mbla: (Default)


..........................................................................
Подробности долой!  Ведь всё, что облетело:

 Лепнина и года –  касается не нас,

 И лица с этих фоток, рваных, пожелтелых

 Давно совсем не те, не здесь и не сейчас...

 

 Понять попробуй сам,  что мысль крутя задаром,

 Ты просто совместить пытался с дымом дым...

 И что нелепость вся не в том, что стал ты старым

 А в том, что всё равно  остался молодым.


За несколько дней до отъезда на каникулы мы с Бегемотом и с Машкой посмотрели «Луной был полон сад».

 

Машка смотрела этот фильм второй раз. Зимой он совершенно случайно ей попался, и она нам его привезла. Конечно же, я слышала названия фильмов Мельникова, но не видела ни одного – только с киношных рекламных плакатов смутно помню какие-то словосочетания.

Уверена я, что это были обычные, может быть, неплохие советские фильмы.

А тут – полное попадание, когда возникает ощущение, что между автором и героями нет вполне естественного барьера.

Ну, и да, снято семидесятилетним человеком о семидесятилетних людях – само по себе не то чтоб удивительно – почему б не снимать фильмы о своём поколении, – но тут дело и не в поколении, и не в социальной составляющей российской жизни двухтысячного года – это всё хорошо убедительно снято, но – совершенно для этого фильма вторично.

Наверно, только на собственной шкуре, до слёз, можно понять, о чём же говорил старый Джолион, когда он писал Ирен, что ужас старости не в том, что стареешь, а в том, что остаёшься молодым. Ужас, или наоборот благо – конечно же, благо, как бы иначе и жить.

И этот бесконечно грустный фильм обострённо об этом – и вся жизнь между военным детдомом и двухтысячным годом, между послевоенным лагерем и двухтысячным годом – не укладывается в линейное прохождение времени, в опыт, в прошлое – и оказывается, что та девочка Вера, увезённая из блокадного Ленинграда, и эта женщина – собственно, и отличий-то между ними нет. Тот мальчик Алёша и этот потрёпанный мужик – а в чём разница?

Внезапно умирает парализованный старик, к которому каждый день приходит Вера – бывшая школьная учительница литературы, сиделка, – она приходит к старику и читает ему Фета – «Луной был полон сад»

Вера умирает внезапно, на скамейке во дворе возле собственного дома. Из Америки приезжает на похороны её сын – хороший заботливый интеллигентный сын, да и почти все в этом фильме хорошие…

Сын с отцом, с Вериным мужем, присаживаются возле огромного пустого накрытого стола, и вдруг отец, Верин муж, срывается и бежит через город, через холодный слегка облезлый Ленинград, к тому потрёпанному мужику, мальчику Алёше, который любит его жену, ту девочку Веру из военного детдома, – у этих двух истрёпанных мужиков больше общего, чем у отца с сыном – да просто потому, что у сына собственная жизнь, другая… Которую Вера не структурирует.

Актёры все изумительные, но Шарко… Я видела её в «Долгих проводах» у Киры Муратовой, и видела ещё молодой у Товстоногова в «Традиционном сборе», там она играла совершенно проходную роль – девчонку-кассиршу, работающую на Крайнем севере, которая один раз только и появляется – и говорит, что вот если б у неё было много денег, то ведь удалось бы ей найти мужика, она б его тогда купила – до мурашек она это говорит.

И тут Шарко – та самая девчонка из детдома, которой почему-то семьдесят лет.

mbla: (Default)
Я, как это мне свойственно, с опозданием на 30 лет посмотрела впервые в жизни Stranger than paradise.

Я была настроена (по Юлькиным словам) на то, что фильм хороший, но гораздо хуже, чем Night on Earth. В результате мне показалось, что он ничем не хуже, и очень сильно чувствуется в обоих фильмах одна рука. Совершенно та же пластичность кадров, некоторая их отделённость друг от друга, будто сменяются живые картины, что в stranger than paradise ещё подчёркнуто разделяющим сцены чёрным экраном.

Но при том, что между фильмами 7 лет, один 84-го, а второй 91-го – они разных эпох.

Stranger than paradise фактически идёт за Керуаком, уводит чуть ли не в пятидесятые.

Совершенно чудесные кадры, когда перед тем как сорваться во Флориду, Вилли и Эдди в заснеженном Кливленде переходят какую-то путаницу рельсов, и Эдди говорит: «вот почему так – едешь-едешь, приезжаешь – и всё оказывается одно и то же...» Вся эстетика, темп, какая-то наивная невинность этих карточных шулеров и игроков на скачках относит в это ощущение юности мира.

Я вспомнила, как сразу после приезда в Америку одни мои знакомые на только что купленной древней машине поехали в гости к другим – из Детройта, кажется, как раз в Кливленд, и когда они» уже подъезжали и увидели те же небоскрёбы, Ирка запаниковала: а мы не сбились с пути? Может, мы вернулись обратно в Детройт».

Смотрела я stranger than paradise на одном дыханье. И, конечно, была тут личная рифмовка – когда ребята въезжают во Флориду – эта будка на въезде в Orange state – и от неё предощущение праздника.

Когда Джейк получил постдочье место в Гэйнсвиле, в University of Florida, мы в мае поехали снимать квартиру, чтоб в сентябре было куда вселиться, и эта пограничная будочка, где бесплатно поили апельсиновым соком, была входом на ёлку. Правда, не любила я в детстве ёлок.

Мы заранее думали про Флориду – вот повезло – два года у тёплого моря, да ещё бонусом аллигаторы – крокодилов в детстве и юности я коллекционировала, и они стояли на рояле – резиновые, пластмассовые...

А случайный отлёт Вилли в Будапешт, откуда он когда-то прибыл в Америку, рифмуется со случайным отлётом во Вьетнам в «Hair», – как комическое может рифмоваться с трагическим.

В воскресенье я пошла с Таней в наш лес. И как я иногда делаю, когда иду с ней вдвоём, решила радио послушать. И попала на своей любимой France cul на передачу про Керуака в связи с выставкой в центре Помпиду, на которую мне даже захотелось пойти (поглядим, выберусь ли), посвящённой beat generation.

Это была беседа с одним из устроителей выставки, c Harry Bellet, историком искусства, журналистом и писателем. И при том, что он приблизительно моего поколения, он говорил про Керуака, про Аллена Гинсберга, про Берроуза, как про своих личных знакомых.

Я узнала очень много нового. Конечно, и по фамилии можно догадаться было, тем более по фамилии, которая пишется через редкую букву K, что корни у Керуака бретонские. Оказывается, его отец придавал этому значение, говорил сыну, чтоб тот помнил о своём бретонстве.

Детство Керуака прошло в Массачузетсе, но и отец, и мать его были французские канадцы, квебекцы.

Включили запись, где Керуак говорил по-французски – такой забавный квебекский выговор.

Оказывается, Керуак до школы по-английски не говорил совсем, и звали его ti Jean (petit Jean). Мало того, первую версию «on the road» он написал по-французски. А перешёл на английский и назвался Джеком из-за ссоры с матерью, не одобрявшей его дружбы с евреем Аленом Гинсбергом и с неграми – в знак протеста отказался от материнского языка.

Я не знала, что Керуак был очень даже образованным – Джойс ему был важен и нечитанный мной до сих пор Селин. Мало того, он говорил, что не согласится ни на какую литературную премию, пока её не дадут Селину.

