mbla: (Default)
Для Ириса, который некоторое время занимался собирательством пословиц и стихотворных произведений про жопу, а потом переключился на пупок.

Давным-давно, в незапамятные времена, в 1986-ом году, в книжном магазине города Триеста купила я книжку сказок, собранных Итало Кальвино. Книжка была, естественно, по-итальянски, и приобретена она была мной с целью изучения итальянского языка – как раз на месте, в Италии. Джейк работал в Триесте в физическом центре, а я сказки читала.

Очень быстро выяснилось, что сказки почти сплошь мне неизвестные (сначала-то я думала, что мне здорово помогут знакомые сюжеты). Но не тут-то было – собранные Кальвино сказки были совершенно другие, чем те, что я в детстве нежно любила – из рыженькой книжки «Три апельсина. Итальянские народные сказки».

И в частности, в Кальвиновской книжке оказались совершенно удивительные сказки на религиозные темы. Один из главных героев там – Пётр, и даже его матушка, известная жадностью и сварливостью, однажды появляется. Ну, и конечно, Исус, куда ж без него в сказках с религиозной тематикой.

Сказка о пупке.


Жили-были Пётр с женою на берегу моря (или, может быть, большого озера), рыбу ловили – не тужили.

Но настали вдруг плохие времена, – рыба в озере куда-то делась, или просто хитрая стала рыба, тёртая, – неизвестно почему, не ловится – и всё. Пётр с женой затосковали – голодно без рыбы.

И жена, женщина умная, Петру и говорит: «знаешь, муженёк, я тут неподалёку видела гороховое поле. Не сходить ли нам туда, не натаскать ли с поля гороха, а то есть хочется. Только давай врозь пойдём, чтоб нас не засекли хозяева поля-то».

Сказано-сделано. Идёт Пётр через лес к чужому полю, видит – сидит длинноволосый мужик. Поздоровались-разговорились. Мужик Петру и сказал: «Не ходи на чужое поле, не воруй чужой горох, худо будет. Лучше вот со мной оставайся, странствовать пойдём.»

Пётр не послушался, дошёл до поля, и только собрался в него нырнуть за горохом, как видит – с другой стороны к полю кто-то подходит – тень крадётся – явно хозяйка!

Испугался Пётр и домой со всех ног. Приходит – там жена недовольная. Тоже несолоно хлебавши. Только она к полю подошла, как видит – хозяин с другой стороны подходит. Ну, и она домой со всех ног.

Рассердился Пётр – вот, говорил ему добрый человек – не ходи, Петя, горох-то воровать! А он не послушался.

Накричал на жену за глупость её женскую и жадность, хлопнул дверью – и в лес, к доброму человеку.

Ну, тут чего – пошли они вместе – Пётр, да Исус. Понятно, Пётр в положении несколько подчинённом. Бродят по лесам-полям, едят, что случится. Исусу от добрых людей уважение и пропитание. Однажды охотников встретили. А те им зайца подарили.

Ну, устроились на ночлег Пётр с Исусом, в дом их кто-то пригласил. И Пётр сразу на кухню – зайца готовить.
Освежевал-помыл, в кастрюле с травками тушит. И вдруг до невозможности захотелось ему отведать зайчатинки, и не просто зайчатинки, а заячьего пупка. Прям сил нет – вынь да положь!

Выхватил он пупок из кастрюли, да и сожрал.

Тем временем сготовился заяц, ужинать пора. Садятся Пётр с Исусом за стол, зайчатина вкусная, ароматная. Исус ест, да нахваливает.

А потом и говорит: «всем заяц хорош, только вот ужасно хочется мне пупка отведать, ты мне уж удружи – положи пупка-то».

Занервничал Пётр и отвечает: «Удивительный это был заяц, я бы очень рад удружить, да только ничем помочь не могу – не было в том зайце пупка, без пупка он был».

Ну что тут попишешь – на нет и суда нет.

Отужинали, да и спать легли. А наутро дальше пошли. В город пришли, а там повсюду объявления расклеены, и глашатаи тоже кричат: «Наша принцесса опасно больна, при смерти уже она. Кто её вылечит, тому всякие радости (прим. – небось, тысячу порций мороженого, как Ване Васильчикову), а коли возьмётся за леченье неумеха, и помрёт принцессочка вся в розовом, то неумехе голову с плеч».

Исус Петруше и говорит: «Дело нетрудное – принцессу вылечить. Ты попросись во дворец, и чтоб тебя с принцессой наедине оставили. А там острым топориком голову ей отруби и в ведро с холодной водой положи. Пусть полежит шесть часов. А как шесть часов пройдёт, так достань голову, к месту приложи (прим. – видимо, как ту дверь, которая имя прилагательное), голова и прирастёт, и принцесса как новенькая станет.»

Петра слегка смутил этот рецепт лечения, но ослушаться он не решился.

Пришёл во дворец, назвался лекарем, попросил остаться с принцессой наедине часов на шесть с половиной. Принцесса совсем уж помирает, почти уж бездыханная. Ну, он голову отрубил, в ведро сложил.

Прошло шесть-то часов. Достал Пётр голову, приложил, а она – о ужас – не прирастает.

Тут прибежала стража, заголосили все, связали Петра и на казнь повели. Встречают Исуса, он и осведомляется, куда Петра ведут, да за что.

Ему и говорят, что тут душегуб, убивец принцессы, не вылечил её, а загубил.

Исус стражникам на это отвечает: «эээ, не торопитесь добрые люди, вы, пожалуйста, прежде, чем пленнику вашему голову рубить, пошлите гонца во дворец, сдаётся мне, что ожила принцесса.

Послушались. И вправду – во дворце праздник – принцесса как новенькая – радостная, довольная, прыгает и скачет.

Отпустили Петра на все четыре стороны, ещё и подарков надарили.

Пошли они с Исусом из города, и говорит Петру Исус: «Это тебе, Петя, наука, это тебе за того зайца без пупка, – врать, Петя, нехорошо».
mbla: (Default)
Предыдушее

ОДА РЕНЕССАНСУ

В сознанье греков меж собой
Знакомы были острова,
И было Море центром света...
Но оказалось – мир большой...
Из черновиков

...

