mbla: (Default)


..........................................................................
Подробности долой!  Ведь всё, что облетело:

 Лепнина и года –  касается не нас,

 И лица с этих фоток, рваных, пожелтелых

 Давно совсем не те, не здесь и не сейчас...

 

 Понять попробуй сам,  что мысль крутя задаром,

 Ты просто совместить пытался с дымом дым...

 И что нелепость вся не в том, что стал ты старым

 А в том, что всё равно  остался молодым.


За несколько дней до отъезда на каникулы мы с Бегемотом и с Машкой посмотрели «Луной был полон сад».

 

Машка смотрела этот фильм второй раз. Зимой он совершенно случайно ей попался, и она нам его привезла. Конечно же, я слышала названия фильмов Мельникова, но не видела ни одного – только с киношных рекламных плакатов смутно помню какие-то словосочетания.

Уверена я, что это были обычные, может быть, неплохие советские фильмы.

А тут – полное попадание, когда возникает ощущение, что между автором и героями нет вполне естественного барьера.

Ну, и да, снято семидесятилетним человеком о семидесятилетних людях – само по себе не то чтоб удивительно – почему б не снимать фильмы о своём поколении, – но тут дело и не в поколении, и не в социальной составляющей российской жизни двухтысячного года – это всё хорошо убедительно снято, но – совершенно для этого фильма вторично.

Наверно, только на собственной шкуре, до слёз, можно понять, о чём же говорил старый Джолион, когда он писал Ирен, что ужас старости не в том, что стареешь, а в том, что остаёшься молодым. Ужас, или наоборот благо – конечно же, благо, как бы иначе и жить.

И этот бесконечно грустный фильм обострённо об этом – и вся жизнь между военным детдомом и двухтысячным годом, между послевоенным лагерем и двухтысячным годом – не укладывается в линейное прохождение времени, в опыт, в прошлое – и оказывается, что та девочка Вера, увезённая из блокадного Ленинграда, и эта женщина – собственно, и отличий-то между ними нет. Тот мальчик Алёша и этот потрёпанный мужик – а в чём разница?

Внезапно умирает парализованный старик, к которому каждый день приходит Вера – бывшая школьная учительница литературы, сиделка, – она приходит к старику и читает ему Фета – «Луной был полон сад»

Вера умирает внезапно, на скамейке во дворе возле собственного дома. Из Америки приезжает на похороны её сын – хороший заботливый интеллигентный сын, да и почти все в этом фильме хорошие…

Сын с отцом, с Вериным мужем, присаживаются возле огромного пустого накрытого стола, и вдруг отец, Верин муж, срывается и бежит через город, через холодный слегка облезлый Ленинград, к тому потрёпанному мужику, мальчику Алёше, который любит его жену, ту девочку Веру из военного детдома, – у этих двух истрёпанных мужиков больше общего, чем у отца с сыном – да просто потому, что у сына собственная жизнь, другая… Которую Вера не структурирует.

Актёры все изумительные, но Шарко… Я видела её в «Долгих проводах» у Киры Муратовой, и видела ещё молодой у Товстоногова в «Традиционном сборе», там она играла совершенно проходную роль – девчонку-кассиршу, работающую на Крайнем севере, которая один раз только и появляется – и говорит, что вот если б у неё было много денег, то ведь удалось бы ей найти мужика, она б его тогда купила – до мурашек она это говорит.

И тут Шарко – та самая девчонка из детдома, которой почему-то семьдесят лет.

mbla: (Default)

Всё-таки северные европейцы – норвежцы, шведы – не такие как все – перефразируя Скотта Фицжеральда.

Книжку эту мне дала Софи, я никогда не слышала ни про неё, ни про её автора, фамилию и имя которого я не берусь произнести. А меж тем вики утверждает, что это один из крупнейших писателей двадцатого века. Родился в 1897-ом, умер в 1970-ом. «Ледяной дворец» написан в 1963-ем.

Я сразу погрузилась в Гамсуна, в Юхана Боргена, в Бергмана. Ни Гамсуна, ни Боргена я не перечитывала с юности, когда я обоих очень любила. От Весааса то же самое ощущение сжатой пружины, кипящего под крышкой котла. Снаружи спокойно всё, взрыв такой неожиданностью оказывается. Северяне они все, такие северяне.

Многомесячная ледяная зима. Тьма.

Начинается история с того, как девочка одиннадцати лет по имени Сисс идёт по ледяной ноябрьской дороге в гости к однокласснице по имени Унн. Снег ещё не выпал, но озеро уже под твёрдым льдом, и в этом неподвижном ледяном мире время от времени слышны хлопки – это лёд звучит, схватываясь ещё сильней и прочней.

В переводе на французский дело происходит в деревне – но очевидным образом, норвежская деревня, - это разбросанные по лесу неподалёку друг от друга дома.

Две девочки – Сисс местная, а Унн после смерти матери переехала к одинокой немного нелюдимой тётке. Унн очень хорошо учится и при этом ни с кем не общается, отвергая все предложения дружить. Сисс – весёлая заводила, главарь девчонок, – заинтригована, но все её попытки вовлечь Унн в общие игры кончаются неудачей. И вдруг Унн всё-таки приглашает её  в гости.

А дальше – сплошные вопросительные знаки.

Что между девчонками возникает? Детская дружба, первый проблеск любви? Невнятная сексуальность, ощущаемая то ли как грех, то ли как игра?

В этот вечер, который девчонки проводят вместе, им неловко друг с другом. Вся инициатива идёт от Унн, но при этом – ничего не происходит... Унн зачем-то предложила Сисс раздеться догола, и Сисс радостно разделась, считая, что они будут голыми беситься. Но нет – Унн решает, что нужно тут же одеться. Потом Унн хочет поделиться с Сисс каким-то секретом, но в последнюю секунду не решается. Только говорит, что из-за этого секрета она не попадёт в рай.

Сисс неловко, она так хотела дружить, – и вот наконец она в гостях у Унн, но девчонки молчат, секрет не раскрыт, и Сисс остаётся только заторопиться домой.

Книжка постепенно захватывает, околдовывает ледяным молчанием...

На следующее утро Унн прогуливает школу, чтоб оттянуть встречу с Сисс, в которую она явно влюблена. И вместо школы уходит гулять – далеко вдоль озера, к огромному водопаду, про который рассказывают, что он заледенел.

Когда Унн до него доходит, видит этот гигантский ледяной дворец, – она зачарованная, как за дудочкой,  проникает внутрь, идёт из зала в зал.

Дворец Снежной королевы? Он затягивает её, как мальчика Кая. Она заблудилась в комнатах и залах, и заснула.