А для Гинсберга Пруст очень был важен.

В общем, эти ребята росли не на пустыре.

Потом Белле рассказал про прототипа одного из героев «on the road» – того мужика, что за рулём, который любит больше всего на свете движение, скорость.

У него в каждом городке была жена, а часто и не одна, и он их всех посещал. Детей тоже было множество. И умер он на дороге – от сердечного приступа.

Я слушала, развесив уши, и такие ещё ставили прекрасные записи чтения и стихов, и прозы, записанные в те почти незапамятные времена.

К Парижу все эти ребята имели отношение – они болтались между Парижем и Нью-Йорком. Естественно, не французская культура их привлекала, а то, что Париж – перекрёсток. Когда-то в метро такой постер висел: «Париж – перекрёсток». Мне очень жалко, что я им не обзавелась.

Придя домой, я поглядела, что написано про Керуака в википедии. И узнала в дополнение к передаче, что Том Уэйтс вдохновлялся Керуаком. И тут круг замкнулся. В Night on Earth – в центре песня Тома Уэйтса, в Stranger than paradise Тома Уэйтс, как Юлька мне сказала (я ухитрилась не обратить внимания) играет. Так что не зря мне всё время мерещился Керуак!

А ещё Белле сказал, что логично было бы такую выставку в Америке тоже устроить, и он с этим предложением обращался в какой-то музей современного искусства, не запомнила, в какой, – и не получил ответа.

Потом американские друзья сказали ему, что битники нынче не в почёте, и если какой аспирант захочет диссер о них писать, так не найдёт научного руководителя...
mbla: (Default)
Я видела у Вайды:

Канал
Пепел и алмаз
Всё на продажу
Березняк
Пейзаж после битвы
Дирижёр
Мраморный человек
Дантон
Любовь в Германии


Не видела поздних фильмов. На «Бесов» не пошла сознательно, по неприятию Достоевского. А дальше просто перестала пристально следить за кино.

И, кажется, ни одного его фильма не пересматривала. Из некоторых помню только отдельные кадры.
Пронзительно белые берёзы в «Березняке», и как герой прижимается к стволу щекой. Берёзы этой белизны, когда из Парижа в Москву ездили ещё поездом, мелькали за окном вагона, начиная с Польши и дальше на север. И рояль звучит в большой светлой комнате, и березняк за окном.

«Из пепла вдруг сверкнёт алмаз». Почему-то про «Пепел и алмаз» я недавно вспоминала и думала, что хорошо бы пересмотреть.
«Пейзаж после битвы» – всплывает женское лицо и дымящаяся равнина. Скученность и почти пустота. Поставленная точка. Впрочем, там я как раз помню сюжет.

Когда-то я очень любила «Всё на продажу». Лошади, бегущие рядом с поездом, и эти ребята-киношники, те, у которых «всё на продажу» – оказываются единственными, кто остановился, увидев куклу, изображавшую труп.

Всё-таки я очень слабо социально-ориентированное существо в глубинных пристрастиях – и «Дантона», и «Мраморного человека» мне, помню, было очень интересно смотреть – но в сухом остатке нет ничего. Не очень интересно сейчас обсуждать вопрос о допустимости революций. Вряд ли что-то можно сказать новое. Аргументы «за» и «против» все известны, а дальше – каждый решает в зависимости от своего психического строя.

Кто ещё остался из этого «родительского» поколения?...
mbla: (Default)
И тридцати лет не прошло, только лишь двадцать пять, как мы с Бегемотом посмотрели «Night on Earth».
Как Васька говорил, «сказка в пути не отощала» – не оторваться. И Том Уэйтс продолжает в ушах звучать.
Добавляю в коротенький список важных для меня фильмов.

Удивительно он жизнеутверждающий. Такие бесхитростные незамысловатые истории. И такое через города и страны редкое ощущение сопричастности, нечужести, – да просто жизни человечества. Матиссовский танец, к которому под лестницу на третий этаж я в Эрмитаже в детстве всегда бежала.

И города у Джармуша такие живые – очевидные личности, с которыми вступаешь в отношения. В каждой из историй город – из главных действующих лиц.

Такой нежный взгляд на Землю из космоса – хоть пришельцам показывай!
mbla: (Default)
Я проезжаю каждый день по дороге на работу не клумбу даже – так, бордюрчик сквера – из диких цикламенов.
Ну, они в городе, конечно, никакие не дикие, – вполне ручные цикламены, но и не садовые – ведь садовые – большие важные, их в горшках продают, особенно под Рождество.

С дикими – вот ведь удивительно – я помню место первого знакомства и даже время – в сентябре 92-го в лесу возле озера Анси мы с ними повстречались.

Вообще-то там почти всюду лес резко поднимается по склонам вверх – не высокие ещё горы, –лесистые предгорья, увенчанные скальными вершинками. Но мы в тот день шли по плоскому – вдоль речки в деревеньку, где даже кафе не было, такая она маленькая.

Мы с Васькой привезли тогда родителей в пустой в честь сентября кемпинг.

Я только что потеряла работу, в те доинтернетные времена писала бесконечные письма на деревню дедушке в попытках её найти – стоял кризис начала девяностых, когда впервые не привыкшие к такому инженеры и менеджеры ощутили незащищённость – невозможное – потеря работы. В агентстве по безработице, где надо было отмечаться, я видела как-то совершенно растерянного человека с большим портфелем, в съезжающих на нос очках, который всё в толк не мог взять, зачем он тут, как такое с ним случиться могло.

Я тогда мечтала с тоской о любой работе, отчаянно завидуя всем, кому утром вставать по будильнику и на неё идти.
С полгода это длилось – пока, подобрав случайно в книжном магазине «Шекспир и компания» газетку с объявлениями, я не увидела рекламу заштатной бизнес-школы, горделиво именующей себя «European University of Paris». Там я нашла первую почасовку, – до того, как вернулась в Университет делать диссер, который так и не доделала потом, найдя работу на полную ставку в моей сегодняшней инженерной школе.

В сентябре 92-го моё безработное положение было ещё в начале первой фазы, и когда мы повезли родителей на озеро Анси, я была ещё ничего, надеялась ещё на бывшего шефа. Увы, он работал в сильно закрытой фирме, связанной с военными, и там требовалось гражданство, которого на тот момент ещё не было.

К маминой радости наши две палатки стояли на полянке под грецким орехом. Мама практически не знала юга, – ну, когда-то мы вместе побывали в Пицунде, мне тогда было три года, а папе, как работнику метрополитена раз в год  полагался бесплатный билет на себя и на семью. Так что орехи на траве были маме в диковинку.

Кроме орехов в нашем распоряжении было тёплое чистое озеро, – к особенно прекрасному купальному месту, где озеро казалось прозрачным как море, мы спускались по очень крутой и узкой тропинке, в конце которой надо было спрыгнуть, опершись о сосновый корень.

А ещё мы ездили в Шамони в гости к снежным горкам, слушали колокольчиковый звон, когда проходили мимо пастбищ, где на полянах лениво паслись бело-коричневые коровы с колокольчиками на шее, собирали чернику на склонах, –  голову поднимаешь, и вершины видны, ездили на ферму за молоком и домашним сыром… А Нюша не пропускала ни одной коровьей поилки, которые нам встречались часто – каменные корыта с проточной водой, лившейся из крана. Она из них пила, а потом купалась.

