, mother of god! Ну и какой же еврейский мужик выдержит, чтоб его тётенькой называли! Бегемочий папа, родившийся в незапамятном 1913-ом году, вообще утверждал, что в детстве, прошедшем в местечке Дубровна, он молился: спасибо тебе, Бог (наверно, еврейского бога всё ж не называли фамильярно добрым боженькой) за то, что ты не сделал меня женщиной.

Омар обзывал Моисея мамой, обзывал, и тут совершенно вдруг, ниоткуда, небо заволокло, – гром загромыхал, и гроза на нас низвергнулась – а мы от палатки были неблизко!

Как-то раз к Омару приехали из Индии в гости мама с сестрой. И они вдвоём целый день готовили-готовили, а вечером позвали всю аспирантскую команду в гости. Была уйма разных закусок, и все потрясающе вкусные. Увы, я не запомнила, конечно, какие именно, но с тех пор полюбила индийскую еду, и в ресторанах она далеко не так прекрасна, как у Омарских мамы с сестрой.

Мы сообщили Омару, что вообще-то, если перевести его имя с русского, то будет он Лобстер. Он стал иногда так себя и называть.

Кроме Омара и меня, на этих фотках Али – египтянин, через которого мы познакомились с египетской компанией – вот там гуманитарные люди как раз были.

1981-1 (1 of 1)

Магда – жена Фернана, еврея, попавшего под раздачу, когда Насер прогнал из Египта всех евреев, училась сравнительному литературоведению. Как и жена Али. Я не помню, как её звали, но отлично помню как она выглядела – фантастическая была древнеегипетская красавица с длинными, как у Нефертити, глазами. Она училась в Калифорнии и довольно быстро убежала от Али к кому-то из тамошних людей.

Лучшим другом Али был израильтянин Ярон. Вообще брауновские арабы очень дружили с брауновскими израильтянами – ощущая себя родственниками по ближнему востоку.

Когда от Али ушла жена, они на пару с Яроном сняли старый полуразваленный скрипучий дом, и Ярон терпел бесконечные звонки Али в Калифорнию (кстати, недёшево это по тем временам было) и его слёзные вздохи.

В аспирантуре Али не доучился, – ему очень не повезло с шефами. Сначала попал он к профессору Шапиро, к которому титул прирос с нашей лёгкой руки: иначе чем Мудак Шапиро никто вокруг нас этого профессора и не называл. Потом, не помню уж почему, от Шапиро Али ушёл и попал к одному корейскому профессору, которого выдержать могли только корейские аспиранты – вести себя с гоподином профессором надо было по-корейски – разговаривать с придыханием и поясные поклоны отвешивать.

В общем, бросил Али аспирантуру. Некоторое время прожил в Париже, занимаясь живописью, а потом вернулся в Египет на папину банановую плантацию.

Во время арабской весны мы перекинулись мэйлами – Али был в эйфории, ходил на митинги, активно участвовал... Всё как в российские девяностые...

Много было разных людей в Брауне, хорошо б когда-нибудь всех вспомнить…

А ещё на этих фотках наша первая машина, у которой на носу было написано «бельведер». Выпуска она была где-нибудь начала шестидесятых.


1981-2 (1 of 1)

Эти громадные машины шестидесятых один мой знакомый американский славист называл еврейскими байдарками – все эмигранты семидесятых покупали этих мощных слонов с маленькими окошками, жрущих тонну бензина. Ну, и аспиранты, естественно, их же покупали.

Огромных чудовищ, доживавших последние годы перед торжественным отъездом на свалку.

Была у нас одна знакомая – Кэти Лернер – очень милая чудовищно некрасивая девочка. В России ей бы пришлось хреново из-за того, что была она толстенная и внешне очень непривлекательная. А в Америке, если она и комплексовала, то видно этого не было. Жила, училась в физической аспирантуре. Кэти ездила на чудовище с маленькими окошечками без когда-то утерявшегося зеркала и объясняла, что нет и не нужно – на фиг в зеркало-то смотреть, пусть задние смотрят.

Первый год мы по глупости, или по доверчивому развешиванью ушей, прожили без машины. В Провиденсе мы оказались благодаря одному нашему по Ленинграду знакомому – Марику Качанову. В Риме, когда Хиас решал в какие города и веси отправлять эмигрантов, спрашивали, где у них есть знакомые.

Мы назвали три города – Нью-Хейвен, Нью-Йорк и Провиденс. Нью-Хейвен никого не брал в тот момент, в Нью-Йорк отправляли тех, у кого никого не было, и соответственно, мы оказались в Провиденсе.

Марик, тогда тоже аспирант в Брауне, поначалу давал нам советы. Он уехал на несколько лет раньше нас. А надо сказать, что тогда казалось, что человек, проживший за границей хотя бы год, - старожил, аксакал, вместилище опыта, – не то что ты, бедолага, ничего не соображающий в чужом мире. И даже удивительно было, что эти опытные люди не забыли советское детство жизни – помнят цену батона за 13 копеек.

Марик показал нам волшебство – как вставляешь карточку в дырку в стене, набираешь номер, и выскакивают из щели настоящие доллары. Ну откуда ж стенка знает, сколько тебе можно выдать?

Марик дал нам глупый совет – не покупать машины, поскольку супермаркет у нас под боком, с тележкой можно ходить закупаться. Из-за отсутствия машины первый год жизнь наша была совсем безрадостной. Взаперти в аккуратненьком пригороде с подстриженными газонами и с полным отсутствием пешеходов на улице.