К концу дня становится известно, что Унн пропала. Вся деревня ищет её и не находит.

***

А Сисс даёт себе клятву ни с кем не дружить и ждать возвращения Унн.

И проходит зима. И к началу весны тётка Унн примиряется с тем, что Унн никогда не вернётся. Она навсегда уезжает из деревни в неизвестные дальние края, на прощанье освободив Сисс от её клятвы.

И наконец весенней ночью ледяной дворец обрушивается, стекает в озеро с громом и плеском...

***

Странность этой ледяной жизни захватывает, окружает, проникает под кожу, в ней замираешь, как мальчик Кай, складывающий слово «вечность».

Нет, не хотела бы я родиться в Норвегии... И ни в какой другой скандинавской стране...

mbla: (Default)
Это одна из лучших книг, прочитанных мной за последнее время, и определённо лучшая прочитанная по-русски.

Она написана по-украински, но читая, забываешь, что это перевод.

Я отношусь к тем носителям русского, которые украинского практически не понимают, у меня нет даже минимального запаса слов.

Насколько я знаю, грамматика русского совпадает с грамматикой украинского, и может быть, поэтому при чтении Жадана по-русски кажется, что структура фраз в оригинале такой и была.

Я не живу в России 38 лет, и для меня книга «Ворошиловград» – столько же русская, сколь украинская, – это книга, написанная на обломках империи. Той самой, откуда я родом.


Она растёт из советского детства, из общего прошлого. И знаки этого прошлого разбросаны по книге – территория бывшего пионерского лагеря, где герои прячутся от дождя, открытки с памятниками Ворошиловграда, – красивые открытки с цветами отосланы мальчику из Дрездена, с которым в пионерском детстве переписывалась одна из героинь, а открытки с памятниками остались у неё.

Недаром книга называется «Ворошиловград», – исчезнувшим давным-давно с карт названием города Луганска.

И ещё – это проза поэта – собственно, в некотором смысле поэма. И это – античернуха. Скажи мне кто-нибудь, что может быть нежной и красочной книга, где в центре формального сюжета мафиозные разборки, не поверила бы.

А ещё «Ворошиловград» сильно перекликается с Кортасаром, с Маркесом, с латиноамериканской литературой, где часто сны переплетаются с реальностью, и не всегда ясно, где точка перехода.

И не выспренной, а прожитой оказывается прямолинейная мораль этой книжки: «дело в ответственности в благодарности» – люби тех, кто рядом, спасай их, и они тебя тоже спасут – и это относится к людям не больше и не меньше, чем к овчарке по имени Пахмутова – делай что должно, и будь что будет.

И хочется перечитывать, читать эту книгу – может быть, не от начала к концу, а задом наперёд – читать про реку, про степную жару, про прохладную осень, про город, про холмы, про бесконечную трассу, про не-предательство.
mbla: (Default)
Второй день подряд по дороге с Таней в лес я прохожу мимо тополя, где в развилке веток укоренился жёлтый в чёрных ромбах мяч.

Очень высоко, даже непонятно, как же он туда долетел – небось, закинули с детской площадки рядом, – но каким мощным ударом.

Бадминтонные воланы со свистом залетали на сосны, оттуда их сбивали волейбольными мячами, или палками. Палки тоже часто застревали в ветках, мячи редко.

Вечернее дачное – свист воланов, хлопанье мячей, шуршанье велосипедных шин. И звон вилок во время ужина на террасе.

В Венеции, где в ушах тишина отсутствия машин, звенят по вечерам вилки.

«Дмитриеву запомнилось, как быстро и легко сочинял отец смешные истории – шли вечером на огород поливать огурцы и увидели, как Марья Петровна, тетка одного красного партизана, пытается сбить с сосны мячик своего внука Петьки. Сначала бросила палку, палка застряла на сосне, тогда стала кидать туфлю, туфля тоже застряла. Пока дошли до огорода, отец рассказал Дмитриеву уморительную сказку о том, как Марья Петровна забросила на сосну вторую туфлю, потом кофту, пояс, юбку, все это висело на сосне, а Марья Петровна голая сидела внизу, потом прибежал дядя Матвей, тоже стал кидать ботинки, штаны. А через несколько дней отец приехал из города и привез журнал, где был напечатан рассказ "Мячик".»

А с жёлтым мячиком, похоже, что владельцы распрощались. И через каких-нибудь полтора месяца зазеленеет вокруг него тополь. Жалко, велик он, чтоб сорокам в мяч играть.

***
Отпустило, потеплело, но лёд на пруду не растаял ещё. Тонкий слой воды на льду.

И птицы тут как тут. Чайки, утки. Сгрудились в углу, где вода, как на полу, разлита. И цапля торжественная по льду вышагивает, будто так и надо – не по воде и не посуху – по льду.

«На льду тончайший слой воды,
И окна кинулись в пруды,
И зажелтели подо мной
Семиэтажной глубиной,
Как будто в землю город врос,
Зеркально симметричный нам,
И конькобежец – как Христос –
По окнам, крышам, фонарям...»

1965
mbla: (Default)
Предыдушее

Про Вознесенского, про премию "Триумф", про Эрнста Неизвестного, про девяностые...

Васька всегда хорошо относился к Вознесенскому.

Как оно обычно бывает, – когда кого-то не любишь, всё ему в строку ставишь, а когда к кому-нибудь хорошо относишься, то прощаешь такое, за что другим, не любимым с отдельным не, готов в штаны с рычаньем вцепиться.

И Васька, который искал, где проявляли конформизм и соглашательство с советской властью многие достойные, но совершенно ему чужие люди, легко прощал Вознесенскому и Ленина, которого необходимо поскорей убрать с денег, чтоб не пачкали Ленина торгашеские руки, и многое другое.

И что Вознесенский самовлюблённый, и что он неумный, и что задрав штаны бежит за комсомолом – легко прощал – отчасти за стихи, а отчасти за то, что из приезжавших во Францию в семидесятые годы литераторов двое не боялись встречаться с одиозным эмигрантом Бетаки, – Вознесенский и Окуджава.

Встречались они обычно в кафе. Васька очень любил людей из Союза, потом из России, устрицами кормить. Что же придумать более парижское, чем сидеть зимой под газовой (нынче электрические почти всюду) обогревалкой, попивать холодное белое вино и устриц есть, вдыхая их острый запах моря.

***
В середине девяностых в выставочном зале Пьера Кардена, с которым Вознесенский был дружен, у него была выставка. Он, естественно, по этому случаю приехал, и нас на выставку позвал.

Мы пришли немножко раньше и лениво бродили среди экспонатов, которые Вознесенский называл «видеомами».
У входа висела уже виденная мной за пару лет до того хрень, – круг, а по окружности написано матьматьмать, или соответственно, тьматьматьма – кому как угодно.