Вся эта ёмкая сентябрьская радость с запахом яблок под синим небом, с лебедями, которые клянчили хлеб, когда в кафе у канала в городке Анси мы ели мелкую зажаренную до хруста рыбку.

И вот шли мы по дорожке, – и под деревьями у её края впервые в жизни увидели дикие цикламены. Мы и не знали, что такие бывают.

Время тогда переводили на зимнее раньше, чем теперь, и в конце сентября, в последние наши в кемпинге дни по вечерам было уже темно.

Вторую осень подряд я взглядываю на бордюр из цикламенов из автобусного окна.

Вспоминаю ту симфонию Малера, которая в «Смерти в Венеции», – кажется, третья, – возврат темы, – маленькая девочка выбегает на солнечную поляну. Девочка, не дожившая до взрослости. Плывёт на Лидо корабль.

Темы и вариации, повторы… Больше я ни разу не была осенью в Анси, а летом дикие цикламены не цветут.
mbla: (Default)
Все нормальные люди этот фильм посмотрели в середине восьмидесятых, когда он вышел, ну, а вот мы с Бегемотом только сейчас.

На удивление не истеричный, не выбивающий слезу, – очень достойный фильм.

Я не знала, что это личная история Малля – во время войны он прожил год в католическом интернате, где прятали еврейских детей. С одним из еврейских мальчиков он учился в одном классе. По доносу в январе 44-го в интернат ворвалось гестапо – в последних корчах оккупации – до освобождения Парижа оставалось полгода. Директора и еврейских детей забрали, интернат распустили.

Во Франции еврейских детей прятали чаще всего либо в закрытых католических интернатах, либо в крестьянских домах. Распределяло их по семьям и по школам Сопротивление.

Серж Гэнзбур провёл войну в католическом интернате, дочки Ирен Немировски тоже. В итернат, где был Гэнзбур гестапо наведалось, и руководители интерната сумели отправить его в лес, где он прятался всю ночь.

Пару лет назад на France culture был цикл передач, посвящённый спасению детей во время войны, и страшно интересно было слушать тогдашних детей. Одна женщина рассказывала, как они с сестрой жили на хуторе у крестьянина, который был немного антисемитом, и как они вместе слушали в подполе Де Голлевское радио, и как после войны крестьянин хотел девочек удочерить, но у них нашлись родители.

В католических интернатах, как правило, еврейских детей из уважения к иудаизму не делали католиками, что меня всегда изумляло, – сильно увеличивает ведь возможность вычислить, кто есть кто. Вот и в фильме так.

Насколько я понимаю, вообще единственное, что в этом фильме выдумано – это как становятся постепенно ближайшими друзьями маленький мальчик Жюльен (Луи Малль) и еврейский мальчик, с которым он учится в одном классе.

В остальном, имена изменены, хотя и не все, а история подлинная.

У директора интерната, находившегося в городке Авон, окружённом лесом Фонтенбло, – настоящее имя – священник отец Жак, – в миру Люсьен Бюнель, член Сопротивления, – умер в Маутхаузене через неделю после освобождения, а трое еврейских детей погибли в Освенциме.

Малль очень долго не брался за этот фильм, где и сценарий его собственный... В интервью он неоднократно говорил, что всю жизнь его преследует ещё и то, что с этим мальчиком, который учился рядом, он особенно близко так и не познакомился.

Меня поразило, насколько, вроде бы, директор интерната не опасается доноса. Учителя, судя по всему, знают об этих еврейских детях, – ну, тут можно себе представить, что католический интернат – это такая семья. Дети – кто-то догадывается.

Но поразительна мне история доноса. Почему, увольняя за воровство малосимпатичного отчасти придурковатого парня, работающего на кухне, несмотря на его истерические крики, что ему некуда пойти, отцу Жаку не пришло в голову, что он может пойти в гестапо?

В этом фильме очень живая повседневность – уроки, которые иногда заканчиваются в бомбоубежище, и как на переменах мальчишки ходят на ходулях, дерутся, возятся...

Большая игра в лесу Фонтенбло, где команда зелёно-галстучных и другая, сине-галстучных, ищут сокровище. И как двое мальчишек встречают огромного кабана, который с громким хрюком выходит из кустов им навстречу.

И лица людей – детей и взрослых, когда они вместе смотрят фильм Чарли Чаплина...

***
Весь интернат, – учителя, дети со своим второпях собранным скарбом, стоят во дворе, когда уводят арестованных.

« Au revoir les enfants » – Малль говорил в интервью, что это и были последние слова отца Жака.

В ответ на – «Au revoir mon père » – сказанное хором.
mbla: (Default)
Несколько дней назад за ужином мы почему-то заговорили про японское кино, и Юлька сказала, что настоящий-то лучший японский режиссёр не Куросава, а Одзу, что Куросава – он отчасти как Михалков – в некоторой степени матрёшки для внешнего потребления. А лучший фильм Одзу – «Токийская история».

Вчера вечером мы втроём её посмотрели – я и Бегемот впервые.

Я, как известно, очень редко люблю кино, и список всерьёз необходимых мне фильмов – нууу, кажется, и десятка не найдётся.

И уж никак я не ожидала, что японский фильм 53-го года попадёт в этот коротенький списочек – туда, где «Амаркорд», «Последнее танго в Париже», «Профессия репортёр»…

И ни малейшего, такого обычного, когда смотришь того же Куросаву, ощущения, что про чужое, другое.

Со вчерашнего вечера кадры мелькают перед глазами – двое немолодых людей сидят на парапете набережной спиной к нам… железнодорожные рельсы уходят за горизонт… женщина у окна стоит, за спиной школьная доска, а она смотрит в окно на проходящий поезд… фабричные трубы…

И оператор очень интересно снимает – низко стоящей камерой – снизу вверх.
История? Немолодые родители приезжают в гости к детям в Токио из дальнего провинциального городка. Уезжают обратно к себе через десять дней, вскоре после возвращения домой у матери случается инсульт, дети едут из Токио к отцу и умирающей матери... Чеховская история – только Чехов, рассказывая её, был бы жёстче.

И Одзу удаётся как-то так медленно ненавязчиво разворачивать происходящее, что каким-то образом понимаешь кто есть кто – ещё до того, как диалоги это проясняют. Скажем, понимаешь, что одна из женщин – жена погибшего сына, до того, как узнаёшь, что один из сыновей погиб. Удивительно интуитивный фильм.
По чёрно-белой эстетике, по предельной актёрской естественности, конечно, перекликается с неореализмом.

Вроде бы, в СССР этого фильма не показывали. Почему?

И совершенно не мешает другая знаковая система – обязательность улыбки, скажем, читается чувством собственного достоинства…
mbla: (Default)
Надо сказать, что военный лётчик – эдакий хемингуэевский–ремарковский–экзюперишный герой ничуть не менее значителен и симпатичен, когда у него пятак и розовые уши.

Вот например, если б про такого героя рассказал нам Корней Иваныч!

Вот же удалому воробью ослы поют по нотам славу, а козлы метут дорогу бородой !

И даже разбойники из банды "Mamma mia" перевоспитались под влиянием воззвавшей к их совести замечательной девчонки, которая умеет строить самолёты и ничего не боится.