Нет, мы ездили изредка в Нью-Йорк, – находили по объявлению в Брауне на стенке кого-нибудь, отправлявшегося туда и готового взять пассажиров, платили за бензин и ехали на викенд. И в Бостон на автобусе иногда ездили. Но отправиться на соседний пляж было нам недоступно.

И вот в 80-м мы обзавелись первой машиной. У нас были приятели – Лёвка и Наташка Коганы, совсем старожилы, шесть лет за границей, шутка ли! Сначала они жили в Израиле, а потом перебрались в Провиденс, потому что Лёвка поступил в аспирантуру в Браун на инженерный факультет. И вот у них была машина, полученная от знакомого американца за цену, которую за неё давала машинная помойка – junk yard.

Лёвка на ней ездил, и она даже не ломалась. Чинить её, естественно, смысла не было.

И вдруг Лёвке какой-то приятель-аспирант, уезжавший из Провиденса, подарил машину чуть помоложе. И тогда Лёвка продал нам свою красавицу, – опять же за цену junk yard’а – то ли за 30, то ли за целых 50 долларов.

Прослужила она нам верой и правдой целых два года, насколько я помню. Началась её верная служба со сражения с пожарным гидрантом в нашем собственном дворе. Она стояла, упершись в него носом, а Бегемот попытался проехать вперёд, о гидранте позабыв. Машина была крепка. Ну, только лёгкая вмятина образовалась, и народ радовался – до встречи с гидрантом была она только цвета морской волны, а стала формы морской волны тоже.

Конечно же, на дальние расстояния, скажем за 150 миль в Нью-Йорк, мы её не гоняли, но в Бостон на ней с успехом ездили.

Закончила она свои дни вот как. Я тогда работала ассистентом в группе роботики университета Род-Айленда, ездила на работу на автобусе из даунтауна Провиденса – в соседний городок Кингстон. А Бегемот меня обычно в даунтауне на машине встречал. И однажды не встретил. Я пешком домой пошла, и дома Бегемота не было.

Особенно поволноваться я не успела – Бегемот прибыл почти сразу после моего прихода домой – медленно въехала во двор невероятно красивая, сверкающая разноцветными огнями огромная увозилка – Бегемот сидел рядом с водителем в кабине, а красавица наша восседала в кузове. Увы, в этот злосчастный день из дому она выехала, но в пути заглохла и умерла окончательно.

....

А вот пруда на фотке не могу я опознать... И Омар не смог – ответил, что себя-то он не помнит в те времена, дык что уж про какой-то водоём говорить.

Мне кажется, что я помню, как мы ездили в какой-то местный лесопарк, костерок жгли, а ездили туда на только что купленной машине Али, про которую он говорил – всем хороша машина, только если она мчится 40 миль в час, то орёт и трясётся так, что просто конец света...
mbla: (Default)
Когда после лета мы две недели назад увиделись с Лионелем и для начала в стремительном темпе обменялись новостями, он среди прочего сказал мне, что пожив некоторое время у своей сестры-близняшки, он проникся к ней почтительным уважением.

***
Весной Лионеля с Эмманюэль постигло бедствие – у них завелись клопы. Вот те самые маленькие красненькие, по сравнению с которыми усатые тараканы просто милашки.

Когда-то у нас на Детской улице в городе Ленинграде их травила некая тётя Клава. Нам пришлось тогда выехать из квартиры чуть ли не на неделю, потому как яд для шестиногих оборачивается вовсе не нектаром с амброзией для двуногих.

Что ж клопы повывелись, – мало того, бедные мушки и мошки с расположенного напротив нашего дома Смоленского кладбища, когда залетали к нам в квартиру,  дохли налету, не успевая приземлиться, или припотолочиться.

Прошло время, и клопы, вроде, повывелись повсюду. Но вот недавно пошли на нас новым маршем – первые лазутчики обнаружились в Америке, а теперь и до Европы добрались.

За сорок лет клопы отрастили крепкие хитиновые панцыри, ничто их не берёт!

В общем, Лионелю с Эмманюэль пришлось несладко.

Большую часть времени они с Базилем жили у Лионельей сестры, но надо было участвовать в очистных мероприятиях, перестирывать всё имущество в общественной уличной машине, где температуру воды можно поднять почти до кипения, приходить домой и открывать окна после очередного заполнения квартиры ядовитыми газами...

Ничего не помогало.

Лионель перед летом вид имел такой замученный... И даже как-то сказал, что хочется ему просто уехать из собственной квартиры на кудыкину гору, и пусть клопы её забирают.

В конце концов, ребята вывезли всё своё имущество в сарайчик, который для этого специально построили в саду у родителей Эмманюэль в городке на Луаре. И вот теперь вернулись к себе домой, – и о чудо, за лето квартиру покинули клопы – она теперь пуста, – ни клопов, ни стола, ни дивана нет в ней – по мнению изучившего вопрос Лионеля мебель должна простоять зиму в сарайчике, – клопы, оказывается, любят температуры умеренные – когда жарко им, или холодно, они вымирают...

Кроме того, клопы любят человеческое общество, поэтому они и удалились из пустого летом жилья, – наверно, отправились искать приветливых хозяев.

А почтительное уважение к своей сестре Сесиль Лионель испытал, когда вблизи увидел, сколько у неё энергии.

Сесиль с Ахмедом летом родили девочек-близняшек, но не идентичных. По словам Лионеля одна девочка почти белая, а другая наоборот почти чёрная.