Была ещё конструкция, которая производила что-то вроде пулемётной очереди, и на белой плите, перед ней стоящей, красными буквами вспыхивало «Гумилёв-Гумилёв-Гумилёв».

И ещё одно к тому времени вполне известное произведение, – стилизованная чайка с распахнутыми крыльями, и написано: «чайка – плавки Бога».

Ходили мы и с тоской думали, что же мы ему скажем. И в сотый раз обсуждали – ну, как же это бывает, что так талантлив такой неумный человек, вспоминали хоть «осень в Сигулде», хоть «Римские праздники», – да, сплошь целиком когда-то любимые книжки «Ахиллесово сердце» и «Треугольную грушу».

Кстати, и сейчас, если вдруг я возьму с полки и открою какой-нибудь из этих сборников, чего не делала лет десять, – опять захлебнусь стихами.
Read more... )
mbla: (Default)
По наводке Ишмаэля и Луки я с опозданием на тридцать лет прочитала ещё одну книжку Ирвинга.
Недостатки у неё, в общем, те же, что в «A prayer for Owen Meany». Она слишком многословная. Впечатление, что Ирвингу было никак не поставить точку.

Тем не менее, читала я её почти всё время с интересом.

Может быть, было бы лучше, если б книга делилась отчётливо на две части – том первый и том второй. Ведь это же толстенный роман, с половину «Саги». А деление той же «Саги» на тома не произвольно – и даёт законченность отдельным частям, которые могут восприниматься, как цельные книги.

Скажем, самый, на мой взгляд, прекрасный кусок – про то, как юный Гарп живёт с матерью в Вене – начало писательства, отношения с проститутками, пятидесятые годы, тень прошедшей войны – эта часть такая живая и подлинная, что пока её читаешь, Ирвинг кажется больше, чем он есть...

И сюда же матрёшкой входит первая книжка Гарпа. Эта повесть в романе вполне завершает готовую книгу, в которой рождение и детство Гарпа оказываются заставкой.

Но на самом деле, всё это вместе меньше трети романа.

Американская часть – собственно, жизнь взрослого Гарпа, – мне сначала показалась затянутой. Потом в неё я тоже вчиталась. Но всё-таки предпочла бы, чтоб первая часть была отдельным томом.

Вообще же в целом «The world according to Garp» обладает крайне важным свойством настоящего романа – читая, вписываешься в жизнь людей, о которых Ирвинг рассказывает, и книга становится и о тебе тоже, и о твоём...

С любимыми романами ведь всегда возникает симбиоз – их проживаешь.

Я читала очень подробную прозу, медленную, срасталась, узнавала в фобиях Гарпа свои собственные, в его постоянном страхе за близких свой собственный страх, – и вдруг, когда ничего плохого не ждёшь, ужас происходит.

Сначала один. Потом другой, третий – с небольшими перерывами.

И задумываешься – а не многовато ли ада на одну жизнь?

А продолжая дальше – осознаёшь, что в мире Гарпа отчётливый перебор насилия.

Следующий вопрос, который у меня возник, – а нету ли в американском психологическом мире много больше, чем в других мирах, подспудного насилия, угрозы, страха насилия?

Автокатастрофы, изнасилования, убийства...

Как американский страх леса – лес, это – чужое и опасное, глядящее в окна.

Так и повседневность – чужое и страшное дышит рядом – мир Гарпа естественно включает страх перед всем, что за собственными пределами. Безглазое чудовище колышется.

***
У Ирвинга, к счастью, нету этой черты современного типического взгляда, в котором мужик – потенциальный насильник, а женщина – потенциальная жертва, взгляда, из-за которого мне так неприятен нынешний феминизм. У Ирвинга – насильники обоих полов. Убивает Гарпа оголтелая феминистка, после того, как другой оголтелой феминистке, с этой вовсе незнакомой, чудом не удаётся его убить...

От того, что насилие совсем рядом, непрерывно присутствует, оно банализуется – убийца Гарпа после психиатрического лечения выходит из клиники, сходится с кем-то, детей рожает, – ну, убила, ну, вроде как, – бывает.

Кстати, ещё любопытно – типическое по нынешним временам обличение общества, – что дескать, оно (общество) всегда жертву-женщину обвиняет в том, что та сама виновата, рокируется в истории с Гарпом – окружающие Гарпа люди предостерегают его, что не надо залупаться.

И Гарп, жертва-мужик, оказывается сам-виноватый... Его убивает женщина из секты, против которой Гарп выступил...

Мне давно уже кажется, что на глубинном подсознательном уровне у человека, воспитанного в постпуританской культуре, психологически секс связывается с насилием, – от этого происходит очень много бед – с двух сторон – с одной оказывается, что насилия (не обязательно сексуального, просто насилия) в постпуританском обществе больше, а с другой – от страха перед насилием, от поисков насильника в себе, постпуритане ищут его там, где его вовсе нет...

***
И ещё, конечно, «The world according to Garp» – книга о писательстве. И матрёшечная структура очень хорошо тут проработана. Джон Ирвинг пишет книгу о мире по Гарпу, Гарп в свою очередь пишет книгу о мире по Бенсенхейверу, который, правда не писатель, а бывший полицейский.

Мать Гарпа написала книгу о собственной жизни, и эта книга оказалась столпом феминизма, при том, что мать Гарпа – не феминистка, и книгу она написала о неверности стереотипов, и о свободе жить так как хочется. Но стереотипы, о которых она, это отнюдь не стереотипическая недооценка обществом женских способностей, а стереотипическая оценка обществом желаний и целей людей.

И не стала ли бы следующая книга Гарпа, если б его не убили, книгой об Ирвинге?
mbla: (Default)
В субботу мы с Машкой нога за ногу брели по плавно темнеющему предвечернему городу.

Зимняя ранняя ночь ещё не наступила... Кое-где уже продавали ёлки, и проходя мимо цветочных магазинов, мы погружались в еловый дух, в запах лапника, который подстилали когда-то под брезентовую палатку, в запах праздника, с детства обещающего – светящееся окно в игрушечном домике.

Мы шли по улице «Ищи полдень», не в её части, близкой к Сен-Жермену, тысячу раз прохоженной, а ушли за Кентавра, туда, к Монпарнасу, и вдруг неподалёку от Распая оказались на площади, где, похоже, что я не бывала – посредине сквер, а там стоит бронзовый человек в пиджаке, худой, лысый, печальный – в землю врос.

Рядом с ним две стеллы бронзовых с него ростом, исписанных сверху донизу, и повёрнутых друг к другу так, что образуют книгу.