Как мы простым античным взглядом
Сумели бы свести свой мир
В картину без никчёмных дыр?
Но вот – Мельбурн с Марселем рядом,
Или с Гаваною Каир!

По всей Европе кутерьма
Пошла, взмахнув всесильным Словом,
И ветхое сливая с новым,
Ханжей и дур сводя с ума!

Что б там ни утверждали даты –
Но из Флоренции когда-то
Возник наш современный мир!
За горстку лет (читай, мгновений)
Совсем не веник и ведро –
Смахнули тьму нелепых мнений
Кисть и гусиное перо!

Ну, без копья или бревна
Едва ли изобрёл бы кто-то
Пусть хоть рычаг, хоть колесо...
Откуда б взялся Пикассо
Без Микельанджело и Джотто?

Не счесть даров Земли Земле:
Мудрец Эразм, шутник Рабле...
Веласкес... (Ты сочтёшь едва ли,
Что два шальных столетья дали!)
Сиё доступно ли уму?
А всё случилось потому,
Что мир, раздвинутый, стал новым:
Над мусором средневековым!

Март 2013

Васька очень долго ходил вокруг двух строчек

Но из Флоренции когда-то
Возник наш современный мир!


Несколько месяцев вертел – и всё не получалось…

Этот стих – последняя версия…

Наша запись 3 марта 2013-го:

«древние греки жили дома, и разные места на земле не сталкивались в их сознании,
а у нас легко, и Бретань с Донмской степью, и австралия с Парижем,
а это формирует взгляды, поэтому мы не можем взглянуть на мир античным взглядом
сама наша личность - поле столкновения того, что не так давно было несовместимым
прикасаешься к разнообразию жизни
в одном разговоре из азовского моря хотя бы на Финский залив»


Очень хорошо помню этот разговор – о роли географии в построении личности

Потом, через несколько дней, мы его продолжили, и появился набросок совсем другого стиха – «Продольная нить с поперечной»

А неиспользованное из первого черновика Васька попытался приварить к Флоренции.

Стих получился совсем сырой – мы должны были его ещё редактировать, и редактировать.

Фактически отрывок. Не стыковавшийся с прочим кусок строфы я взяла в эпиграф…

100_9991
100_9995
mbla: (Default)
Предыдущее

Чем ленинградцы отличались от москвичей? А страстью к большой воде. Нет, естественно, есть москвичи, для которых море – важно, но мне кажется, нет ленинградцев, которые не считали бы, что первый вопрос про дачу – а что там за вода – где купаться? И речка-говнотечка какая-нибудь их не устраивала – залив, озеро – «я родился и вырос в балтийских болотах». Не знаю, сохранилась ли эта разница, но она была очень отчётливой

Так что когда я выбирала, где именно снять в Тоскане домик – озеро Тразимено в Умбрии на самой границе с Тосканой, – было существенным аргументом за то, чтоб отправиться в Ареццо, откуда до него часа полтора ехать.

И оно осталось у нас на десерт – отчасти из-за погоды, хотелось там оказаться в солнечный день.

По книжке и по карте я попыталась понять, как нам погулять у воды – и не очень-то преуспела, как ни странно, троп у воды, вроде бы, не было. В принципе, это не слишком удивительно – когда я приезжала к Гастерее с Осликом в Комо, мы с Наташей Сайкиной уже пытались найти место для купанья в озере Комо и не преуспели – залезли в воду попросту там, где можно было до неё добраться, и под изумлёнными взглядами прохожих шкандыбали по камням на мелководье в страстном желании добрести хоть до какой-нибудь глубины. Так что я была готова к тому, что на озеро только любуются, но не плавают и не ходят по берегу по тропе пешком.

Впрочем, на озере Тразимено как раз не слишком актуальные в марте пляжи есть, а вот по тропам гуляют повыше, в холмах, переходящих в горы.

И я нашла в одной из наших книжечек описание маршрута над озером.

Мы запарковались в верхней части сползающего к озеру городка Passignano. Ну, и пошли по дороге, которая, как нам казалось, выведет нас на маркированную тропу. Конечно же, как уже много раз бывало, пошли мы не туда и через некоторое время это отчётливо поняли.

Развернулись и отправились обратно в надежде найти подходящую развилку. На огромном балконе на солнышке в шезлонге лежал человек, – он газету читал, а рядом дети возились и всё время теребили его. Проходя мимо, мы его окликнули – «как тут найти тропу, ведущую в холмы?».

Он снял тёмные очки и стал, жестикулируя, нам объяснять дорогу. При этом он то и дело употреблял непонятное слово, которое я, конечно же, сейчас забыла. В конце концов Бегемот спросил у него, что же это слово означает.

А надо сказать, что ещё с 1979-го года, с первой жизни в Риме в ожидании американской визы, мы знали, что итальянцы – гениальные учителя своего языка. У нас был квартирохозяин, который интересовался Россией и иногда приглашал нас выпить. Я тогда по-итальянски не могла ни слова, ни звука произнести, а Бегемот как-то пытался. И хозяин с ним вёл беседы. И ему это удавалось – то есть он поворачивал фразу и так, и сяк, пока не добивался понимания. Не без помощи рук, конечно!

Ну, а этот придорожный человек, недолго думая, заменил странное забытое мной слово на совершенно понятное слово «portico» – именно около портико нам следовало повернуть в холмы.

Дальше всё пошло как по маслу – мимо оливковых рощ, мимо виноградников – и поворот в лес, и маркированная широкая тропа. Поднимались мы довольно плавно, на какое-то время вышли на асфальт, потом нырнули почти в чащобу. Естественно, оглядывались на озеро, над которым стлался туман.

Огорчались, что март, а не апрель, – деревья голые.

Через некоторое время дорожка наша из лесу вышла – просторы во все стороны. И где-то там даже снежная гора, – очень где-то там. Машка снежную гору видела вообще впервые.

Шли себе – пытаясь объять взглядом всё – и вверх, и вниз, и вправо, и влево.