Сесиль не работала только те пару дней, которые провела в больнице. Накануне родов она организовывала по скайпу свой издательский стенд на книжном салоне в Монпелье. А как только вернулась из больницы, провела день на телефоне и компе, продумывая дальнейшую стратегию того отдела своего издательства, который выпускает юношескую литературу. Это её часть, и она ревниво к ней относится.

Первый месяц Сесиль девиц кормила, а ели близняшки очень медленно, так что по ночам она спала по паре часов.

Надо, конечно, сказать, что жизнь преуспевающих владельцев всё расширяющегося издательства имеет некоторые облегчающие жизнь материальные обстоятельства –  ребята взяли приходящую к ним няню с 8 утра до 6 вечера.

В общем, послушала я рассказ Лионеля об энергии своей близняшки и сказала ему: чья бы корова мычала. Они с Эмманюэль только сейчас начнут отдавать Базиля на день в неделю в ясли, а до сих пор по очереди с ним возились. Эмманюэль три дня в неделю принимает пациентов – она психолог, и за последние пару лет весьма преуспела – два будних дня и субботу работает с утра до ночи. Оставшиеся три будних дня с Базилем сидит Лионель. Теперь вот будет сидеть два.

У него при этом три статьи выходит – одна с математиком из Канады, другая с математиком из Швейцарии, третья с парижанином, а четвёртая – не статья ещё, – а задача, в которую он вцепился и уверен, что решит.

И преподавание, между прочим, тоже – с двумя новыми курсами, и один мастерский фактически по собственным научным интересам, а второй по совсем новому для себя материалу – так что готовясь, обгоняет студентов на неделю.

Он иногда встречается с соавторами в кафе на углу, куда  приходит с Базилем. И вообще работает в любые выпавшие пять минут между другими делами...

Так что похоже, что энергия у них в роду.

Я вот только умею не терять автобусного времени, – и то ставлю себе в плюс.

А тут остаётся только завидовать и меньше жаловаться на полное отсутствие времени.
mbla: (Default)
Предыдущее

Про Лёню Замятнина, про Жанну Кофман, про Домбай, про альпинистов...

Ускользают даты – вот проверила гуглом – Лёня Замятнин умер в 1996-ом. А когда он у нас появился впервые? Я попыталась найти номер «Звезды», где опубликованы его заметки о первом европейском путешествии, но «Звезда» совсем не целиком выложена в сеть...

В Лёниных воспоминаниях даже собака Нюша меж тем упомянута. Не слишком, правда, комплиментарно. Мы встретили Лёню, как многих наших гостей, на машине у станции – и, конечно же, на заднем сиденье, как всегда, ехала Нюша. И гостя, как водится, к ней подсадили. И Нюша, само собой, все десять минут езды до дому душила нового человека в объятьях молодой ньюфихи.
Наверно, год был 92-ой, не позже.

Лёня когда-то ходил в Васькин поэтический кружок... Очень давно. Но общие знакомые сохранились. Кто-то дал ему Васькин телефон.

В одном из первых наших разговоров, – помню очень хорошо, что шли мы по лесу, и было тепло, мягкий сентябрьский день, из таких нежнейших дней, когда хочется дотронуться до земли, и она будет будто изнутри тёплой, и стебли тёплые трогать – мы шли, и Лёня рассказывал, как он начал писать стихи (увы, плохие...) – ему, технарю, молодому инженеру, в самом начале шестидесятых случайно попалась подборка Цветаевой. Он влюбился, до того стихов он собственно не читал, разве что в школе по программе и без интереса, – а тут – схватил карандаш, бумагу...

Инженером Лёня долго не проработал – он влюбился в горы – и тоже, как с Цветаевой, – с головой. Стал ездить инструктором в альплагерь, проводить в горах всё возможное и невозможное время. На Кавказе. Конечно, откуда-то свалился, и в голову ему вставили железную пластинку, и инвалидность дали.
Горы он на этом не просто не бросил – он бросил всякую другую работу, стал жить на инвалидность и на горно-инструкторские заработки.

В глазах у Лёни лёгкое безумие светилось.
Read more... )
mbla: (Default)
Собака по имени Сам носилась по роще.

У нас с ней конфуз вышел двенадцать лет назад, когда мы впервые приехали, как выражается Димка, «на эту дачу». Мы её за мальчика посчитали, а она девочка. Кате года не было (она октябрьская), но доминантной сукой она уже вполне себя проявляла. Сам, Самюэль, – мальчиковое же имя – мы и решили, что он – мальчик, только кастрированный, и что Катя гоняет не только сук, но и кастрированных кобелей. К некастрированным она относилась иногда с трепетным восторгом (к ротвейлерам например), а иногда с полной снисходительностью, когда, скажем, какой-нибудь такс, привстав на цыпочки, лез ей под хвост.
Впрочем, маленьких собак Катя не пугала и не обижала никогда, в том числе и сук.

Первые два лета в Катиной дачной жизни был у неё любимый боксёр, старый, ходил вразвалочку, жил в доме над пляжем. Однажды вечером этот боксёр, которому надоели приставания юной ньюфихи, решил Катю слегка подтопить – опрокинул её в море, так что несколько секунд она просидела под водой на дне, прижатая боксёрьей лапой – я её вытянула, успев на секунду испугаться.
Катя не испугалась вовсе, фыркнула, отряхнулась и, размахивая хвостом, побежала к боксёру.

Саму в первое Катино лето год уже исполнился – среднего размера не сильно породистый охотничий бело-рыжый сОбак с висячими ушами. Катя, конечно же, решила, что надо ему показать, кто тут главный. Не обнаружила она достаточной почтительности в нём.