Что написано, мы в густеющей тьме прочесть не смогли. Но перейдя из сквера на тротуар у домов, узнали, что находимся на площади Альфонса Девиля.

Дома я стала искать в гугле, кто же это такой. Я узнала, что оный Альфонс Девиль был адвокатом и журналистом, и политическим деятелем, что родился он в середине 19-го века и прожил до начала тридцатых двадцатого. И портрет его в гугле есть – толстый жовиальный усатый месьё. Нет, не тот печальный лысый человек, вросший в землю.

Тогда я ввела в поисковую строфу «памятник на площади Альфонса Девиля».

И узнала, что это – Франсуа Мориак работы Хаима Керна, и открыли его к двадцатой годовщине смерти Мориака в 1990-ом.
А на стеллах названия мориаковских книг без имени автора. И нигде не сказано, кто это стоит без куртки в такой холод.
Ещё прочитала, что Миттеран, оказывается, большой любитель Мориака, радовался этому памятнику, который в его президентство поставили.

И вот странно – или может быть, не странно – поглядев на бронзового – у меня возникло желание толком прочесть Мориака. Я читала его давно и очень мало.

А тут захотелось познакомиться с этим грустным человеком...

Наверно, того Хаим Керн и добивался. Он, оказывается, перед тем, как взяться за памятник, не только Мориака перечёл, но и о нём стал читать, – сросся, видимо, с Мориаком, как я с Сильвией Плат, когда мы с Васькой её книгу для литпамятников готовили.

Жалко, что только сейчас я туда забрела, – в нашей с Васькой парижской книжке есть улица «Ищи полдень», и жалко мне, что этот бронзовый Мориак туда не попал.
mbla: (Default)
В этом году столетие Миттерана, и по этому поводу историк Jean-Noël Jeanneney уговорил Anne Pingeot, женщину, с которой Миттеран был вместе много лет, опубликовать его письма к ней и его дневники, написанные для неё.

Она перепечатала письма и дневники, снабдила их комментариями, иногда очень трогающими проникновением в тот тесный круг жизни, где собственный язык. Вот например, миттеранская машина в этом языке именуется домашней тапочкой.

Получилась книга в 1200 страниц.

А на France culture только что неделю по вечерам передавали беседы Jean-Noël Jeanneney с Anne Pingeot.
Сначала меня просто привлёк её голос, живой естественный низкий голос, как будто не на публику совсем она разговаривает, а дома, за столом.

Я её услышала утром по дороге на работу – несколько минут, выдержку из вечерней с ней передачи.

Вечером я радио не слушаю, но голос меня задел, и я потом нашла все эти передачи в сети и подряд послушала.

Мне было не оторваться.

Миттеран когда-то меня порадовал ответом приставучему журналисту. Он выходил из ресторана с молодой женщиной, и настырный журналист подскочил у нему с вопросом: «это у Вас внебрачная дочка?». Миттеран ответил: «Да, ну и что?»
Я так живо представляю, как он смерил журналистика взглядом, поставил на место.

Anne Pingeot – мать этой дочки. Девочка давно выросла и преподаёт литературу на младших курсах университета Сен-Дени под Парижем.

С шестидесятых годов Миттеран жил на два дома – с Анн и со своей официальной женой Даниэль, с которой они познакомились в Сопротивлении. Даниэль сопровождала Миттерана на поезде в Бургундию, куда ему срочно надо было перебазироваться из Парижа, и ему её выдали в сопровождающие, чтоб в дороге они изображали влюблённую пару и не вызвали бы никаких подозрений у гестапо.

До места Франсуа с Даниэль добрались благополучно, ну, а потом и поженились. Даниэль Миттеран после войны стала заметной общественной левой деятельницей.

А с Анн у Миттерана разница в возрасте в 25 лет. Они познакомились, когда Анн было 14, в доме её родителей. Она из католической буржуазной провинциальной семьи, папа – владелец фабрики.

Интересно всё – живое время, шестидесятые, сексуальная, и не только сексуальная революция – девочка из провинции переезжает в Париж, стремится к независимости, учится, снимает квартиру, подрабатывает. Влюблённая девочка. И Миттеран в роли Пигмалеона её формирует, и как они проводят время, как в кафе она готовится к экзаменам, а он пишет, работает...

Она стала историком искусства, заведовала в Орсэ отделом скульптуры. И очень интересно слушать про то, как было решено создать музей в бывшем здании вокзала.

Скульптура оказалась при входе в огромном зале, потому что она может занимать помещения, не годящиеся для живописи.
Они много говорили о современной архитектуре, обоих очень увлекавшей, и Миттерану, ещё не ставшему президентом, очень хотелось оставить след в Париже.

Ну что – он построил разное – про библиотеку пользователи хорошего говорят мало, а вот пирамида-вход в Лувр, по-моему, замечательная, и по удобству, и просто – такое весёлое вторжение в классический Париж.

Задолго до рождения их дочки Анн решилась уйти от Миттерана, выйти замуж за приличного выпускника политехнической школы, жить той накатанной жизнью, которая собственно её по происхождению скорей всего и ожидала.

А Миттеран уехал в Индию, и его оттуда ей письма уничтожили её решимость. Он путешествовал по Индии вместе с французским врачом, объезжавшим деревни, чтоб лечить жителей, в том числе, от проказы.

Анн много ездила с Миттераном на встречи с избирателями по деревенской Франции, когда он был провинциальным депутатом. И такая возникает живая из её рассказа провинциальная жизнь семидесятых.

И ещё в этих передачах читали куски из писем. Большой кусок из одного из индийских писем. И несколько кусков из писем со стихами, – Миттеранскими стихами, обращёнными к Анн, цитатами из классической французской поэзии... Куски из писем с общефилософскими рассуждениями, с цитатами из Паскаля...

Кусок из письма о том, как он посещал Альенде, и как познакомился с Фиделем.

Анн рассказывала про мужика, любимого женщинами и любящего женщин, про его ревность, про свою ревность.

Про то, как он каждый вечер приезжал к дочке, как читал ей...

Говорила о том, что согласиться на то, чтоб она родила ребёнка был, может быть, самый неэгоистический поступок в жизни Миттерана, и поступок, который принёс ему больше всего счастья.

Последние годы жизни Миттерана они с Анн прожили почти всё время вместе. А в последние месяцы его жизни, когда он умирал, она по ночам, чтоб журналисты не увязывались, гуляла с его собакой по Парижу.

Когда Миттерана выбирали на второй срок, я ещё не была французской гражданкой, но уже жила в Париже, и очень хорошо помню ощущение праздника на улице после его победы.
Так удивительно, что в центре этого живейшего рассказа о времени, о людях, о совместности – не писатель, не философ, а успешный политический деятель...
mbla: (Default)
Я успела до отъезда море сходить на выставку «Импрессионисты в Нормандии».