Какие-то изредка попадались домики. У одного был пришвартован большой автобобус – небось, в домике жил его водитель.

Потом дошли до железных ворот, ограды – а там паслись чёрная лошадь и чёрная козочка. Лошадь сразу пришла знакомиться. Хоть и не было у нас (обычная наша присказка) ни морковки, ни яблок, она всё-таки не отказалась с нами разговаривать. Козочка решила, что и ей интересно было б поговорить с новыми лицами и потрусила к нам, стоящим за воротами. Но не тут-то было. Видимо, лошадь была ей то ли за маму, то ли за строгую воспитальницу, – козе не полагалась общаться с незнакомцами, – лошадь ей этого не разрешила – ткнула носом и велела не приближаться – ну, как тут не послушаешься...

Пообщавшись со строгой лошадью и поглядев на козочку, мы поняли, что пора нам обратно к машине, если мы хотим хоть где-нибудь ещё и у воды погулять.

Спускаться – не подниматься, – часа за полтора мы дошли до машины. Решили отправиться в городок Castiglione del Lago, где крепость и, казалось, у воды нам предоставят что-то вроде велосипедной дорожки.

В честь воскресенья мы довольно долго ехали – окрестные жители проводили день, катаясь возле озера, потом искали, где бы припарковаться, а потом выяснилось, что вдоль воды гулять особо негде, да и поздновато уже было. Уехали, за городком свернули к оказавшемуся закрытым кафе на берегу, и поехали домой.

Грустное дело – последний день каникул. Планов уже не строишь... И отнюдь не предвкушаешь на следующий день сначала поездку в аэропорт, потом всё аэропортовское занудство...

Проезжая через какой-то городок, выпили напоследок капучино – в малоприятном кафе, где сидели-шумели пту-шного вида подростки. Приехали домой почти на закате. Толстый хозяйский кот на моих глазах поймал мышку и заглотил её, как удав, целиком – спрыгнул на бедную с забора – и вот уже только хвостик серый у него изо рта торчал.

Вот и сказке конец – каникулам.

***

Сначала мы встретили

IMG_5721

Read more... )
mbla: (Default)
А ещё хорошо играть в пятнашки – идёшь, скажем, по улице – видишь – к примеру, возле овощного магазина тележку о четырёх колёсах, заполненную апельсинами да лимонами – разножёлтыми, разнорыжими – пятнаешь – тележка-тележка, откуда прикатилась? А если рядом ещё и булочная – красотки-пирожные – с клубникой, или там лебеди из теста – кремовые крылья белые – и её запятнаешь заодно…

В Стрезе в начале мая шёл беспросветный дождь. Пахло мокрыми листьями и озером.

Мы с Джейком добирались из Флориды в Триест – и бесконечное впереди лето, и жизнь бесконечная. В Триесте Джейк собирался пару месяцев поработать в физическом институте, потом у него было приглашение в Дублин к человеку, фамилия которого произносилась просто – О’Раферти, – а вот написать её, – среди теорфизиков отдельные пижоны знали, как он пишется – ирландский физик Lochlainn O'Raifeartaigh, – а ещё и на физическую школу в Эдинбурге мы собирались – короче, – впереди были лето и жизнь – и торопиться некуда.

Мы прилетели в Люксембург исландской авиалинией – почему Icelandair летал в Люксембург – бог весть – но у них были недорогие билеты и две похвальные привычки – они давали в полёте бесплатную выпивку, а ещё оплачивали из Люксембурга либо билет до Парижа, либо до любой точки Швейцарии.

Ближе всего к Италии – Тичино, Локарно. Вот туда мы и отправились ночным поездом, выпив кофе и съев пирожных в обществе голубоволосых старушек с голубоволосыми пудельками в люксембургской кондитерской.

Кто ж резервирует места, когда за это денежки надо платить, – а режим экономии на покупках, в том числе и на покупках мест в поездах, – такое привычное естественное дело. Ночью мы как-то приткнулись на рюкзаках в тамбуре, в переполненном, как всегда, итальянском поезде, который останавливался у каждого столба. А рано утром вылезли под дождём в Локарно.

Как без интернета мы узнали, что из Швейцарии в Италию, из Локарно в Стрезу – плыть надо через озеро на кораблике? Но были тайные пути узнаваний в доинтернетные времена – точно были, не помню уж какие. На вокзале вопрос можно было задать, или например, в путеводителе прочитать про то, как куда добираются.

А в Стрезу очень хотелось – в тихий городок на озере, куда уехал с беременной Кэтрин дезертир лейтенант Генри. И ещё Стрезу я пару раз видела из окна – из поезда миланского – не Стрезу даже – островок Изолу Беллу, торчащую горой и шпилем из воды – чем не сказка о царе Салтане – и провожала её тоскующим взглядом – когда страна Дельфиния – не отравлена ещё была мыслью о сошедшей с ума на почве русского национализма авторице.

В носу щекотно от острого запаха весенних ещё листьев, и мокрый асфальт, и сероватые волны на озере. И пустая открытая ранним утром булочная – пирожные – лебеди с кремовыми крыльями, корзиночки с клубникой – мы их там не ели, мы только ими любовались.

А в Стрезе – ушедшая роскошь курорта девятнадцатого века – из ещё вовсе не кончившегося двадцатого – всего-то ведь 85-ый год на дворе.

И впервые в жизни увиденная клумба-лодка – с геранью? – не помню – вросла в набережную. И казалось – как это здорово, ведь кто-то же придумал – клумбу устроить в лодке.

В Триесте на рынке продавались красные апельсины в глянцевых листьях, шёл дождь, и позванивали мачты корабликов, пришвартованных во врезанной в город коротким каналом гавани.

На обратном пути в Америку в аэропорту Джексонвила нас трясли на таможне – то ли наши рюкзаки, то ли Джейкова вечная, такая по нынешним временам обычная небритость, – а тогда мы называли её видом турецкого крестьянина, – привлекли к нам внимание – но наше плохо запихнутое в рюкзаки имущество потрошили до последней коробочки – но не отняли привезённые итальянские ликёры, которые мы тогда любили. И мы вывалились во флоридскую парную августовскую ночь.
mbla: (Default)
Мы стояли с мамой на мостике, ведущем на островок Тиберину в центре Рима. Майским вечером 98-го.