И от этого пересечения Хемингуэя с Чуковским – и рот до ушей расплывается, и благородному Свину вовсю желаешь победить всех недругов и счастья в личной жизни!

Но как же Миядзаки любит самолёты – пусть даже бумажные, как в «Унесённых призраками».
mbla: (Default)
Посмотрели мы с Бегемотом «Цену» по пьесе Артура Миллера – последний снятый в Союзе фильм Калика.

Хороший фильм. Наверно, не совсем самостоятельный – он очень стилистически похож на американское хорошее кино – на Элиа Казана, например.

Сначала я слегка остолбенела – ну да, «Цена», – пьеса, действие происходит в четырёх стенах, но тем не менее в фильме за окном настоящий Нью-Йорк, а иногда и уличные городские кадры мелькают.
Каким образом мог советский режиссёр снять Нью-Йорк в 69-ом году? И речь героев страшно удивляла – казалось, ну, быть не может, что фильм снят по-русски – вся стилистика речи американская. Потом сообразила – Нью-Йорк – наверняка кадры кинохроники, которую Калик вставил в фильм, а организация пространства, жесты, интонации – да, ведь это из «Трамвая Желание».

Показали «Цену» впервые в 89-ом. Википедия утверждает, что фильм положили на полку, потому что Калик уехал в Израиль, но я убеждена, что такого кино советскому человеку всяко бы не показали.

Там всего-то 4 роли: полицейский Виктор, его жена Эстер, его брат Уолтер и старый еврей по фамилии Соломон – оценщик мебели.

В СССР того времени слово «еврей» было, пожалуй, табу, его не произносили вслух, его не было в книгах, разве что у Бабеля. Вроде как что-то непристойное в этом слове было.

А оценщик Соломон – старик-еврей, когда-то приехавший в Америку из России, – с интонациями и повадками того типа, который сейчас почти повывелся. Я даже подумала, не из театра ли Михоэлса Калик взял старого актёра – кого-нибудь выжившего... Но нет – оказывается, Свердлин вполне известный советский актёр, и к Михоэлсу никакого отношения не имеет. В 69-ом году он умер, и «Цена» снята в 69-ом.

Ещё одна причина, по которой в СССР фильма бы не показали, – Миллер в том же самом 69-ом выпустил эссе о Советском Союзе – после того, как он его объехал в 67-ом. После этого эссе пьесы Миллера запретили в СССР. А уж когда в качестве председателя Пен-клуба Миллер начал подписывать письма в защиту диссидентов, он стал одним из важным врагов.
А в 68-ом «Цену» поставил Товстоногов (как только перевести Константин Симонов со своим сыном успели?).

Когда-то для меня театр был невероятно важен, это теперь я его совсем разлюбила, а в школе – из самого главного было. Мама, благодаря тому, что работала бухгалтером в Мариинке, раздобывала билеты. А в Москве, куда я вечно на каникулы ездила, мы билетики стреляли...

Главным театром был Товстоноговский БДТ, а главными спектаклями «Цена», «Генрих IV», «Традиционный сбор»...

Сколько ж мне было лет, когда я «Цену» видела, – 14, 15?

Гугл в помощь – и вот что я нашла в мемуарах Юрского:

«В 68-м первой постановкой БДТ после вхождения танков в Прагу была "Цена" Артура Миллера в переводе с английского Константина Симонова и его сына Алексея Симонова. Поставила спектакль Роза Сирота, Царствие ей Небесное. Играли мы вчетвером: Валентина Ковель (Ц.Н.!), Вадим Медведев (Ц.Н.!), Владислав Стржельчик (Ц.Н.!) и я. Спектакль был показан 1 октября и сразу запрещен. Миллер (председатель ПЕН-клуба) высказался по поводу вторжения наших войск в Чехословакию, и его имя сразу попало в черный список. Раз в две недели мы играли тайно - под видом просмотра, не продавая билетов. Зал был переполнен каждый раз. Товстоногов пытался воздействовать на вершителей судеб, но власти были непреклонны. Им говорили: это, поверьте, о простом американце, который сохранил честь среди торгашеского общества. А они отвечали: а это, видите ли, не имеет значения, фамилия врага Советского Союза - господина А. Миллера - на афише не появится.
Но тут включилась тяжелая артиллерия - влиятельный, дипломатичный, могущественный Константин Симонов. Весы начали колебаться. А мы всё играли тайно, раз в две недели, чтоб спектакль не умер. А публика все ходила. И слухи о спектакле волнами расходились по всему городу и далее - в столицу. Это, кстати, типичный пример того, как во времена социализма запрет заменял все виды рекламы. Это было посильнее нынешних зазывных телероликов и ярких журнальных обложек. Народ доверял властям, доверял полностью их вкусу. Народ знал: плохое, всякую муру не запретят. Если они запретили - значит, дело стоящее, значит, хорошее. Они не ошибаются.
Поэтому когда наконец появилась афиша и на 10 декабря была назначена премьера... О-о! В нашем огромном зале кого только не было!....»


Я с детства не пересматривала «Цены» и никогда не читала её глазами... Но помнила. Только, оказывается, не всё. Даже отчасти на себя примеряла – в минуты, когда гложут разные вины, – свой отъезд примеряла к уходу Уолтера от родителей...

Но я напрочь забыла про неоднозначность – про то, что жертва Виктора формально оказывается, вроде бы, бессмысленной, и отец, с которым он остаётся и из-за этого не получает образования, его обманул – хоть и разорился он в великую депрессию, но не до нуля, какие-то деньги у него были...

Я помнила только, что один из братьев остался с родителями (даже не помнила, что мама умерла), а другой построил собственную жизнь...

Мне кажется, что в постановке БДТ неоднозначность была проглочена, и соответственно спектакль всё же получился чёрно-белым, а фильм – нет.

Вообще наверно, Товстоногов и его театр часто бывали довольно резко чёрно-белыми, почти назидательными... С Васькой бы сейчас об этом поговорить...
mbla: (Default)
Неуменье зверей и птиц разговаривать – страннейшее дело. Вот стояла у окна, по лени не сварив себе кофе, пила из слегка облезшего зелёного стакана – подарок дедушки Мороза на Новый год всем нам – каждому по весёлому стеклянному стакану – молоко с фермы, от знакомых чёрно-белых коровок, а за окном сочился дождик.

Напротив на крыше одиннадцатиэтажного дома, сродни нашему, на самом краю сидела задумчивая одинокая сорока, а голуби облепили провода-тросы, конусом идущие вверх и сходящиеся на вертикальной палке – что за провода, хрен знает. Сначала сорока глядела с крыши на улицу – что там видела с такой высоты? Потом повернулась, и вприпрыжку отправилась к проводам с голубями – те почему–то, зашуршав крыльями, улетели. А сорока уселась на антенну–тарелку.

Тут я допила молоко–коломо и подумала, что, пожалуй, надо на работу идти – конечно, можно отменить лекцию, обвинив в этом неговорящую сороку, но не стоит.

Наверно, всё дело в том, что вчера Грин с Анькой затащили меня и Бегемота к себе на их гигантском экране смотреть «Назад в будущее», – фильм, снятый в 1985–ом, а попадают там герои сначала в ноябрь 1955-го, а потом во вчера, в 21 октября 2015-го.