Ничего особенно нового для меня там не было – в общем, все работы были ожиданными что ли. Моне – любимый из любимых, и много разных хороших художников.

Я только не знала, что в Нормандию во второй половине девятнадцатого века ездили ещё и англичане, например Тёрнер.

Нормандия – близко, а скажем, Лазурный берег, ещё почти нигде не открытый тогда ни художниками, ни нарядной небедной публикой, – рыбацкий виноградный Лазурный берег далеко – сколько там в вагончике чухать под паровозные свистки.

Близко – далеко подразумевает откуда, но, конечно же, в такой парижецентристской стране, как Франция, откуда – само собой разумеется.

Когда входишь в зал, и там среди всяких разных висит Моне, – идёшь, как за дудочкой, сразу к нему, – не изображение, не сценка – суть, смысл. И у сидящей в шезлонге на пляже женщины ветер треплет зонтик.

Кроме картин, там были фотографии девятнадцатого века, и даже показывали отснятое на рубеже веков кино, – и поразило меня не общеизвестное смешное – например, как дамы и господа, заходят в воду в полосатых костюмчиках, а то, что немало мужиков, судя по съёмкам, отлично плавали.

И одна висела фотография – в море стоит телега, а с неё прыгают в воду, при этом дамы по сходням с берега могут на неё заходят и любуются прыгунами. Мужики стоят в очереди, чтоб прыгать, а в пояснении на стене сообщают, что первый, уже изготовившийся, – Мопассан.

Молодой Мопассан в Нормандии, – до того, как он завёл яхту «Милый друг» и стал на ней курсировать по Средиземному морю…

Лет за восемьдесят до того, как Бунин написал рассказ «Бернар», который почти весь – цитата из Мопассана:

«Дней моих на земле осталось уже мало.
И вот вспоминается мне то, что когда-то было записано мною о Бернаре в Приморских Альпах, в близком соседстве с Антибами.
- Я крепко спал, когда Бернар швырнул горсть песку в мое окно...
Так начинается "На воде" Мопассана, так будил его Бернар перед выходом "Бель Ами" из Антибского порта 6 апреля 1888 года.
- Я открыл окно, и в лицо, в грудь, в душу мне пахнул очаровательный холодок ночи. Прозрачная синева неба трепетала живым блеском звезд...
- Хорошая погода, сударь.
- А ветер?
- С берега, сударь.
Через полчаса они уже в море.
- Горизонт бледнел, и вдали, за бухтой Ангелов, виднелись огни Ниццы, а еще дальше - вращающийся маяк Вильфранша... С гор, еще невидимых, - только чувствовалось, что они покрыты снегом, - доносилось иногда сухое и холодное дыхание...
- Как только мы вышли из порта, яхта ожила, повеселела, ускорила ход, заплясала на легкой и мелкой зыби. Наступал день, звезды гасли... В далеком небе, над Ниццей, уже зажигались каким-то особенным розовым огнем снежные хребты Верхних Альп...
Я передал руль Бернару, чтобы любоваться восходом солнца. Крепнущий бриз гнал нас по трепетной волне, я слышал далекий колокол, - где-то звонили, звучал Angelus... Как люблю я этот легкий и свежий утренний час, когда люди еще спят, а земля уже пробуждается! Вдыхаешь, пьешь, видишь рождающуюся телесную жизнь мира, - жизнь, тайна которой есть наше вечное и великое мучение...
- Бернар худ, ловок, необыкновенно привержен чистоте и порядку, заботлив и бдителен. Это чистосердечный, верный человек и превосходный моряк...
Так говорил о Бернаре Мопассан. А сам Бернар сказал про себя следующее:
- Думаю, что я был хороший моряк. Je crois bien que j'etais un bon marin.
Он сказал это, умирая, - это были его последние слова на смертном одре в тех самых Антибах, откуда он выходил на "Бель Ами" 6 апреля 1888 года.
………………………………………………………………………»


«в Приморских Альпах, в близком соседстве с Антибами.» – в Грассе – в городке, где видно море от балюстрады, ограничивающей площадь-балкон на склоне холма.

Мне захотелось почитать Мопассановский текст по-французски, и добрый Гугл привёл меня к книжке с картинками в одной из электронных библиотек.

Дневник Мопассана 1888-го года.

«Ce journal ne contient aucune histoire et aucune aventure intéressantes. Ayant fait, au printemps dernier, une petite croisière sur les côtes de la Méditerranée, je me suis amusé à écrire chaque jour ce que j’ai vu et ce que j’ai pensé.
En somme, j’ai vu de l’eau, du soleil, des nuages et des roches — je ne puis raconter autre chose — et j’ai pensé simplement, comme on pense quand le flot vous berce, vous engourdit et vous promène.
…….»


У Пастернака всегда терпеть не могла, просто читать было неловко

«Быть знаменитым некрасиво.
Не это подымает ввысь.
Не надо заводить архива,
Над рукописями трястись.
….»


Васька злобно цитировал «рукопИсями»

А тут вдруг, глядя в разноцветную зелень сада, вспомнив телегу в воде и ныряльщиков на ней, перечитав Бунина и предвкушая, как сегодня прочту Мопассана да ещё и картинки погляжу, вдруг всплыло «Привлечь к себе любовь пространства,» – не так-то Пастернак прост и в этом автологическом стихе…


Наше густо-населённое пространство перекликается на разные голоса…

Как бы мы с Васькой об этом поговорили… В саду возле оливы…
mbla: (Default)
Рыба, какая же большая рыба, – хвост синий и плавники синим отливают. Она меня увела на середину моря – гналась я за ней, гналась – над морскими лесами и скалистыми горами, где в расщелинах ярко-красные морские звёзды развалились.
А потом рыба хвостом вильнула и скрылась с глаз, – ну а я голову подняла, огляделась – и быстро поплыла к прибрежной скальной цепи.

«Старика и море» я не читала – так у меня бывает – услышу от кого-нибудь, что у моего любимого писателя какая-нибудь книжка слабей других, вот я её попросту и не читаю.

Не читала ни «20 лет спустя», ни «Виконта де Бражелона», ни «Конец главы», ни «Старика и море».

Мне синехвостую рыбу зачем ловить и нечем – могла б она повернуться, подплыть ко мне, показаться, подмигнуть. Но нет – удалилась в морскую пучину – в ту, где «погибнет роскошный мужчина», тот, который надев чёрную шляпу в город Анапу направился.