В тёплой темноте мы глядели на воду.

Я слишком поздно повезла родителей в Италию, мама уже болела. Умнейшая решительная мама, которая никогда ни на что не жаловалась, – всегда соревновалась с мужиками – они могут, а я нет?! И толстая мама весело говорила – а вы б попробовали рюкзак в тридцать килограмм всегда на себе носить, – шла в поход, плавала на байдарке, и даже по горам гуляла. В Риме мама жаловалась на стёртые ноги, ныла по каким-то ничтожным поводам – и это мама? И я злилась.

Мама всю жизнь очень любила воду – текущую речную, плещущую озёрную, и морскую – такую бесконечно изменчивую. Могла сидеть и глядеть, глаза проглядывать...

Мы стояли на мосту, смотрели на мелкие перекаты возле острова – в тёплой нежной майской темноте, – и говорили о том, как можно бесконечно глядеть на воду, что в ней видеть, и мне казалось, – вот мама совсем тут, прежняя, вернулась из дальнего далека.

Мы с Васькой неделю жили в майском Риме в 2005–ом. Неподалёку от Termini. Там, где когда–то был самый дешёвый в Риме рынок – mercato rotondo, а в 2005-ом он уже стал – крытым стандартным, не кричали больше продавцы «tre chili una mille» – и жили вокруг азиатские люди – все вывески иероглифами.

Мы конечно же заказали из Парижа самую дешевейшую гостиницу – тогда ещё то ли мы не дошли до того, что надо снимать дома и квартиры, то ли их ещё не сдавали. На гостиницу подороже деньги тратить казалось безумием.

Заказанный нами номер за 60 евро оказался занят, и нам за те же деньги предложили хороший, дорогой, и два дня мы прожили в просторной комнате, выходящей в крошечный садик, где под деревом стояло кресло-качалка.
Переезжать потом из неё в мерзкий полуподвал, в наш заказанный, дешёвый номер, было очень противно.

В переполненном автобусе в первый вечер у Васьки спиздили одолженный ему чужой цифровик (он хотел независимо от меня снимать им, как в записную книжку, потому что я не любила фотографировать просто так, открыточное). Васька злился, а я его за это ругала.

Всё это яйца выеденного не стоило...

Тогда же в Риме я беспокоилась по всяким рабочим поводам. У нас по директорской дурости –тогдашний директор продавал инженерную школу, упирая на то, что мы, в отличие от всех остальных, рьяно учим менеджменту, – несколько лет был недобор на первый курс, и патологически слабые студенты – программировать им было неинтересно, инженерный диплом получить хотелось, и желали они стать «насяльниками», как Васька говорил, – а я опять же очень его за это ругала…

Моя тогдашняя шефиня нервничала, и я тоже, – я была у неё доверенным лицом, и все свои страхи она со мной делила…

В Риме я не могла отвлечься от всей этой ерунды – просто быть с Васькой – жить как хочется – есть в ресторанах, сколько хочется, – не беспокоиться ни о чём, не строить в голове сценариев катастроф и возможных неприятностей...

У собак надо учиться щастью – уж они-то не думают про завтрашние бедствия, когда носятся по лесу. Вот она, плата за человечье сознание!

Есть у Фаллады сказка про золотой талер. Там маленький человечек живёт в бутылочке, – Пятновыводитель – заколдованный принц, и помогает девочке отчистить все монетки в подземелье – не, с памятью так не выходит – с памятью, как у Феллини в «Риме», – строят метро, вдруг на стенках проступают фрески и – бледнеют, гаснут – и пустая стена... Ловишь за хвост – за шуршанье шин на largo Argentina, цепляешься взглядом за охряные фасады на улочке почти у реки – тут ли? А когда – в тот ли приезд, или в этот?

Кажется, поймай тогдашнее слово, прикосновение – не проблеском, последовательностью – из точки А в точку В – ну и что будет, спрашивается? – а как же важно поймать…

Неповседневное наводит прожектора – идём по улице, залитой вечерним светом, – май 2002-го – вот рыночек, помидоры покупаем. Маленький утренний бар – шуршит занавеска у входа в его пещеру – пьём кофе. Вечером возле Навоны едим жареные цветы кабачков – хрустящие в масле.

В Риме мы Ваське купили отличную клюку, когда он совсем изнемог после целого дня на ходу. Где-то её попытались забыть, но не сумели.

И абсолютная тривиальность бесконечной невозможности вернуться – переписать на чистовик – выкинуть мусор,– «человеку для счастья нужно столько же счастья, сколько несчастья»… – и зная чужим всем, тривиальным опытом, заранее зная, – всё равно окажешься кругом виноватый – сам дурак, демиург ёбаный, беспомощный...

И какой-нибудь поворот улицы, косой вечерний свет – отзовётся острым стыдом за всё, чего не смог…
mbla: (Default)
Когда бродишь по мощёным улицам Ostia Antica, когда пытаешься угадать, что было в том доме, что в этом – где лавка, а где трактир, – и только бани, да амфитеатр, да спортивный зал – palestro – не спутаешь ни с чем, – как не пытаться понять, живы ли эти камни... Оставили им души люди? Тёплые камни.

Недалеко аэропорт, и самолёты тут над камнями не следами в небе – они весомые железные узнаваемые – вот Easyjet, а вот Alitalia.

Жили-были древние римляне. Папа мой, глядя на Колизей, вздрагивал от мысли об их свирепой чужести – а я в Колизее вижу прежде всего котов в траве между скамейками.

А в термах Каракаллы – философов после бани. И морских римских чаек – они садятся на мозаичные полы под открытым небом.

***
На белые с чёрным мозаики белые с чёрным чайки
Усаживаются важно, и на мгновенье влажно
Становится на полу...

Чайки не улетают – чайки на месте тают:
На чёрном мраморе белые контуры
На века остаются в углу...