Удовольствие я получила – очень было весело. А Васька, всю жизнь любивший ковбойские пиф–паф, получил бы ещё большее.

В 1955–ый попасть было интересней, чем в 2015-ый, – в 1955-ом мальчишка-попаданец рассказывает разным людям всяческие небылицы – например, что актёр Рональд Рейган станет президентом США, а также подаёт идею чёрному мальчишке-поварёнку в какой–то забегаловке, что нет предела мечтаньям – можно и мэром стать, если очень захочется.

А вот 2015–ый наш определённо куда лучше увиденного из 1985–го – на порядки лучше, хоть и нет у нас намечтанных всеми флаеров, и ездить приходится по асфальту, а не летать по воздуху.

Но причём же тут сорока на крыше? Она–то летает – с переливчатым длинным хвостом красавица. Только почему-то ничего нам не рассказывает. А жаль.
mbla: (Default)
Наверно, ради некоторых документальных съёмок имеет смысл этот фильм посмотреть – прежде всего ради того, чтоб поглядеть на Якова Лернера – одного из главных организаторов процесса Бродского, на начальника управления КГБ Филиппа Бобкова – и Галича вспомнить:

Плохо спится палачам по ночам,
Вот и ходят палачи к палачам,
И радушно, не жалея харчей,
Угощают палачи палачей.

Впрочем, похоже, что этим старикам спится сладко, и уж во всяком случае совесть их поедом не ест.

Ну, может ещё стоит фильм ради нескольких необщеизвестных съёмок Бродского.

В остальном – вилкой по тарелке.

Самое печальное – это что журналисты, снявшие этот непотребно затянутый без вкуса, без ума, без такта фильм, Бродского неплохо знают и даже, пожалуй, любят.

А получилась помесь прославленного портрета с телезвездой. И даже стихи, которые иногда цитируются, не спасают.

Эти нестерпимые интонации, от которых никуда не деться – с ними теперь произносят закадровый текст в иностранных фильмах, с ними говорят по телевизору – эти интонации оскорбляют почти так же как и содержание передач.


Бродский, дом Бродского на Мортон стрит… Бродский – хипстер, Бродский –гламур.

Вытащены на свет не появлявшиеся раньше на телепублике женщины, с которыми у Бродского были романы. Милые женщины, но зачем их, красуясь, расспрашивают авторы фильма, красуясь, о чём?

Бродский – звезда. Немудрено, что улицу теперь назвали, или назовут.

«В России надо жить долго...» И тогда уж тебя после смерти по–настоящему присвоят. Хотя бы выкопать не могут при живой жене, как с Шаляпиным поступили...
mbla: (Default)
Мне понравилось куда больше, чем я ожидала. Сначала, пока смотришь, возникают всякие возражения, которые времени касаются – тут 61 год, полёт Гагарина. А портрет Хемингуэя на стене – это тогда, или на несколько лет позже? Окуджаву в компании поют под гитару – не рановато ли? И главное, – психологически герои из чуть-чуть более позднего времени – может, из 65-го, или даже 68-го? В 61-ом, кажется, было проще с верой в будущее – без надрыва.

Ну, так психологически и герои «Войны и мира» не из начала 19-го века, а скорей из толстовских времён.

Вряд ли Байконур, где бОльшая часть действия происходит, – это бараки в голой слякотной ранней весной степи. Наверно, там было всё огорожено, непроницаемо и побогаче...

Но довольно быстро соглашаешься, что реализм у Германа условный, фильм в значительной степени символический.
И постепенно входишь в его эстетику.

Фильм абсолютно чеховский. И чтоб уж сомнений не возникало в этом, обе героини, помогая друг другу вспомнить, наизусть шпарят последний монолог Сони – «Проживём длинный-длинный ряд дней, долгих вечеров; будем терпеливо сносить испытания, какие пошлёт нам судьба; будем трудиться для других...»

Ну да, главный герой, доктор Даня, работающий с будущими космонавтами, ведь и пытается решить для себя – стоит ли небо в алмазах потерянных по дороге жизней, – и увериться, что полёты в космосы и открывают это самое небо...

Совершенно нереалистические кадры в начале – при испытаниях с манекеном не раскрывается парашют – на земле лежит обгорелая измазанная красным кукла, сделанная так, что зритель на минуту думает, что это труп. И собака рядом воет – и почему-то на ней попонка, будто испачканная кровью.

И построено всё по-чеховски – ружьё стреляет, и не одно, – пожалуй, даже нарочито ружья стреляют.

В Москве в клинике по подготовке космонавтов приехавший с Байконура Даня катается за спиной у строгого немолодого доктора на тренировочном велосипеде. Вроде бы, доктор ничего не замечает,  Даня просто поддразнивает видящую это представление собственную жену. Только когда он заезжает за какую-то дверь, доктор её запирает.

А потом, накануне того дня, когда полетит Гагарин, Даня уезжает в степь на велосипеде. Всю ночь его ищут две любящие его женщины. И находят утром, но он уезжает от них. И дразня их, ездит на велосипеде вокруг сарая, – только неожиданно из-за сарая выезжает пустой велосипед. Даня гибнет от сердечного приступа. И взлетает ракета.

А перед тем, в середине фильма, под Москвой на даче «ненастоящий» сердечный приступ случается у даниного приятеля, и тот вламывается в комнату к Дане с женой ночью. Эти стреляющие ружья нарочиты – Герман снимает символический фильм!

И Окуджава вплетён в ткань почти демонстративно – Даня – бумажный солдат – но этой песни как раз не поют – вместо неё «надежда, я вернусь тогда, когда трубач отбой сыграет...» Погибшие в лагере родители Дани – отец грузин – это опять из Окуджавы – да и сам Даня вышел из окуджавской прозы...

Казах в степи у железной дороги – рельсов в пустоте – продаёт портрет Сталина – улыбающийся хищный портрет...

Эпилог фильма – нету неба в алмазах… Всё та же подмосковная дача, та же компания, но Даня умер десять лет назад, один из друзей покончил с собой, другой собирается эмигрировать. И только что погиб Гагарин – бессмысленно случайно... А вместо неба в алмазах тот Чехов, который в рассказе «Три года» – с жизнью, которую надо как-то жить – ещё три года, ещё тридцать три года...

И самым человеческим – две женщины, любящие Даню, – жена и девчонка из Байконура – дочка сосланной в Казахстан матери. После смерти Дани они остались вдвоём, вместе живут в Москве...

И ещё одно – пейзаж. Эта плоская степь с остатками снега сначала кажется воплощением невыносимого уродства, и эти рельсы в степи, и поезд среди необъятного ничего – испанское nada – ничто...

А потом вдруг этот пейзаж проникает под рёбра, захватывает, и когда Даня едет через степь на велосипеде – по воде – тающему снегу – не можешь оторваться...

И чувствуешь ветер, глядя, как катятся зелёные вагоны...
 
mbla: (Default)
Это второй фильм Миядзаки, который я посмотрела. На этот раз благодаря Носорогу.

История японского авиаконструктора – настолько реалистическая, что я тут же кинулась к википедии – и конечно, немедленно нашла героя, – Дзиро Хорикоси. И он очень похож в фильме на свою фотографию.

Мульпликационность даёт определённое отстранение, которого никак не могло бы быть в игровом фильме. Возникает ощущение, что смотришь книжку с картинками, подробными, как иллюстрации Доре.