Надо сказать, что Сам, конечно ж, бегал быстрей Кати, и в роще, после того, как подскочив к ней, увидел, что Катя не слишком приветлива, от неё унёсся, но эта первая встреча отнюдь его не убедила в том, что не надо ходить в Катино логово. Сам был вольным псом, ходил куда хотел – по роще, по нашей улице – наш сосед через два дома. Отвратительная у него привычка была – разваливаться посреди дороги, и когда тихо-тихо по нашей тупиковой улице ехал новый человек, незнакомый с его повадками, то впервые увидев неподвижно лежащую на асфальте собаку, у него ёкало сердце – казалось, она мёртвая. Но Сам поднимал башку, вставал и лениво уступал дорогу.

Ну, и ещё он носился по чужим садам, по крайней мере, к нам часто забегал. И Катя каждый раз возмущённо его гнала. С топотом выскакивала на улицу, мы орали, она не больно слушалась.

Однажды она в раже заскочила к Саму в сад, где её настиг Бегемот, и как богатырь, схватил за шкирку, приподнял – Катя висела, как дохлая курица.
Только на второй год нашей дачной жизни, когда к нам приехала Машка, мы узнали, что Сам – самая обычная девочка. Честно говоря, как можно было не увидеть этого до поднявшей нас насмех Машки, я не понимаю. Сам – собака, не покрытая густой шерстью. Вот она, магия имени!

Каждое лето мы встречали Сама (САму) в день приезда – она наносила нам визит, хоть и побаивалась Катю. И Катя её таки каждый раз гнала, а в роще САма к Кате подскакивала на секунду и тут же убегала. Катя её обычно не преследовала.

Однажды вечером мы повстречались с САмовой хозяйкой у помойки, устроенной как боевой замок, чтоб кабаны не дорвались до вкусной еды.

Помойка под соснами напротив нашего входа в сад, и Гриша меня часто туда сопровождала. Хозяйка САмы, заметив её, осведомилась, моя ли это кошка, и сообщила, что она приходила к ним с визитом, повалялась на кровати и обшипела сунувшуюся к ней собаку.

Когда появилась Таня, САма стала навещать нас ежедневно и по многу раз. Она таскала Танину еду – Таня ж есть не больно любит, и у неё еда может долго стоять, и игрушки тоже таскала. Таня не возражала.

В прошлом году стало видно, что САма – уже бабушка-старушка… Она по-прежнему носилась по роще, но тенью своего прошлого бега – будто слегка прихрамывая, останавливалась, пыхтела, высунув язык.

Когда мы подъезжали в этом году к дому, я думала, а есть ли САма на свете? Собственно, в прошлом году, уезжая, я подумала, что вряд ли мы её увидим через год.

Вчера, когда я выносила мусор, я встретила САмовых хозяйку с хозяином. Они шли к морю. САма в таких случаях их всегда сопровождала.

– САмы больше нет?

– Нет больше. Она дожила до середины октября. До четырнадцати с половиной. Мы вернулись в город, и ей вдруг разом отказало чувство равновесия. Она не могла держаться на лапах, кренилась и падала. Назначили лечение. Вроде бы помогло – на месяц. Вечером она бегала в парке, нюхала… А утром попыталась встать и упала… До самого конца она радовалась жизни. Накануне смерти в парке гуляла.

Поговорили ещё немножко. Они были тронуты, что я спросила у них про САму…

Сойки в роще, белки, по ночам кабаны роют ямы. На дорогу, когда пару дней назад мы ехали вверх на холм, вышла фазаниха – шла себе по асфальту невозмутимо. И в тот же вечер на холме Таня погналась за толстопопым оленем, но не преследовала его в чащу.

Собак много, самых разных, но никто не носится в одиночку по роще. Нас это раздражало – ну, что такое, бегает собака сама по себе, пристаёт к другим собакам, к тем, кого не пускают в вольное плаванье, сбивает их с истинного пути…

И вот все собаки при хозяевах, перелаиваются из сада в сад, и никакого переполоха на участке по вечерам, и еды Таниной никто не таскает…
mbla: (Default)
В церкви бретонской деревни с удивительным названием Saint Juch я решительно ничего не узнала про святого Юха, но зато ознакомилась с довольно любопытной историей.

На звоннице там, естественно, колокол – один – но большой представительный, надо думать, звонкий (при нас не звонил). Этот здоровенный колокол в церковь доставил на своём горбу один местный мужик. В общем-то очень недавно дело было, в совершенно вчерашнем 16-ом веке. Умаялся – тяжеленный колокол по дороге поди дотащи! Пот утирает, пыхтит. И вдруг навстречу ему крайне благообразный приличный чёрт. Улыбается, помощь свою чертовскую предлагает, причём довольно-таки бескорыстно. Всего-то и хочет, чтоб портрет его в церкви висел.

Ну что мужику стоит – ещё про душу бессмертную, может, и подумал бы он прежде, чем чертям отдавать, а уж портрет в церкви – жалко что ль для услужливого чёрта.

***

В церкви Сен-Юха стоит очень странная скульптурная группа – большая, на видном месте. Некто попирает довольно крупное существо. Когда я издали её увидела, подумала, как всегда думаю, увидев попирающего и попираемого, – ну конечно, святой Георгий дракошу мучит – «вынимает копиё, тычет змея в жопиё».