Фазиль Искандер сегодня умер. Когда я его в последний раз читала? В конце семидесятых? Наверно, полного «Сандро», когда мы только приехали в Америку. И почти не помню.

Остались в голове скорей рассказы, читанные в начале семидесятых, напечатанные в тонких книжках, или в «Новом мире», какая-то книжка детгизовская.

Помню про сумасшедшего дядю, который очень был чистоплотен, и как потом уже взрослый Фазиль, встречаясь с особой чистоплотностью, всегда задумывался, а не с сумасшедшим ли он дело имеет. Конечно, мне такое читать было ещё как радостно – при моём-то свинстве.

И про поступление в московский университет, как Искандера спрашивали в приёмной комиссии «Абхазия – это Аджария?», и как москвичи чрезвычайно интересовались прогнозом погоды, так что можно было подумать, что они работают в поле.

Лариса Герштейн тёплым низким голосом поёт «Пускай в долинах давят виноград, уже в горах ложится первый снег».

Сухумский мальчишка коричневого летнего цвета прыгает в море со скал – не помню, в каком это рассказе – но Искандер таким вот мне представляется.

Едем-едем-едем – как в трамвае – люди сходят, уступают место следующим, в какой-то момент оказывается, что кругом всё чужие пассажиры, и куда-то делись знакомые с детства лица.

***
Думать, вспоминать, даже логические задачки решать, такие, для которых не нужна бумага, хорошо, когда с маской плывёшь – над морскими лесами, долами, горами… С маской можно руки сцепить за спиной, ластами лениво пошевеливать.

Почему-то сегодня, когда я плыла, у меня в ушах зазвучал первый концерт Шопена, и я даже подумала, что надо обзавестись устройством, которое позволяет слушать под водой – не для бассейна дурацкого даже, а чтоб когда с маской плывёшь, иногда ставить Баха, или Шопена.

Но конечно, только иногда – есть ведь места, где лес у самой воды, и там, даже когда в маске и уши в воде, слышны цикады.
mbla: (Default)
Отчитываюсь перед Мессалой.

Это из немногих читанных мной гибридов между стихами и прозой.

Первый – единственное, что я люблю у Рейна – «Алмазы навсегда».

На мой взгляд, «проза Ивана Сидорова» идёт от «Представления». Отчасти ещё перекликаясь с очень мне нравящимся Дмитрием Даниловым (кстати, и у него бывают гибриды прозы и стихов), а ещё, конечно, со сшитым из кусков разнообразной хроники советского времени фильмом Лозницы «Представление», в свою очередь идущим от «Представления» Бродского.

Я прочла с интересом, местами меня задело – острой нежизнью. Но у Лозницы, у Бродского, у Данилова через нежизнь – острая любовь ко всему этому – пусть, и грязному снегу на площади провинциального городка – субстанция приятия мира даже в его полном безобразии. У Степановой безобразие почти без любви, ироничное, и наверно, поэтому она меня задела всё-таки слабо.

Из Хармса пришедшая абсурдность забавляет, а не пугает.

Наверно, надо почитать её ещё – но острого желания скорей скачивать её сборник у меня не возникло.
mbla: (Default)
Весенние каникулы, – они конечно, не летние, но и в апреле-мае все куда-нибудь едут, ну хоть на какой-нибудь длинный викенд, – прихватить пятницу к праздничному четвергу – и вот уже и какой–то отрыв.

Ксавье, который вполне себе ездил на две недели, сегодня за ланчем придавался приятным воспоминаниям – в Севеннах был, в невысоких горках южней Лиона – у приятеля, у которого в виноградниках родительский дом – на хуторе, где всего–то четыре дома. В одном из них производитель козьего сыра живёт, и каждый божий вечер он к себе на сыр затаскивал, так что Ксавье через несколько дней осведомился у приятельской жены, нет ли у неё ощущения, что она постепенно превращается в такой вот славный козий сыр. «Да – говорит – определённо – круглею и круглею – скоро стану огромным круглым козьим сырищем.»

Ну, а в остальном, – лесистые горки, байдарочные речки, прогулки... И проверка студенческих работ – куда от неё. Ксавье проверял их за огромным старинным письменным столом. «Даже – говорит – неловко было – за таким столом люди романы пишут, а я первокурсную математику проверяю...»

А Софи притащила мне банку анчоусной пасты из Лаванду – из наших августовских мест – они там неделю жили – пусто – никого на приморских тропах, а с острова Поркро, – высокого холма, торчащего из моря, видны в чистом небе снежные Альпы. В Лаванду была квартира у родителей её Венсана – они её продали, чтоб помочь обзавестись жильём Венсанской сестре.

А ещё она мне принесла мешок картошки, лежит на столе в офисе, – и пахнет свежей землёй. Картошка от бабушки из Вандеи. Там знаменитая картошка, – её надо не чистить, в крайнем случае разрезать пополам, а то и целыми картошинами тушить в масле – и тогда аромат, и на вкус с оттенком сладости. С удовольствием мне Софи про картошечку эту рассказывала.

Я всегда говорю, что французы, как грузины, – у каждого кто-нибудь да в деревне живёт – а там уж у кого черешня, у кого картошка, у кого виноград...

Трудно сейчас себе представить, что в пятидесятые-шестидесятые, даже и в семидесятые, люди, не влезая в особые долги, обзаводились приморскими домами – дёшево это было... Родители Венсана – вьетнамские эмигранты – оказались во Франции после войны. Начали работать и купили каникулярную приморскую квартирку.

Когда Софи с Венсаном только познакомились, это жильё ещё не было продано, и они на первые общие каникулы там жили, и вот год назад они вернулись в Лаванду, уже в съёмную квартиру, а в будущем году собрались вместо того, чтоб плавать на Поркро на кораблике, прямо там и жить.


Одной жопой мало где уместишься, а хочется ногами и туда, и сюда – и тот пейзаж, и этот приручить, потрогать, – погладить холм по лесистой спинке – и там, и сям, и возвращаться, возвращаться – как теперь без макового поля справа от крыльца, синего холма на горизонте – а три недели назад и не знали мы про холм, про маки, про огромные черешневые сады...

Когда–то мне очень хотелось обойти пешком через мысы всю Бретань.

А как не позавидовать Колькиной-Юлькиной Корсике – где красные скалы над морем, и они даже прошли там маршрут, где пришлось слегка карабкаться.

В последние наши с Джейком каникулы мы попали на Корсику из Сардинии – увидели Корсику прозрачным утром силуэтом из моря и поплыли туда. А там хлопали глазами, плавали до упаду, один раз еле вылезли, оказавшись в бухте среди подводных камней после бури, когда ветер уже утих, а глубинные волны – нетещё качались. И когда в городке Кальви увидели из моря, из воды снежную гору – сказали друг другу – теперь на каникулы только сюда. С тех пор я не была на Корсике, подозреваю, что Джейк тоже не был.