Вот страшнейшее землетрясение 23-го года, после него пожар, в котором выгорело больше половины Токио – не документальные кадры с ранеными и убитыми, к которым мы привыкли, с кровавым месивом, – нет, дома складываются спичечными коробками, паровоз аккуратно сходит с рельс...

Отстранённость вместо погружения, взгляд через рамку.

Сильнейшая перекличка с «Волшебной горой». Там всё кончается началом первой мировой, тут – второй, а самой войны нет ни там, ни тут.

Жена Дзиро умирает от туберкулёза, но и смерти в фильме нет, – она уезжает умирать в горный санаторий, вот такой вот, как у Томаса Манна – убегает тайно...

Во всём этом тоже отстранение, рассказ, задуманный рассказом, а не соучастием зрителя. И только один кадр – кровь на палитре – обнажённо страшный, но и он по-японски красив!

Прямым отнесением к Томасу Манну появляется на минуту персонаж по имени Касторп, который в деревенской гостинице в горах подсаживается за столик к герою. И говорит – о надвигающемся ужасе – но словами не Ганса Касторпа, а, я тут согласна с Носорогом, – скорее Сеттембрини.

В начале тридцатых молодых японских конструкторов отправляют в командировку на авиационный завод в Германию – дат в фильме нет – но есть кадр – ночью, когда они возвращаются с завода, – по тёмной улице преследуют кого-то штурмовики.

Дзиро конструирует истребитель, а приятель его строит бомбардировщик. И искусство для искусства тут выявлено в полную силу – для них обоих в этих самолётах волшебная красота, – в техническом совершенстве, в элегантности косточки скумбрии, которую Дзиро в студенческой столовой вынул когда-то из собственной тарелки и увидел в ней изгиб будущего самолётного крыла.

Очень странное чувство – как в детстве, когда читая книжку, хотелось вмешаться,– ведь мы-то знаем, чем дело кончилось, а они нет, и хочется им из будущего крикнуть...

Лезу в википедию и узнаю, что Дзиро Хорикоси пережил войну и успел построить какие-то мирные самолёты...
mbla: (Default)
Все, конечно же, давным-давно видели этот фильм, он вышел в 94-ом. Последний фильм Луи Маля.

Французский кинорежиссёр снимает репетицию спектакля американского театрального режиссёра – причём, спектакль никогда не шёл для широкой публики.

Википедия утверждает, что три года подряд режиссёр Андре Грегори собирал актёров-добровольцев  на 42-ой стрит в помещении заброшенного театра со слегка подгрызенной крысами сценой,  и они играли в обычной одежде без декораций, – для собственного удовольствия, – не собираясь выпускать спектакля. Только иногда приглашали знакомых посмотреть. И всё это было задумано для того, чтоб лучше понять Чехова.

Ну а потом Андре Грегори и Луи Маль решили снять об этом фильм.

Начинается он на 42-ой стрит, с текущей по ней разномастой толпы… Дядя Ваня, Уоллес Шоун, прислонившись к стенке, стоит на углу и жуёт какой-то бутерброд, к нему подходит Грегори, откусывает у него кусок бутерброда, потом появляются каие-то грегоривские знакомые, среди них женщина, чей дедушка когда-то переводил Чехова на бенгали…

Все вместе идут на репетицию.

Этот фильм – лучший дядя Ваня, которого я видела. Не просто лучший, – единственный, имеющий для меня смысл.

Абсолютно адекватный Чехов по-английски.

Я из чеховских пьес вообще-то по-настоящему люблю только «Чайку», отчасти «Трёх сестёр»…

Дядя Ваня меня всегда раздражал... Высокопарные реплики Астрова про леса и про то, как счастливо будут жить люди через тысячу лет, малахольная Соня с её надеждой отдохнуть на том свете, да и сам дядя Ваня с его идиотским пистолетом, выскочившим незнамо откуда в последнюю минуту, – все они никогда не вызывали у меня ни малейшей симпатии.

Додинский спектакль лет шесть назад я смотрела со скукой и нелюбовью к пьесе.

Этот фильм, сделанный французом и американцами, перевернул моё отношение.

Дядю Ваню я буду теперь видеть вот этим невысоким лысым ёрничающим и беззащитным мужиком…

Да и ироничный красавец Астров, который всё пытается встроиться в какой-нибудь смысл – хоть лес, хоть медицина, и как заклинание повторяет «работать, работать»…

Эти американские интеллигенты сыграли русских интеллигентов так, что единственные русские актёры, приходящие мне в голову, которые вписались бы вот в это прочтение – ну, Евстигнеев – дядя Ваня, Астров  – может быть, Тихонов, такой, как в «Доживём до понедельника», Леонов – Вафля. Впрочем, пожалуй, Леонова и дядей Ваней могу увидеть.

Очень важно, что нет декораций, что одеты в джинсы с водолазками… Не отвлекает ничто.

Хочется сказать, не отвлекает от текста – но я ведь не люблю текст – тут что-то другое – они играют не текст, а подтекст, или даже точней – затекст.

И плевать делается на высокопарность – раздражающие  слова, а остаётся эта жизнь, которую надо как-то жить, это недовольство собой, эта нежность, это под пальцами уходящее время, дни и вечера, эта перед временем беззащитность, которая всех нас касается…
mbla: (Default)
Вчера посмотрели с Бегемотом.

Я не только не слышала про этот фильм 1952-го года, я даже имени режиссёра ухитрилась не знать.

А сейчас не опомниться. Мне кажется, смотреть просто обязательно.

Пересказывать не хочу. Можно сказать, что фильм – о любви, о смерти, о сострадании… Или, что он о детях и о войне…

Недаром он взял тогда все мыслимые премии…

Войдёт в мой удивительно короткий список важных мне фильмов…
mbla: (Default)
Про фильм

От этой книги не оторваться. Вот из тех случаев, когда с удовольствием предвкушаешь – залезу в автобус, устроюсь на моём любимом переднем сиденье (вот она прелесть посадки на кольце!), достану книжку – и опомнюсь хорошо если перед своей остановкой, помчусь к выходу, засовывая на ходу планшет в чехол и придерживая рюкзак подмышкой.

Олег Дорман делает фантастическое дело, и я вот только надеюсь, что кроме Лунгиной и Баршая, ещё кого-нибудь он разговорит.

Фильм, естественно, менее подробный, огромная часть книги осталась за кадром, но он очень многое добавляет – живой голос, облака над горами.

Тогдашняя жизнь совершенно живая, родная в этой книге... На концерты Баршая мы всегда ходили, когда он из Москвы приезжал – московский камерный оркестр под управлением Рудольфа Баршая – красными буквами на афишах. Филармония шестидесятых-семидесятых – то ли клуб посвящённых, то ли храм. Нельзя было нам туда ходить без туфель в мешочке, и одевались празднично – для мамы было важно. При том что бывали там раза два в неделю по самым дешёвым билетам – по входным – стоячие на хоры. Но вот абонемент тоже был – тогда сидели, щурясь на огромные переливчатые хрустальные люстры Большого зала, которые не казались бессмысленной роскошью, а были частью музыки... Многие слушали, закрыв глаза, или глядя через прищуренные веки на фейерверки света исторгавшиеся из этих безумнейших люстр. А бывали там люди в полном затрапезе, такие обычно ходили на все концерты и с ними всегда почтительно здоровались, обычно не зная, как их зовут. Музыка была напрямую связана с той душевной жизнью, где не было советской власти, партсобраний, политинформаций... Мама часто плакала на концертах – когда играли шестую Чайковского, Шостаковича...