Ан нет – оказался святой Михаил, попирающий того самого бесхитростного чёрта – и рога у него бычиные, и ухи у него свиные, и копыта лошадиные. Чистая всё ложь! Вот так и верь людям... А ведь чёрт помог, колокол тяжеленный допёр на спине...
mbla: (Default)
Элуа – человек был совершенно удивительный. Он успевал несравнимо больше среднего в единицу времени и, кажется, даже владел даром одновременно находиться в нескольких местах, а не то, что всего лишь делать одновременно много дел.

Однажды он играючи основал город Дюнкерк. Вот как дело было.

На берегу северного моря в дюнах стояла рыбачья деревня – несколько хижин, да церковь. Называлась она Duine kercke – церковь в дюнах. Рыбаков тамошних окрестил и церковь построил неугомонный Элуа.

Неподалёку от этой деревни располагался процветающий город Мардик. Этот был важный порт в тех ветреных и дождливых местах.

Однажды жители Мардика, проснувшись утром, увидели, что море у входа в порт заполнилось чужими кораблями так, что и воды не видно.

Увы, это приплыли северные завоеватели – огромные волосатые и страшные.
Возможно, даже саблезубые, как тигры.

Они высадились на берег. К сожалению, были они голодны. Ну, и ничего им не оставалось, кроме как отловить и сожрать вкусных толстых городских детей. Взрослыми северяне пренебрегли, больно те были жилистые. И молодых пухленьких девиц не стали они есть – ими они попользовались иначе.

Несожранные жители Мардика спрятались в крепости, и северяне за ними не гнались. Нафига? Им понравились удобные дома, хоть они и были крупным северянам несколько узковаты, но как-то всё ж они втиснулись. И погреба были полны провизией. Небось, и выпивки тоже хватало. Короче, стали завоеватели жить-поживать.

Но провизии постепенно пришёл конец – скатерти-самобранки ж не было у жителей в закромах, и бедолагам-завоевателям пришлось отправляться на промысел в соседние деревни. Там-то ещё остались вкусные упитанные дети!

Среди крупных северян был один и вовсе великан, звали его Алловин. Этот Алловин всегда первым сходил на берег и хватал самых отборных детей.

И вот пришёл черёд деревни Дюнкерк. Корабли захватчиков пристали к берегу, Алловин первым оказался у сходней, – и тут он споткнулся, выскакивая на землю (небось, увидел особо вкусного младенчика!). И упал – а падая, напоролся на собственный меч (наверно, держал его так, как мне Васька объяснял, что не надо держать ножик). Упал и лежит. И все решили, что умер Алловин, и чего без него делать – ну совсем непонятно, – уж набег-то без Алловина точно не в набег.

Местные рыбаки робко приблизились к телу – всё же это был страшный великан, который кушал их детей, и жёны горько рыдали из-за него.

На счастье, как раз тогда Дюнкерк посещал Элуа – он любил заезжать в эту деревню. Шёл он по дороге после морского купанья и увидел скопление народу. Всех растолкал, подошёл к Алловину, благословил его и велел тело отнести к себе домой.

Две недели никто не видел ни Алловина, ни Элуа. Народ очень уважал Элуа, и никто не пытался узнать, что происходит, все мирно ждали.

На 16-ый день Элуа вывел Алловина на улицу, вполне здорового, весёлого. Он отвёл его в церковь, крестил там и женил на самой красивой девушке. И стал Алловин властителем деревни, которую довольно быстро превратил в город – повелел построить башни, стены, всяческие укрепления.

Город Дюнкерк процветал. Ведь у Алловина были отличные отношения с северными завоевателями, к тому же Алловин был хитёр, набожен, силён – короче, вокруг по всей стране бушевали войны и прочие несчастья, а в Дюнкерке сплошная божья благодать.

Прожил Алловин долго – сто лет, один месяц, одну неделю и один час. В последний день жизни он поднялся на башню, постоял там, молча глядя на север, откуда когда-то явился. Опустошил чашу вина, выкинул чашу в волны, упал и умер.
mbla: (Default)
Ленка впервые в Бретани, ну а показывать любимые места – отдельная радость. Стараемся ничего не забыть.

***
Позавчера вечером зашли мы в одну из здешних церквей, - тут в каждой деревне тонкая колокольня с петушком протыкает небо. Кстати, в садах здесь очень похожие на колокольни травянистые растения – вздымаются выше всех над заборами, - округлые колокольни в синих цветочках, листья торчат, ощетинившись, из стеблей, как все эти каменные выветренные звери из церковных стен.

Церкви не старые – на пару веков запоздавшая деревенская готика.

Та, о которой речь, началась в 12-ом веке, но от него остался только кусочек стены, в основном 16-го она века.

И стоят там деревянные скульптуры – раскрашенные скульптуры 17-го века, очень приятные с виду.

А рядом на стенке рассказы о прототипах – удостоившихся увековеченья в дереве святых.

Приятнейшего вида человек в шляпе и с бородой – Сент-Элуа – жил в седьмом веке при короле Дагобере, том самом, что собрался на войну, но штаны надел в неправильном переводе задом наперёд, а вообще-то шиворот навыворот. И если песня не врёт, то как раз Элуа, тогда ещё не святой, а всего лишь министр финансов, и указал Дагоберу на эту досадную мелочь. Как мы знаем из памятки генерала Макашова, в бане должна быть вода и к соседке в гости не ходят с пистолетом. А на войну определённо не отправляются в штанах шиворот навыворот.