По Машкиным словам папин девяностолетний друг Сергей Иваныч говорит – путешествовать надо в телеге с самоваром.

Васька два раза съездил из Ленинграда в Пицунду на велосипеде – сумки через раму, палатка, – и вперёд.

Пейзаж приручается пешком, или на велосипеде...

Когда мы с Васькой познакомились, он после инфарктов почти не ходил. Потом начал, я его растолкала, расходила. И по 20 километров случалось, а уж по двенадцать-пятнадцать в девяностые чуть не каждый викенд. Медленно только... Но мы и по восемь часов гуляли...

Но чтоб в телеге с самоваром, чтоб пешком по мысам, да даже, чтоб на машине неспешно – там пожить, сям, погулять-погулять и дальше поехать – откуда ж время взять.

А на велосипеде – куда за велосипедом ньюфихам – Нюше, Кате – им степенно трюхать, а не бежать...

За окном машины бегут деревья и поля, за окном нашего с Васькой дома качается тополь... За офисным окном сирень да орешник прижались к рыжей стене.

Не люблю я Кундеру, кроме единственной книжки, а за неё – да просто за название – я бы Нобелевку дала...

«Непереносимая лёгкость бытия» – непереносимая хрупкость бытия...
mbla: (Default)
Носорог пару дней назад написал, что впервые прочёл у Даниэля "Говорит Москва", и что Даниэль в этой книжке – оптимист.

Я сначала подумала, что я книжку основательно позабыла, – в конце концов, читала я «Говорит Москва» в 79-ом, сразу после отъезда из Союза.

Оказывается, нет, ничего я не забыла, только книга читается нынче иначе. Лоджевское «влияние Элиота на Шекспира»...

Ну, да, были тогда праздники – первое мая, седьмое ноября. Народ кое-где заставляли ходить на демонстрации. Люди участвовали в этих телодвижениях с разным соотношением равнодушия и отвращения, вяло волокли портреты, если приходилось, или просто плелись в шеренгах. Никому это было не нужно, как и речи Брежнева, как последние известия, где сообщали об очередных трудовых успехах очередных колхозов или заводов. Это было нудно и беспросветно, как бесконечный осенний дождь. Когда по радио бубнили последние известия, уши у людей схлопывались, чтоб вяло расхлопнуться при звуках какого–нибудь дурацкого шлягера.

А интеллигенция, несомненно воспринимавшая себя, как некую важную жизнеобразующую общность, разговаривала на кухнях, читала и распространяла самиздат и тамиздат, и держала глухую оборону.

И Даниэлевский день открытых убийств легко вписывался в это общество, отчего книга казалась очень страшной. Ну, сообщили о новом празднике – дне открытых убийств – в последних известиях среди других жвачных бессмысленных слов... Сначала все возмущаются, потом привыкают, и кому-то даже оказывается на руку – и кто–то предлагает любовнику воспользоваться случаем и убить мужа. И первоначальное возмущение становится привычным – ну, ещё один советский праздник, после которого по радио сообщают о выполнении и перевыполнении, и вон Эстония недовыполнила.

В тогдашнем чтении именно обыденность вызывала ужас.

Так читалась «Говорит Москва» во времена, когда в голову не могло придти, что телевизор может успешно работать вышкой из «Обитаемого острова», что кто-то попрётся выполнять и перевыполнять добровольно, а не пинком под жопу…

Если в самом деле, эта книжка может нынче представляться оптимистической, значит, времена изменились куда сильней, чем мне казалось...
mbla: (Default)
Отчитываюсь по следам комментариев.

По совету [livejournal.com profile] yucca, [livejournal.com profile] patricus и [livejournal.com profile] anna_i я прочитала первую часть под названием «Курильщик», почти дочитала вторую под названием «Шакалиный восьмидневник», и на этом я бросаю.
Мне очень не нравится. Мне скучно, я не понимаю, зачем плетутся все эти бесконечные фэнтазийные кружева. У меня от этой книги ощущение фальши.

Очень многословное рукоделие.

 Ощущение абсолютной немотивированности, включая немотивированность разделения на части и немотивированность названией этих частей. Немотивированность поступков и эмоций.

Узоры не складываются в смысл. Может быть, надо прочесть третью часть, чтоб эти картинки сложились, но мне страшно не нравится язык, длинноты, украшательства, – и при том, что я редко что-то бросаю на середине, тут я уже давно давлюсь. Мне кажется всё ж, что почти две части из трёх – достаточно, чтоб составить представление. Я этого читать не могу.
mbla: (Default)
Для Ириса, который некоторое время занимался собирательством пословиц и стихотворных произведений про жопу, а потом переключился на пупок.

Давным-давно, в незапамятные времена, в 1986-ом году, в книжном магазине города Триеста купила я книжку сказок, собранных Итало Кальвино. Книжка была, естественно, по-итальянски, и приобретена она была мной с целью изучения итальянского языка – как раз на месте, в Италии. Джейк работал в Триесте в физическом центре, а я сказки читала.

Очень быстро выяснилось, что сказки почти сплошь мне неизвестные (сначала-то я думала, что мне здорово помогут знакомые сюжеты). Но не тут-то было – собранные Кальвино сказки были совершенно другие, чем те, что я в детстве нежно любила – из рыженькой книжки «Три апельсина. Итальянские народные сказки».

И в частности, в Кальвиновской книжке оказались совершенно удивительные сказки на религиозные темы. Один из главных героев там – Пётр, и даже его матушка, известная жадностью и сварливостью, однажды появляется. Ну, и конечно, Исус, куда ж без него в сказках с религиозной тематикой.

Сказка о пупке.


Жили-были Пётр с женою на берегу моря (или, может быть, большого озера), рыбу ловили – не тужили.

Но настали вдруг плохие времена, – рыба в озере куда-то делась, или просто хитрая стала рыба, тёртая, – неизвестно почему, не ловится – и всё. Пётр с женой затосковали – голодно без рыбы.

И жена, женщина умная, Петру и говорит: «знаешь, муженёк, я тут неподалёку видела гороховое поле. Не сходить ли нам туда, не натаскать ли с поля гороха, а то есть хочется. Только давай врозь пойдём, чтоб нас не засекли хозяева поля-то».

Сказано-сделано. Идёт Пётр через лес к чужому полю, видит – сидит длинноволосый мужик. Поздоровались-разговорились. Мужик Петру и сказал: «Не ходи на чужое поле, не воруй чужой горох, худо будет. Лучше вот со мной оставайся, странствовать пойдём.»