Баршай невероятно интересно пишет о Шостаковиче – что нет на свете трагичней музыки, и что он в России недооценен... И о человеке, с которым дружил. И о том, как Шостакович, как зверь в капкане, сосуществовал с властью, и как он подписывал всякого рода письма, которые так любила советская власть, заставляя людей делаться соучастниками... Чтоб в «Правде» на первой странице советские деятели культуры достойно осудили израильских сионистов и американских империалистов, предателя Солженицына, и трутуту, и бумбумбум, и хрюхрюхрю. Шостакович говорил Баршаю, что он подписывает всё подряд, чтоб они видели, что подпись его ничего не стоит... И писал музыку – всё, что мог он и хотел сказать, было в музыке... Мне кажется, это тогда понимали. Никто Шостаковича не осуждал...

Баршай пишет о музыке так, что немедленно хочется услышать то, чего не знаешь, – вот десятую Малера, которую он сумел закончить, разбираясь в оставшейся после смерти Малера рукописи, с перечёркиваниями по десять раз, с неразборчивыми каракулями, с тем, что можно только расшифровывать... Или композитора Локшина, современника, ученика Шостаковича, которого не исполняли...

Ничего не смягчая Баршай описывает советскую действительность, – крепостное право (не только вопрос о поездке оркестра за границу решался на государственном уровне, и сопровождающий гбшник всегда был при исполнении, но и деньги заработанные отдавались почти целиком государству), цензуру... Это если речь идёт о брежневских временах... Но он ведь описывает и сталинские – детство, когда родители переезжали из города в город, стоило где-нибудь встретить знакомых по прежней жизни, – отец очень боялся, что посадят, как бывшего нэпмана... И постановление 49-го года о музыке, не только ж литературой великий кормчий интересовался, музыкой тоже... Про собрания образца 49-го года рассказывает – как предавали, втаптывали в грязь, иногда вчерашние ученики, или приятели... Шостакович от этой травли не опомнился, вот и подписывал что угодно – чтоб отстали, бросая подпись им в хари...

Описывает ту самую жизнь, которая закономерно подводила к отъезду разных нас, уехавших в третью волну – когда причину, наверно, можно единственным образом сформулировать – обрыдло, опротивело...

И одновременно он рассказывает про совершенно чудесную жизнь – с друзьями, с единомышленниками, с оркестром, который собирался по ночам в здании школы и репетировал, бесплатно, потому что все музыканты имели какую-то другую работу, но им хотелось играть в камерном оркестре, и начиная это дело, никто не знал, получится ли, разрешат ли этот оркестр, будет ли он выступать в филармонии. И вот репетировали по ночам, на чистом энтузиазме. Школьный сторож их запирал и отпирал только к утру, а музыканты, не занятые в последних частях, уходили домой через окно.

Ну и я опять о своём – мне кажется, что основное утерянное понимание – это о том, как могли сочетаться две жизни – крепостная унизительная подлая советская жизнь, делавшая тебя соучастником предательства обязательностью собраний, политинформаций, а тех, кому совсем не повезло, ещё и соучастниками голосований в осуждение сионистов-модеристов-империалистов-хуистов, хорошо если не конкретных людей... и жизнь весёлая, полная друзей-единомышленников, внутренне свободная, безденежная и плюющая на материальные блага... Чтоб это понимать, надо это испробовать... Бабушкина подруга, профессорша из герценовского, как-то мне сказала «вы будете поколением семидесятых»... И вот мне кажется, про двойственность той жизни поколение шестидесятых отлично понимает, семидесятых тоже, а поколение восьмидесятых уже не очень – гнусность советской жизни усилилась ещё по сравнению с семидесятыми, а увлекательность неподвластной им, тем, которые «чтоб они все сдохли», жизни в волшебном кругу как-то уменьшилась... Устали что ли все?

У Баршая очень точно описан отъезд, прощание навсегда, последний взгляд через стекло... А перед этим все унижения, через которые надо было пройти. Ещё замечательно пишет об отъезде Лев Лосев в «Меандре»...

И у того, и у другого потом длилась другая жизнь, и у того, и у другого важнейшее в жизни сделанное пришлось на неё – у Баршая – расшифровка Малера, у Лосева – лучшие стихи...

Собственно, армия нас таких, у кого самое главное в жизни случилось за границей, создано за границей, но в последнем взгляде через стекло было «когда войдёшь на родине в подъезд, я к берегу пологому причалю...»

И в фильме я глядела на облака над зелёной швейцарской горой, у Лосева читала об оленях, приходящих к заднему крыльцу дома в Нью-Хэмршире, и думала о своём тоже...

Музыкант по роду занятий – космополит, музыка и живопись не завязаны на язык, а музыка ещё и так прямо не завязана на виденное – самое космополитское из искусств – и всё равно, наверно, дом-лодка на якоре где-то возникает с особой связью с пейзажем, с воздухом... Вот у Баршая в деревне возле Базеля... И мне в фильме кажется очень важным – эти взгляды в окно – и опять облака и горы...
mbla: (Default)
Благодаря Машке, мы посмотрели очень странный словацкий фильм 95-го года – «Сад». Кажется, до него я не видела ни одного словацкого фильма и никогда не слышала про режиссёра Мартина Сулика.

Кабы не знала я, что фильм словацкий, решила бы, что он грузинский – ну да, поля тут посеверней, и сад яблоневый вместо виноградников, но стилистика, нежность, важность каждого движения ощущение остановленных минут – всё это грузинское.
И в совершенно грузинском духе повседневное волшебство. И даже овечка, которая забредает в спальню, чтоб позавтракать соломой из дырявого матраса.

Я была почти уверена, что фильм сделан по какой-то книжке, всё время казалось, что должна быть повесть – о человеке, уехавшем в деревню, в полуразвалившийся дедовский дом в саду, о чудесах, которые там с ним случаются, об его отце-портняжке, о чёрном коте по имени Барух, о семнадцатилетней колдунье, о дедовских дневниках, написанных зеркальным письмом, – оказалось, нет такой книги, просто сценарий. А очень жалко, что нет...

Сад по-словацки – заграда – отличное, по-моему, слово. Вообще же словацкий меня страшно удивил своей понятностью. Чешский-то совсем непонятный, а словацкий, пожалуй, даже понятней болгарского...

Надо будет и другие фильмы Мартина Сулика посмотреть.
mbla: (Default)
Огромное спасибо Норноре, – по его наводке в Фб мы с Бегемотом посмотрели фильм Олега Дормана «Нота» – о Рудольфе Баршае. Как когда-то дормановский фильм о Лунгиной, как лекции Лотмана, глядела неотрывно с ощущением, что можно и нужно будет смотреть ещё. Дорман делает фантастическое дело, и ему оно удаётся, – если б не его фильмы-разговоры, наша общая цивилизационная память была б бедней.