Из краткого жизнеописания я узнала, что Элуа был в высшей степени выдающийся человек. Однажды, получив от короля Дагобера золото на изготовление одной шкатулки, он сумел сделать целых две. Впрочем, это мелочь.

Основным достижением Элуа был стахановский труд. Кроме того, что одно время он служил министром финансов, потом епископом, он был ещё и кузнец-молодец и подковывал лошадей по особой методике: он отрезал им лапы, надевал подковы, потом лапы приставлял, произносил молитву, и они прирастали. Получалось куда быстрей, чем обычным методом.


После смерти Элуа стал, понятное дело, святым покровителем лошадей.

Вторая деревянная скульптура изображает скромную набожную девушку. Это Sainte Barbe – то бишь Святая Борода. Почему девушку звали Бородой – бог весть.

Была она большой бедолагой – родилась у отца - богатого язычника. И отец этот вечно ей говорил, что она должна его слушаться и любить только тех, кого он прикажет. А случилось так, что Борода познакомилась со святым человеком, и ей совершенно расхотелось быть язычницей.

Однажды, когда свирепого отца не было дома, она в честь святой троицы открыла в своей светёлке три окна (по Машкиному предположению в одно должен был войти бог отец, в другое бог сын, ну а в третье сам дух святой). Отец, вернувшись домой, страшно рассердился, уволок дочку в тёмный лес и отрезал ей голову. Такая вот невесёлая история.

И наконец третья скульптура представляет собой человека без особых примет. Это святой Эрве. Тоже родился в не бедной семье. Мальчик был хороший трудолюбивый добрый, только слепой. У него был дядя, а у дяди рабочий ослик, который тележку возил.

И вот однажды случилось горе – ослика съел серый волк. Недолго думая разъярённый Эрве волка схватил за шиворот и в тележку запряг. И стал волк работать у дяди.

После смерти Эрве, как и Элуа, стал покровительствовать лошадям.

Когда я пересказала жития не читающему по-французски Альбиру, он предложил мне написать книгу «жития святых». Я очень воодушевилась, но к сожалению, не все церкви думают о скромных путниках и подробно описывают жизни изображённых на скульптурах святых. Да и не во всех церквях деревянные скульптуры...


P.S.
Я решила заглянуть в википедию и обнаружила, что история про Элуа несколько сомнительная, французская википедия рассказывает её иначе. Вроде бы вот как дело-то было.

Переодетый бедным кузнецом Иисус Христос как-то зашёл в кузницу к Элуа, чтоб наняться подмастерьем. И при этом неудержимо хвастался – дескать, он лучше всех умеет подковывать лошадей. Элуа потребовал доказательств. Он показал Иисусу невероятного изящества подкову, которую только что выковал и предложил Христу сделать не хуже.

Иисус выковал подкову ещё красивей и на этом не остановился. У лошадки, ожидавшей своей очереди на подковку, у входа в кузницу, он оторвал ножку и свою прекрасную подкову приладил, а ножку на место поставил.

Лошадка ничего не заметила, она продолжала мирно пощипывать траву.

Элуа принял вызов, он оторвал у лошадки другую ногу. Но лошадка отчаянно заверещала и истекла бы до смерти кровью, кабы Христос ногу не поставил на место.

Тут Элуа понял всю меру своей наглости. Он понял, кто главный! Кто ученик, и кто учитель! Распростёрся ниц, и Христос его простил. Дарив прощенье Элуа, Христос вскочил на многострадальную лошадку, сзади на круп, за спиной всадника, который, оказывается, всё это время на лошадке сидел, и ускакали они к ебене матери, а до Элуа в этот момент дошло, что всадник – не кто-нибудь, а святой Георгий.
mbla: (Default)
Старожилы не припомнят, старожилы не припомнят – память у них плохая – не припомнят такого дождливого мая.

А у меня хорошая – впрочем, и я старожил – с 87-года во Франции, с 88-го в Париже – некоторые и не родились ещё! – что ж, не старожил ли я?

Да, конечно, у нас на газоне под берёзой рядом с сиреневым кустом часто бывают утки – пара – утка и селезень. Ходят по траве, переваливаясь по утиному. Взлетают, когда галопом к ним несётся какая-нибудь собака.

А когда начался сезон дождей, они стали появляться с другой стороны дома – на асфальтированной площадке, около стола для пинг-понга.

И наконец – дождь старался вовсю – там образовалась огромная плавательная лужа – бассейн для уток. И возле стола они однажды вечером пропыли горделиво.

Сезон дождей – нельзя исключить, что придётся плыть на работу на зонтике, как плыл Пятачок! Нужно, кстати, проверить, в каком зонтик состоянии – раскрывается ли, не торчат ли спицы вкривь и вкось, а то так-то я в куртке хожу, а плыть придётся на зонтике, когда автобусы потонут.

Но зато джунгли – не хуже, чем в ботаническом саду, куда таможенник Руссо ходил ими любоваться, – трава по плечи, нивянки с чайные чашки, – листья травы.

Так или иначе я, старожил, припоминаю такой июнь. Нет, куда хуже июнь, потому что к дождю был выдан ещё и холод.
Как всегда мы вчетвером – Васька, Нюша, Димка К. и я – собирались в июне в Бретань. В июле у меня всегда были всяческие жюри перевода студентов на следующий год и прочие обязательства, а в середине июня пара недель свободы.