А слуги пучками кидают в тяжёлые ванны лаванду,
Спорит голый философ с полуголым другим,–
А потом

Оба идут в таверну надраться, никак не подозревая,
Что элегический дистих Горация, рифму приобретая,
Станет русским стихом...

Вот и ушли они, важные!.. Им завесы подняв, мальчишки
Получили монетки влажные, и – прямиком на базар,

А я сюда эту рифму принесу в записной книжке
И прилажу, как только все они
Прекратят мне мозолить глаза,

И укреплю,–
Тут, где на белые с чёрным мозаики
белые с чёрным чайки,
Как обычно, садятся важно, и на мгновенье – влажно
Становится на полу.




В каждом дереве дриада, и лешие в лесах, и кикимор никто не отменял, но в Остии камни рукодельные – не вода, не ветер, а шаги по мощёной дороге. Теплота камней и сжавшееся горло дают надежду на бессмертие – так вот и эхо наших шагов будет звучать в чьих-то ушах.

На стенках пустых саркофагов каменные живые лица, скачут каменные кони, рвутся на зелёную траву, а в ней – мальвы. Сашка говорит, что римляне их ели. Тропинки, закоулки, тупики – мы детям сказали, что отправляемся на огромную детскую площадку – и взрослых тоже туда пускают.

***

Статуи чаще всего лишаются голов – что поделаешь, шеи хрупкие. И руки тоже отламываются легко.

***

Я в третий раз тут – в первый – меня привёз Васька майским днём 2005-го. А в 2008-ом серым без проблеска февральским днём я привезла сюда Машку, оставив Ваську работать в нашей римской квартире.

В двух шагах от города – на электричке, на которую пересаживаешься из метро, даже билет новый не нужен.

Тут не Помпея, не гибель на бегу, вдруг... Остия просто затихла, заглохла, перестала быть.

А был торговый порт в устье Тибра. Корабли с товарами приходили, писцы трудились. Отступило море, но с небольшого пупыря видны – очень далеко, где-то за полем, за дорогой, – в слепящем предзакатном свете мачты.

Умер город, да и зачем он был бы пришедшим на место римлян итальянцам, если в руинах они не жили, а пасли скот, – и тоже понятно – кто знает, какие тут призраки водятся. Выскочат, ухватят за бока.

Как нас в пять часов вечера, когда пора было служителям по домам, и город запереть до утра, хотели ухватить посвистывающие сторожа, когда мощёной дорогой шли мы на закате к выходу, глядя на белую почти полную, приколоченную между ветками пинии луну, и обеспокоенный Мурёк интересовался, догонят ли они нас.

***

Почти одиннадцать лет назад, вернувшись солнечным вечером из Остии в живой Рим, – мы шли от Термини пешком в гостиницу и долго сидели на скамейке на площади Vittorio Emmanuele и глядели на те же дальние холмы, которые и в Остии угадывались в просветах между пиниями – и на стрижей в небе.
mbla: (Default)
"А сколько раз ты была в Риме?" – спросила у меня Сашка, когда нога за ногу мы шли с ней по Бабуинской улице к piazza del Popolo.

Оттолкнуться – и вперёд – в пересчёт-перебор.

Я, будто цифры важны, теребила годы и месяцы, перескакивала, забывала, – возвращалась назад, в руки брала, гладила, вертела – вот же ещё, и вот.

Оказалось – 13 – чёртова дюжина – и – стала пересчитывать итальянские поездки без Рима – в аэропорту, куда я приехала, как всегда у меня получается, очень заранее – в противном предощущении – три подноса – на один – куртку с поляркой, на другой – планшет, телефон, бумажник, аппарат, на третий – рюкзак, и не забыть отдельно выложить крем для морды, и ремень с джинсов снять, чтоб не зазвенеть – привычные уже процедуры перед полётом... Не террорист я, но мелодично звеню, и красная лампочка зажигается, и злюсь, и выворачиваю карманы – ах ну да, таблетки от головной боли, – они ж в серебряной обёртке... И сонная – от ленивого нежелания делать путное считаю – и та же чёртова дюжина – в Италии без Рима.

Итого, 26 раз – за 37 лет на Западе – не так уж мало – всё ж я никогда не жила в Италии больше, чем пару месяцев подряд – а иногда и по несколько лет не заезжала.

Позорище – кособоко-кривобоко я объясняюсь по-итальянски, ни разу в жизни не сделав протяжённого во времени усилия – ну да, в Триесте ходила повсюду со сказками, собранными Кальвино, запоминая нужные слова – ах да, orco peloso – волосатый людоед, а лес будет bosco, и отважно производя слова неизвестные, не такие важные, из французского. Как сказать «отрезать»? Ну, конечно coupare – но напрягается официант, – и сияет, догадавшись – «tagliare». Ну что ж, слово tailler по-французски тоже есть.

Мне очень повезло, что когда-то Америка заплатила Италии за то, чтоб она пропускала через себя орды советских эмигрантов, и они в Риме ждали виз на въезд в Штаты, в Канаду, в Австралию – по два месяца, по три, а иногда и по восемь...

Мартовские маки у Колизея, горшки с азалиями на ступеньках площади Испании, хиппи и просто студенты, лежащие на камнях Навоны, – вот как он начался, – Рим и Запад, – сбивая питерский снобизм – выкладывая слово вечность – но не ледышками – пронизывающим светом, и ящерки на нижних набережных Тибра, застыв, глядели старушечьими глазами на тебя, и повторяли тоже его.

Рим вписывал в вечность и нас, и наши шаги.

У меня в жизни два города – Рим, да Париж, Париж да Рим, да был Ленинград – скрипящий сейчас вилкой по тарелке чужим, да дыры – жили, да не живут больше – умерли, уехали, поменялись, – остался рваной прохудившейся памятью, моими тополиными ветками, сунутыми в феврале в банку с водой, пустившими корни, да листья – жадно глядеть на зелёное.

Париж не меняется – какая разница, с компами сидят в кафе, или с блокнотами.