Лунгина удивительная – и переводчик она прекраснейший, и Баршай – чудесный музыкант, но мне кажется, тут главное не это. Я легко могу себе представить такого рода фильм с теми, от кого не осталось каких-то потрясающих произведений, и даже, что ещё занятней, вполне представляю людей, которые замечательное что-то сделали, а фильма такого про них не снять – тут какая-то крупность, значительность человеческая, встроенность в жизнь...

Вот про Вигдорову вполне бы представила подобный фильм, или попросту про нашу Нату, которая никаких произведений не создала, только в шахматы играла, и тоже не великий чемпион... И так жалко, что про них нет такого. И часто про тех, про кого есть и про кого такое можно снять, снято совсем-совсем не то... Вот Марью Синявскую снимали, но не так, не так...

Баршаю в этом фильме восемьдесят шесть лет, фильм снят очень незадолго до его смерти в 2010-ом. И он внешне, кроме глаз, очень тут стар, даже не по возрасту стар, я пока смотрела, думала, что ему лет девяносто. Ходит, приставляя ноги одну к другой. Стариковская голова, но глядит он совершенно живыми молодыми глазами, но руки, вроде бы старческие с виду, –движутся, живут, не оторвать глаз от этой их жизни, когда он объясняет, в чём суть дирижёрской работы,как надо и как не надо дирижировать. В очередной раз понимаешь бессмысленность слова старость...

И всё тут важно – гроза за окнами дома в швейцарской деревне, разговор о тучах, которые проливаются, придя с запада и наткнувшись на горы... И как гора за его окном похожа на гору, которая поднималась за кубанской станицей, где он жил до четырёх лет – в раю. И недописанное Бахом искусство фуги, и расшифровка последней десятой симфонии Малера, – нотной страницы с по десять раз перечёркнутыми нечитаемыми кусками, – и проникновение в замысел Малера, в только его тональность. И жена Баршая играет на органе под крышей... И как она его пледом укрывает, когда он на лужайке возле дома сидит – всё в строку, до слёз.
mbla: (Default)
Я не уверена, что фильм Урсуляка что-нибудь добавляет к Трифонову. Собственно, это вечный вопрос к экранизациям по-настоящему важных книг – зачем этот перевод в визуальность?

Вроде бы, если быть последовательным снобом, он и не нужен – текст говорит – ну, а если снобом не быть – для многих визуальное восприятие важней текстового.

Так или иначе, когда книгу любишь, первый вопрос к экранизации – адекватность и минимизация потерь.
Когда книга несущественна, всё иначе, текст делается не более чем намёткой, сценарием, где режиссёру – вольная воля. Таковы фильмы Германа. И поэтому у Тарковского я не люблю ни «Сталкера», ни «Соляриса». И Лем, и Стругацкие умней и многомерней.

Урсуляк адекватен.

С течением времени Трифонов кажется мне всё существенней. А «Долгое прощание» для меня – из самых любимых его романов
1952-ой год. Юность родителей, – я проживаю её всегда как собственную – найди десять отличий. Есть по крайней мере две книги о том времени, которые я полностью соотношу с собой – «Долгое прощание» и «Демобилизация».

Ну, декорации слегка изменились от 50-х к 70-ым, трамваи округлились, машин на улицах чуть побольше...

И власть из нависающего ужаса стала мерзкой погодой.

Но некий нерв жизни остался прежним.

Несколько дней назад я видела в ФБ у Сергея Кузнецова что-то вроде дискуссии, хотя дискуссией и не назовёшь, потому что участники друг с другом соглашались, о том, что люди, просто пережившие девяностые, – победители.

Я в разговор не вступила, но задумалась о том, что в принципе про очень многие времена, а в России, так почти про все можно сказать в каком-то смысле, что люди их пережившие – победители.

Я этого слова не выношу, вспоминаю советское – «в жизни всегда должно быть место подвигу». Но пожалуй, этот разговор заставил меня задуматься о том, что иногда связь времён – довольно прочная цепь, а иногда звенья рвутся, и Гамлета не находится.

У Трифонова и у Урсуляка – рассказ о горькой и счастливой повседневности – цитирует из Достоевского преуспевший Гриша Ребров через 18 лет после описанных событий : «Человеку для счастья нужно столько же счастья, сколько несчастья».
Я не исключаю, что человек сегодняшний, посмотрев этот фильм, не ощутит счастья сквозь слёзы.

Связь времён напружинилась, вибрирует...

В ответ на разговор о героизме переживших девяностые, у меня возникает немедленный вопрос – а пережившие сороковые-пятидесятые – они кто? Впрочем, вопрос риторический, и интересует меня по сути не он – интересно мне, можно ли сформулировать, чем выживали, каким местом ?

Я берусь рассуждать только об интеллигенции, и мне кажется, мой ответ будет – снобизмом. Можно, конечно, употребить другое, не несущее отрицательного смысла слово: способностью в голоде-холоде-коммуналке-опасности думать о другом, концентрироваться на вопросах музыки и литературы, или смысла жизни вообще. И осознанием ценности этой способности и чувством принадлежности к ордену.

У Лидии Яковлевны Гинзбург в «Записках блокадного человека», в описании выживания интеллигента в блокаду, суть сводится чему-то подобному – к некоторому абстрагированью от обстоятельств и связанной с этим абстрагированьем дистанции – герой, четвертьживой от голода и холода, проделывающий все необходимые для выживания повседневные манипуляции, ещё и смотрит на себя со стороны, изучает себя...

Выживать можно разным, в том числе и умными разговорами...

Вот и об этом тоже «Долгое прощание».

А на вопрос, «любите ли вы Трифонова так, как люблю его я?» – про Урсуляка очевидно – да-да-да.

Когда Ляля, благодаря Смолянову, делается успешна, у неё появляется шуба, и впервые ей становится тепло зимой, и она так и понимает – богатство – это когда зимой тепло – у Урсуляка это, естественно, не проговаривается – просто несколько раз возникают кадры, где она в шубе на снегу – и они говорящие...

И ещё в фильме есть детали, иногда вроде бы совсем проходные, прибежавшие из других Трифоновских книг.

Когда Ребров стоит на остановке, ждёт трамвая, и смотрит на одинокую овчарку, и она на него, и потом подходит трамвай, и овчарка, всех пропустив, запрыгивает последней – это из «Обмена», это с Дмитриевым случилось... Когда Ребров ночью Ляле рассказывает про отца –как он обещал маленькому мальчику вернуться на дачу к авиационному параду и не вернулся уже никогда – это из «Старика» – вставной кусок...

И мне кажется, ощущение времени и места – название последнего трифоновского романа – у Урсуляка предельно точное.

А «Времена не выбирают, в них живут и умирают...»
mbla: (Default)
Благодаря Юльке, Сашке и Илье я впервые посмотрела Миядзаки. Про девочку Тихиро.

И несколько дней не идут из головы рельсы по воде, поезд у низкой платформы, станция «Болотный тупик» и призраки пассажиров, ехавших в этом вагоне пятьдесят лет назад. Их саквояжи, и как качаются свисающие с потолка петли-держалки, – как в ленинградском трамвае времён моего детства.

Как когда-то не выходил из головы серенький норштейновский волчок, но может даже, ещё острей…

June 2017

S M T W T F S
    123
456 7 8 910
1112 1314 15 1617
181920 21 22 2324
252627282930 

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jun. 27th, 2017 07:09 pm
Powered by Dreamwidth Studios