Это было в 97-ом. Домов мы тогда ещё не снимали – жили в кемпингах на длинных августовских каникулах, а с Димкой в гостиницах, когда катались по Бретани. Впрочем, за пару лет до того мы перестали особенно кататься – ехали в любимый Крозон, заселялись в гостиницу – иногда куда-нибудь ездили погулять, но чаще всего я плавала в гидрокостюме с пляжа – глядела через маску на огромных атлантических белых морских звёзд, на то, как качаются подводные леса...

Димка прибыл с конференции в Амстердаме, там тоже шёл дождь. И промозглый холод забирался под куртку.

Мы грустно смотрели друг на друга и в прогноз погоды – по всей Франции дождь и холодно – нет, всё-таки не совсем по всей – на Лазурном берегу, как положено, светило солнце.

Я была отчасти предубеждена против Лазурного берега – курортные места – что может быть гаже.

Но мы – решились. На следующий день у меня было собрание в Фонтебло, я в тот год преподавала в тамошнем техническом колледже. И сразу после него – вперёд – на юг!

Васька с Димкой отправились за мной к концу моего собрания – и по дороге выяснилось, что у нас почти не работают дворники. Ну, в дожде был перерыв, так что я залезла в машину к Нюше на заднее сиденье с предощущением путешествия – а наши поездки с Димкой всегда были немножко путешествием – мы часто не знали заранее, докуда доедем – останавливались в разных придорожных гостиницах, заезжали в неизвестные городки – не совсем «в арбе с самоваром», но похоже.

Ещё не успели мы выехать на автостраду, как низвергнулся ливень, по стёклам реками потекла слепящая вода. Встали на обочине. Переждали. Дальше поехали.

На ночь остановились в бургундской деревушке в совсем сельской гостинице-харчевне – поужинали, выпили вина, – долго болтали, сидя за столом – начало каникул, кусочка жизни, отдельного от других. Полутёмный пустой ресторанчик, нам втроём очень уютно и азартно болтать – вино попиваем, не торопимся.

Наутро в ветер и хмурь мы с Васькой погуляли с Нюшей возле пруда, глядя на островерхие разноцветные бургундские крыши. Без всякого особого смысла есть минуты, впечатанные не в память, в меня – тёплой рукой, которой касаешься, влажным несильным ветром. И серый пруд морщится слабыми волнами слева от нас.

И дальше поехали. Погода поменялась за Лионом, и в Авиньон мы приехали уже под солнцем. Он вовсю готовился к театральному фестивалю – к летнему ежегодному, на который когда-то совсем давно мы с Бегемотом приехали автостопом, ночевали на берегу Роны в спальниках в толпе других таких же, утром изумляясь нечёсаным бошкам, поднимавшимся из неработающих почему-то городских фонтанов, шлялись целый день по городу, глядя на средневековые толпы людей и собак, глазели на огнеглотателей и на бедного самурая, который стоически и безмолвно сделал себе харакири, но вдруг ушиб коленку и страшно завопил, и упал, и умер.

Но это всё было давно – за 16 лет до предфестивального Авиньона в 97-ом. В Авиньоне 81-го в годы увядающей умирающей советской власти – но никто ещё не знал, что ей скоро каюк, на площади стоял грузовик СОВАТРАНСа, в котором привезли декорации грузинского театра. Жаркий безводный день, и в грузовике бедолаги-дальнобойщики забились в кабину, а вокруг праздник, но им – нельзя. И я из чистой вредности громко разговариваю по-русски рядом с этим грузовиком, а потом ещё спрашиваю, нет ли у них случайно штопора – бутылку открыть. И их каменные лица – ответа нет, стёкла вверх ползут – на жаре.

Авиньон в 97-ом только готовился к фестивалю – афиши повсюду. И времена изменились – я не уверена, что теперь там столько же уличного средневекового. Студенты сговариваются по интернету об обмене квартирами, договариваются по бла-бла кару о поездках. Всё упорядоченней. Комфортней. Но это сейчас. А как в 98-ом? А чёрт его знает.

Мы провели в Авиньоне вечер, день и две ночи.

А потом поехали в Кассис. В качестве руководства к выбору мы пользовались старым Мишленом. Впрочем, в Кассисе я когда-то была, и мне понравилось. Пару дней мы там прожили – плавали в каланки на кораблике, я плавала в скалах с маской, наслаждаясь обилием золотистых с голубыми полосками дорад. И вода казалась тёплой после привычной бретонской – потом-то я поняла, что холодная она была, послемистральная, – раз за полчаса я замерзала.

И ещё дальше поехали – в Мишлене сказано, что хорошо, и не очень много народу в окрестностях города Лаванду.
Мы едем-едем-едем по теперь знакомой каждым поворотом и мысом дороге – и любимые олеандры цветут. И стучимся в гостиницы на пути – но суббота, и нет мест.

И вдруг в городке Кавальере видим объявление – сдаётся квартира.

Хозяин – болгарин, хозяйка – немка, или наоборот, – маленькая двухкомнатная квартирка с балконом и двухконфорочной плитой. На последнем втором этаже. Ласточки на балконе под скатом крыши – чиркают в гнёзда – из гнёзд. Напротив пляжа, куда перед тем, как договориться, мы пошли с хозяином. Мне там не понравилось – огромный в июне пустой серебряный песчаный пляж – но скалы только по краю – я не люблю плавать с маской над песком. Димка меня уговорил. И мы прожили там неделю.

На центральной площади народ играл в шары, и Димка каждый вечер звонил маме в Израиль из стоящей там телефонной будки.
Ужинали мы в ресторане на пляже. Под тентом. Было прохладно. Я надевала носки и свитер.