Рим? Риму почему-то тяжелей... Ему так мешают толпы, фонтан Треви вот с ними не справился – что к нему бежать – его и не увидишь. В этот раз в апельсиновом саду на Авентино не было котов – ни одного. В 2009-ом разномастые – бродяги и скромницы, бандиты и аристократы – котиный мир на Авентино жил, и человеков в гости принимал. На дереве висело объявление – с требованием не водить туда собак, – спущенная с поводка овчарка однажды ворвалась в тамошний мир и разорвала кота.

Но нет котов на Авентино, и газоны огорожены полосатыми ленточками, и на них среди февраля включаются автоматические поливалки, и валяются горькие апельсины, которые и не подберёшь, коли не ходишь по запретным газонам.

Но хоть на площади Santa Maria in Trastevere три ресторана вместо одного деревенского кафе, перед которым за столиками в 79-ом в субботнее утро мужики читали газеты, – на столиках кофе и граппа, – всё равно встанешь у фонтана, будешь глядеть на дома, – и слушать внятный ритм стен; всё равно – за церковной дверью в воскресенье вечером негромкое пение, и мозаика, и сияет золотом потолок, – и не давит,– в этой золотой шкатулке, тихо сосредоточившись, хорошо оттирать от патины ненадёжные пятна памяти – подуть на них, потереть – сильней-сильней – и проявляются картины.

А что за дверью огнеглотатели – они всегда были, в каком-нибудь надцатом веке...

Мы прошли насквозь через Навону – что нам нынешняя Навона – люди, да торговля, но я сказала Сашке, что мне нужно поздороваться с деревом. Я не помнила, на какой оно улице, но знала – рядом – и мы сразу вышли к нему, не искали нисколько. Оно а двух минутах от Навоны прислонилось к охряной стене – зелёное на рыжем. Сашка даже спросила, как оно называется, у владелицы маленького кафе, где мы пили сок из центрифуги – апельсин–морковка–фенхель. Но она, конечно, не знала – как не знаю и я. Зато Сашка сразу увидела табличку – via della Pace – теперь уж не потеряется дерево, прикнопленное названием улицы.

Зелёное зимой дерево. Мы познакомились с ним совсем давно – а в 2009-ом я всё снимала его в световом потоке. Его и рыжую стенку, а у соседнего кафе мужиков, игравших не в карты, в шахматы. И всё там же всё так же в это воскресенье, подаренное нам с Сашкой, – и я опять снимала это дерево, и мужиков с шахматами...

В октябре 2012-го вечером, на только что купленном, чтоб фильмы смотреть, большущем экране, мы с Васькой гоняли фотки – не просто так, а в постоянном поиске темы для стиха – собачьим носом вынюхивать – одним на двоих.

В Италии мы не были с 2009-го. Боялись – Васька на ночь подключался к кислородному баллону – и во Франции мы знали, что куда б мы ни поехали, баллон прибудет раньше нас – а про Италию не были уверены...

Мы глядели на итальянские фотки – на Тритонов с фонтана Треви, на сияющее дерево – не просто на дерево, – на знакомое дружественное дерево, к которому мы много раз выходили, бродя в закоулках возле Навоны – оно сверкало на солнце, а потом чёрная туча, из под которой хлестал свет, сомкнулась с другой, и хлынуло, и мы спрятались куда-то – то ли в ближайшее кафе, то ли под козырёк крыши, и лужи под ногами – и яростное вечернее солнце – и мы опять пошли к дереву, и мужички опять вышли играть в шахматы.

Поздний будний вечер. Наверно, мы досмотрели до этой фотки, и дальше не стали, и разговаривать стали, записывать...

«Февральские маки в риме
И кони фонтана треви
На фото множество чужих людей а художник рисовал только знакомых
Пустые столы ждуь сами не знают кого
Хнакомое деревл в риме-знакомое дерево выше дежовского доиа в ростове
И петровский дуб в михайловском саду
Тритоны фонтана треви надувают щеки в раковины дуют
Кто пальма а кто колонна сразу не разобрать
Мтмоза в февралбском
риме подсвечена фонарями»

2 октября 12:29 am, ночь с понедельника на вторник



Опечаток вагон и маленькая тележка – обычно меньше у меня – просто вечер-ночь буднего дня, завтра на работу, и наверно, за Васькой не успевала записывать...

***
А в Риме – февральские маки
И кони фонтана Треви...

Мимозы в февральском Риме
Подсвечены фонарями,
А рядом... Не разобраться,
Кто пальма а кто – колонна...
Тритоны, люди и кони –
Всё – в синей небесной раме,
И на дыбы рвутся кони,
И звонко трубят тритоны...

Их слышат февральские маки...
А кони – копыта... брызги... –
Так рвутся они из фонтана,
Что если б не взгляд Нептуна...
Ах, как эти кони свирепы!

Тритоны фонтана Треви
Вовсю надувают щёки,
И раковины – как сирены...

На фотографии – странно –
При должном увеличенье
Десятки портретов сразу:
И вроде – знакомые люди
Толпятся возле фонтана???

В кафе у облезлого дома
Ждут в полдень столы пустые...
Кого? Да, не знают сами,
А так, неопределённо...

Людей узнаём не всегда мы,
Не то, что знакомых клёнов!

Ну, кто там торчит у фонтана?
Ведь это чужие с чужими,
А рядом так близко – странно! –
Знакомое дерево в Риме! –

Да только ли тут? А в Питере
Торчит над Михайловским садом
«Петровский дуб», тот, где морды,
Вразброс и неровным рядом
Вырезанные кем-то,
Подмигивают знакомо...
И ловят меня на слове...
А есть ещё и в Ростове
Знакомое дерево – выше
Дедовского дома...
Оно меня знало тоже,
Когда был не выше скамейки,
Стоявшей в пёстрой беседке
Из дикого винограда...
...............................................
Так может эти деревья,
И маки в февральском Риме,
И раковины тритонов,
Трубящих в час неурочный,
И кони фонтана Треви
Не на открыточных фото,
А в этих небрежных строчках
Останутся для кого-то...



В воскресенье не было дождя, солнечный почти тёплый февральский день – мы с Сашкой, оставив детей Илье с Осликом, брели-бродили-дотемна – куда ведут ноги...

Дерево – зелёное на рыжей охре. На via della Pace возле Навоны
mbla: (Default)
Сегодня на подлёте к Риму, на посадке - "мёд огней вечерних" растекался медленно по тарелке.

Гастерея с Норноре, Тякой, Арьком и Осликом тут уже неделю живут в типичной римской квартирище - каменные полы, просторы, потолок в высокой недосягаемости и даже вход через железные ворота, а за ними дворосад.

У них ещё две римских недели впереди, а я к ним на три дня приехала.
mbla: (Default)
Предыдущее

Поняв, что в деревню, в которую собирались, мы не дойдём, особо мы не огорчились. Просто повернули обратно, дошли по своим следам до Монтепульчано, взяли приступом холм, прошлись по улицам, и на площади перед собором выпили очередное капучино.

Потом быстрым шагом отправились к машине, чтоб успеть при свете по дороге домой заехать в Кастильон Фьорентино, где мы уже один раз были, но в темноте. Меня там заворажили арки на площади на склоне холма, за которыми обрыв и вид на противопрложный холм – ничего более возрожденческого я не видела никогда. Я очень хотела поглядеть за эти арки при свете.

И мы успели. И прошли по главной кастильонской улице к той площади на краю обрыва. И я долго пыталась снять эти арки так, как мне хочется...

В Монтепульчано

IMG_5612


Read more... )

IMG_5685
mbla: (Default)
Машка, показав картинки нашей прошлогодней Тосканы, напомнила и мне, что дело было уже почти год назад, что я добросовестно день за днём вела рассказ, периодически прерывась на месяцок-другой, и что всего два нерассказанных дня осталось.

Мало того, предпоследний день я ещё в начале декабря записала, но не поместила, потому что лень было картинки отбирать. И вот вчера под Машкиным добрым влиянием собрала картинки.


Предыдущее

***
И вот осталось два дня. Такое всегда наступает неожиданно, и надо было правильно решить, что мы в них делаем. Главный решатель у нас я – это с одной стороны, а с другой я Буриданово животное...

Про один из двух дней мы твёрдо знали, куда поедем – на озеро Пасиньяно – как же без большого озера, ежели оно в досягаемости.

Утром предпоследнего дня мы проснулись под ярким солнцем, прогноз обещал продолжение банкета и на следующий день, и мы подумали, что неплохо б дать возможность подсохнуть приозёрным тропинкам. Ещё раз поглядев на наши описательные книжки, я решила, что хорошо будет погулять вокруг городка Монтепульчано в долине Кьяны.

Ехали мы туда по маленьким дорожкам небыстро и долго. Неподалёку от цели пейзаж изменился – холмы лесистые постепенно превратились в холмы, заросшие виноградниками, или попросту травой с вкраплениями цветущего терновника. В ослепительный день они, конечно же, не чернели, как у Мандельштама, а именно синели, как всегда неверно вспоминаю эту строчку я.

Показался Монтепульчано из-за поворота – маленький городок в крепостных стенах на вершине ещё одного холма. А на холме напротив колокольня в какой-то деревне. Мы не очень чётко представляли, где именно собираемся гулять по холмам, но я с вниманием глядела на уходящие в них просёлочные дороги, – вроде, по любой из них можно идти и идти.

Запарковались на какой–то площадке уже в городке, но ещё внизу, – центр-то на верхотуре. Перешли через мостик над ручьём и увидели туристский офис. Решили зайти. Очень милый мальчик посоветовал нам прогуляться как раз в деревню на холме напротив, а в Монтепульчано зайти уже на обратном пути.

Так мы и сделали. Спустились с середины склона совсем вниз –– и пошли по дорожке через оливковую рощу, мимо домика, при котором жили куры с петухами, потом под ярчайшим, но всё ж ещё не жарким мартовским солнцем вышли в совсем открытую долину между холмами.
Дорожка даже маркированная. День не больно фотогеничный – слишком много безоблачного синего неба, слишком яркого, – но всё равно мы, конечно, щёлкали без устали.

Потом дорожка спустилась ещё ниже – в балку – справа оказался очень мокрый лес, туда от нашей дорожки почти что жёлтого кирпича ответвилась невнятная тропинка. Попасть на неё можно было только перепрыгнув через огромную лужищу.
Деревня на холме скрылась из глаз – где-то, вроде бы, справа за лесом тот холм.

Но тропинка уж больно ненадёжного вида. Так что мы всё-таки решили продолжать по нашей дорожке, хоть она на взгляд несколько слишком сильно улевлялась, но зато шла слегка вверх.

Маркировка пропала. Через некоторое время нас нагнала американская девчонка, у которой мы осведомились, правильно ли идём. Она сама не знала толком, куда наша дорожка ведёт, да и не было у неё определённой точки назначения.

Ну, ещё через какое-то время мы поняли–увидели, что мы идём на вершинку какого-то другого холма, не того, где деревня с колокольней...


IMG_5415

Read more... )
mbla: (Default)
С днём рожденья, Ишмаэль!

Ослики с озера Passignano

IMG_5722
IMG_5754
mbla: (Default)
Предыдущее

Когда мы почти вдоволь насладились собором и решили, что надо и по городу погулять, опять полило, так что пришлось пить очередной капучино... Но потом дождь наконец решил, что хватит, и дал нам возможность с удовольствием пройтись и даже забраться на колокольню и долго глядеть оттуда на дальние дали.

IMG_5194



IMG_5212



IMG_5204

Read more... )
mbla: (Default)
Предыдущее

По прогнозу погода должна была быть хорошей все оставшиеся нам три дня. Но прогноз предполагает, а дальше – как повезёт.

Утром небо представляло собой серую губку, и губка эта истекала лишней водой. В общем, гулять было совсем невозможно, только ехать в какой-нибудь город. Мы сели в машину и стали думать, с места не трогаясь. Стекло тут же залило, окружающий мир совсем исчез. Минуту подумали про не входившую в наши планы Флоренцию и решили ехать в Орвьето – опять в Умбрию, – чуть дальше, чем в Перуджу, но за полтора часа, вроде, доберёмся. А чтоб в уже ставшем родным кафе выпить утренний капучино, пришлось, выскочив из машины, кенгуриными прыжками в потоках перескочить через дорогу.