А скалы у края пляжа – с обеих сторон уходили в достаточно длинную для моего плаванья бесконечность. И я уплывала на полтора часа. И голубое солнце под водой на песке, и маленькие камбалы замирали на дне под моей тенью.

Мы забирались на машине в холмы – абсолютно пустынные лесные головокружительные, и море сияло внизу. Гигантский богомол к нам прилетел. Мы съездили в заполненный людьми и модными лавками Сен-Тропе и, естественно, невзлюбили его. И в пару прекрасных деревень – каждая на верхушке своего холма.

И купили очень важный предмет – его звали Зонтик Хуевич – он был необъятный, и Димка с ним с раскрытым в руках был натуральным добрым Троллем!

А на пляже они иногда ругались с Нюшей за место под Зонтиком Хуевичем в тени – Димка шёл в воду, и Нюша тут же разваливалсь, не оставляя Димке достаточного пространства, и он её потом выпихивал и однажды в сердцах сказал: «чтоб я ещё с собакой на Лазурный берег поехал!». Впрочем, наверно, это было в наш следующий приезд к болгарину и немке через два года. А потом они продали свою квартирку, и нам пришлось искать другое жильё.

Димка заботился о Нюше – спрашивал, достаточно ли мы с ней погуляли, когда мы куда-то ехали. А как-то в Бретани, когда я заметила, что на Мон-Сен-Мишель слишком много народу, и я туда не хочу, он недовольно сказал, что мне бы как Нюше – гулять по лесу, где нет никаких примечательностей. И был, между прочим, совершенно прав.

В ресторан на пляж мы с собой Нюшу не брали, а однажды, когда мы против обыкновения ужинали внутри – наверно, забыли надеть носки и свитер, за соседним столиком устроились американцы с маленьким пуделем. Пудель сидел на стуле и изредка получал прямо в рот какой-нибудь желаемый кусочек человечьей еды. Салфетки, правда, ему не повязали.

Американцы, заметив, что мы на них поглядываем, сообщили нам, что они уже не первый год приезжают в Кавальер, и что пудель их попросит во Франции политического убежища – ведь в Америке собак не пускают в рестораны.

На пляже стояла брошенная пустая гостиница – мы изумлялись, как такое может быть на Лазурном берегу.

Ну, и в самом деле, теперь-то её починили... Мы в Кавальере давно уже не снимаем, но заезжаем каждое лето из нашего августовского рая совсем близко.

Обещают, что дожди кончатся через неделю. Впрочем, сегодня не льёт, и завтра, может быть, крокодил даст нам хоть глянуть на наше светило, - ну, хоть между дождями.

Нехолодно. И пахнет травой.
mbla: (Default)
А в бургундской деревне Minot выражение «aller au pardon» не имеет никакого отношения к церкви, к исповеди – а означает – попросить прощения у соседа, если твоя корова прибрела на его поле и сожрала там всю траву (или даже не всю).
По крайней мере, в середине 70-х означало.

Вот что я недавно узнала, слушая тётенек-этнографов из лаборатории Леви-Штросса, которые в середине семидесятых изучали бургундскую деревню методами, которые были разработаны для изучения дальней экзотики.

И эти методы вполне применимы к ближней отнюдь не экзотике.

И вот целых четыре тётеньки десять лет регулярно ездили в деревню Minot, где к ним привыкли и звали их «les dames de Paris», – очень уважительно. Ну, а в Париже в институте их звали « les dames de Minot» – несколько пренебрежительно. Вроде как «серьёзные люди» ездят на дальние острова, и они чаще мужики, или тётки, у которых мужья тоже этнографы. А тут тётки с семьями, которым вовсе неохота от них уезжать за тридевять земель – вот и ищут что поближе.

Десять лет они ездили туда-сюда, потом вот уже чёрте сколько лет не были в Minot, и сейчас приехали – в ностальгическую деревню их юности. Жив школьный учитель, который с ними работал, и мэр тогдашний жив – только вот было тогда мэру меньше тридцати...

Деревня постепенно привыкла к парижским дамам, и ждала их приездов даже с нетерпением – иногда какой-нибудь человек, которого они уже опрашивали, которому какую-нибудь фотку старую показывали в попытках узнать, кто на ней, да что делает, радостно их приглашал в гости, потому что пока дамы в Париже прохлаждались, он в железном сундучке нашёл какую-нибудь похожую фотку тех же времён и хотел её обсудить.

Старые записи – включённый магнитофон – слышишь шуршанье шин через птичью разноголосицу.

Разговор с женщиной, которая держит бакалейную лавочку – и не унаследовала – сама открыла. Не было лавочки, не хватало её, а ей же надо было чем-то заниматься.

А вообще-то семьи делились на работающих на земле и работающих в лесу. Те, что в лесу, всех остальных топливом снабжали
Всё, что можно было, узнали парижские дамы про Minot, даже про чуть ли не общего предка – отца-основателя деревни – всё разузнали, и про социальные страты, и про словечки, – осталось только книжку написать. И стало им так скучно писать формальную научную, что написали они не беллетристику, конечно, но рассказы о том - о сём, – как люди живут- поживают, про женские профессии, например. Взгляд и нечто, насколько я понимаю. Даже прочесть захотелось.

И ведь повезло деревне. Тоже путь в бессмертие. И записи эти с разговорами под птичьи голоса. И книжка.

June 2017

S M T W T F S
    123
456 7 8 910
1112 1314 15 1617
181920 21 22 2324
252627282930 

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jun. 28th, 2017 01:59 pm
Powered by Dreamwidth Studios