Потом мы ехали знакомым уже путём – та же автострада, что в Перуджу, а дождь всё шёл и шёл...

Орвьето – город на холме, и начинается он не от подножья, а где-то от середины – бегут дома по склону вверх, и центр на самой макушке. Сразу захотелось обойти его кругом – по тропинке вдоль крепостной стены по
лесистому боку холма. Но этого нам не дал дождь.

Из-под сочащихися туч мы нырнули в кафе за очередным капучино, – потом пробежались по улицам в перерыв в дожде, и вышли к собору – пожалуй, одному из самых удивительных виденных мной.

Он просторный, и кажется, заполнен пустым пространством – как бывает в цистерианских церквях – там колышется воздух, и изумляешься прозрачной огромности – и тому, что прозрачный воздух, пустота – это не просто отсутствие чего-то видимого, она сама по себе видима и жива.




IMG_5066



IMG_5078
Read more... )
mbla: (Default)
Предыдущее

А на обратном пути из Сиены, в который мы отправились непоздно, ещё при свете, дождя не было, но он шёл где–то там, на краю горизонта, а нам от него досталась волшебная радуга на полтора часа – неувядающая, провожала нас, и мы то и дело останавливались, потому что не остановиться было невозможно...

IMG_5035

Read more... )
mbla: (Default)
Предыдущее

Про саму Сиену что сказать. Ну да, прекрасна она, но затурищена, очень в моде. Забитая народом Флоренция побольше, и потом нигде нет такой плотности великого искусства, как во Флоренции.

Сиена поменьше, там всё же главное не внутри на музейных стенах, а снаружи. И да, даже в марте народу слишком много, и официанты в кафе вышколенные и безличные, как обычно в туристских местах, – тут наверно, надо на окраину забираться, чтоб капучино выпить, глядя на мужичков, в карты играющих.

Но она прекрасна, Сиена, и наверно если ходить тут в шесть утра летом, когда в шесть уже светло, то услышишь эхо лошадей, веков, людей этих в обтягивающих разноцветных панталонах и в шляпах с перьями.

IMG_4854


Read more... )
mbla: (Default)
Возвращаясь в мартовскую Италию...

Предыдущее


Этот день мы провели в Сиене и на маленьких дорожках, по которым небыстро катились утром туда, а ранним вечером обратно – так что он распадается на три части.

Утром было хмуро, но дождём небо по прогнозу не грозило. Так что в самый раз было ехать в Сиену не торопясь, останавливаясь. Дорожка, по которой мы поехали, нам уже была знакома. И домик, окружённый оливковым садом, уже подманивал нас, но в те пару раз, что мы мимо проезжали, то дождь шёл, то торопились мы. А тут остановились. И стали, бегая вокруг, фотографировать.

IMG_4792



IMG_4765



IMG_4769

Read more... )
mbla: (Default)
Мы проснулись, как решили накануне, в 8. К безнадёжному беспросветному дождю. Не было неба, не торчал на горизонте шпиль церкви в Ареццо. У холмов были безжалостно срезаны верхушки. Чтоб от машины добежать до утреннего капучино – через дорогу, надо было, натянув капюшон, нырнуть мокрую серость, и потом отряхуться, оказавшись в полутёмном сухом зале где всегдашние мужички шелестели за столиками газетами, пялились в спортивную программу в телевизоре, болтали, попивая кофе.

О том, чтоб гулять, нечего было и думать. Надо было ехать в какой–нибудь город, по возможности в такой, где есть музеи.

Мы всяко собирались из Тосканы заглянуть в Умбрию – заехать в Перуджу. Никакого смысла пробираться через эту серую, окутавшую мир тряпку, по маленьким дорожкам не было, – мы поехали по автостраде, – чуть–чуть мелькнуло Тразименское озеро, и за час с небольшим мы добрались до холма Перуджи.

Под всё тем же неумолкающим дождём забросили машину в паркинг на середине склона по вертикали, и отправились подземным путём в город, на верхушку. Первый виденный мной город, где передвигаются в том числе на лифтах и эскалаторах. В центр ведёт целая система торжественно ползущих лестниц.

Перуджа не затоптана людьми так, что живого места не осталось. А в мартовский дождливый день была она и вовсе почти пуста. Огромный собор, площадь, узкие улицы, арки, лестницы – и взгляд с холма в даль. И музей – если б музеи были так пустынны, я б не пропускала выставок, я б ходила туда просто для радости, как хожу по улицам. Конечно, главный в музее Перуджи – Перуджино, но я и к Перуджино, и к его ученику Рафаэлю отношусь спокойно, и самой большой радостью оказались картины неизвестных авторов четырнадцатого века, а то и тринадцатого – жили в монастырях, писали религиозные сюжеты – где–то фоном закатное золото, где–то синие холмы. Лошади, битвы, истории святых. Какие–то картины подписаны, но их авторы не так уж знамениты...

Мы ходили по залам – пустыми их не назовёшь – столько всего на стенах происходило, столько людей со стен на нас глядели... Поскрипывали по паркету наши шаги.

По городу мы гуляли перед тем, как пойти в музей, в короткий перерыв в дожде, а в музей зашли под усиливающимися потоками. Когда мы вышли, лить продолжало. Мы добежали до часовни с росписями Рафаэля. Там тоже никого не было – посидели, окружённые синими плащами – «ты в синий плащ печально завернулась, в сырую ночь ты из дому ушла...»

И уехали восвояси – по эскалаторам к машине, и на автостраду. По дороге дождь прекратился, над Тразименским озером промелькнул кусок голубого.

Потом опять полило, но как–то не так безнадёжно. Когда мы вернулись домой, большая лупоглазая жаба пришла к нам. И где жабы прячутся, когда сухо?

Из-под арки

IMG_4579



IMG_4589

Read more... )
IMG_4685

August 2017

S M T W T F S
   1 23 4 5
6 7 89 10 11 12
1314 1516 17 18 19
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Aug. 22nd, 2017 03:21 am
Powered by Dreamwidth Studios