Пётр не послушался, дошёл до поля, и только собрался в него нырнуть за горохом, как видит – с другой стороны к полю кто-то подходит – тень крадётся – явно хозяйка!

Испугался Пётр и домой со всех ног. Приходит – там жена недовольная. Тоже несолоно хлебавши. Только она к полю подошла, как видит – хозяин с другой стороны подходит. Ну, и она домой со всех ног.

Рассердился Пётр – вот, говорил ему добрый человек – не ходи, Петя, горох-то воровать! А он не послушался.

Накричал на жену за глупость её женскую и жадность, хлопнул дверью – и в лес, к доброму человеку.

Ну, тут чего – пошли они вместе – Пётр, да Исус. Понятно, Пётр в положении несколько подчинённом. Бродят по лесам-полям, едят, что случится. Исусу от добрых людей уважение и пропитание. Однажды охотников встретили. А те им зайца подарили.

Ну, устроились на ночлег Пётр с Исусом, в дом их кто-то пригласил. И Пётр сразу на кухню – зайца готовить.
Освежевал-помыл, в кастрюле с травками тушит. И вдруг до невозможности захотелось ему отведать зайчатинки, и не просто зайчатинки, а заячьего пупка. Прям сил нет – вынь да положь!

Выхватил он пупок из кастрюли, да и сожрал.

Тем временем сготовился заяц, ужинать пора. Садятся Пётр с Исусом за стол, зайчатина вкусная, ароматная. Исус ест, да нахваливает.

А потом и говорит: «всем заяц хорош, только вот ужасно хочется мне пупка отведать, ты мне уж удружи – положи пупка-то».

Занервничал Пётр и отвечает: «Удивительный это был заяц, я бы очень рад удружить, да только ничем помочь не могу – не было в том зайце пупка, без пупка он был».

Ну что тут попишешь – на нет и суда нет.

Отужинали, да и спать легли. А наутро дальше пошли. В город пришли, а там повсюду объявления расклеены, и глашатаи тоже кричат: «Наша принцесса опасно больна, при смерти уже она. Кто её вылечит, тому всякие радости (прим. – небось, тысячу порций мороженого, как Ване Васильчикову), а коли возьмётся за леченье неумеха, и помрёт принцессочка вся в розовом, то неумехе голову с плеч».

Исус Петруше и говорит: «Дело нетрудное – принцессу вылечить. Ты попросись во дворец, и чтоб тебя с принцессой наедине оставили. А там острым топориком голову ей отруби и в ведро с холодной водой положи. Пусть полежит шесть часов. А как шесть часов пройдёт, так достань голову, к месту приложи (прим. – видимо, как ту дверь, которая имя прилагательное), голова и прирастёт, и принцесса как новенькая станет.»

Петра слегка смутил этот рецепт лечения, но ослушаться он не решился.

Пришёл во дворец, назвался лекарем, попросил остаться с принцессой наедине часов на шесть с половиной. Принцесса совсем уж помирает, почти уж бездыханная. Ну, он голову отрубил, в ведро сложил.

Прошло шесть-то часов. Достал Пётр голову, приложил, а она – о ужас – не прирастает.

Тут прибежала стража, заголосили все, связали Петра и на казнь повели. Встречают Исуса, он и осведомляется, куда Петра ведут, да за что.

Ему и говорят, что тут душегуб, убивец принцессы, не вылечил её, а загубил.

Исус стражникам на это отвечает: «эээ, не торопитесь добрые люди, вы, пожалуйста, прежде, чем пленнику вашему голову рубить, пошлите гонца во дворец, сдаётся мне, что ожила принцесса.

Послушались. И вправду – во дворце праздник – принцесса как новенькая – радостная, довольная, прыгает и скачет.

Отпустили Петра на все четыре стороны, ещё и подарков надарили.

Пошли они с Исусом из города, и говорит Петру Исус: «Это тебе, Петя, наука, это тебе за того зайца без пупка, – врать, Петя, нехорошо».
mbla: (Default)
С большим удивлением и приятностью я услышала вчера по радио, что книжные магазины в Париже не гибнут, а вполне успешно приспосабливаются к новым условиям, – ну, очевидное – всё больше изб-читален – пьёшь кофе, с соседями болтаешь, книжки листаешь... А кроме того, народу очень нравится печатать по заявкам какие-нибудь старые давно отсутствующие на складах книги. Понятно, что заказать по интернету, чтоб тебе напечатали книжку, крайне просто, но оказывается, людям очень приятно смотреть на процесс, – и преуспевает университетский магазин, который поставил у себя печатный станок – приходи и гляди, как твоя книжка вместе с обложкой – рраз и на глазах возникает.

Я, надо сказать, сто лет как читаю только в электронном виде – ну, и в автобусе, и в кровати это всё ж сильно удобней, и у меня к электронным книгам только одна претензия.

Всегда приятно услышать единомышленника – вчера один из участников дискуссии сказал, что он не будет говорить про запах старых книг, про звук переворачиваемых страниц и про прочую сентиментальную хрень, а вот есть практическая проблема: если в бумажной книжке ты хочешь что-то найти,– к примеру, помнишь невнятно, что интересующий тебя кусочек где-то ближе к началу в правом верхнем углу страницы – листаешь и находишь.

А как быть в электронной книжке?

Вот и я иногда злюсь – в бумажной книге двигаешься в обе стороны, а в электронной, как во времени, – в одну.
mbla: (Default)
Не знаю даже почему, мне вдруг захотелось познакомиться с Джоном Ирвингом. Вроде бы, все люди его читали, а я вот нет.
Может, просто год с лишним назад, увидев у Ишмаэля в доме целую полку его произведений, я вспомнила, что когда-то собиралась что-нибудь у Ирвинга прочесть, а потом про это забыла.

Ишмаэль посоветовал мне «A prayer for Owen Meany».

Я скачала книжку с «Флибусты» (там, кстати, появилось очень немало книг по–английски, только их бывает нелегко найти, – надо сначала искать автора по-русски, а потом часто оказывается, что в списке его книг и по-английски тоже многие есть) и этой осенью наконец до неё добралась. Читала я её страшно долго – длинно Ирвинг пишет.

В сухом остатке очень странное ощущение – всё в целом – скорее нет – мне безусловно мешает надуманность сюжета, – второе пришествие – когда уверен в своём предназначении странный американский мальчик, родившийся в начале сороковых и погибший в конце шестидесятых. И даже спасителем он оказывается. Историю же рассказывает его лучший друг – второй, или первый, как поглядеть – герой этой книжки.

И повествование очень затянуто, и история претенциозная, но странным образом я не могу ни назвать книжку плохой, ни сказать, что мне не понравилось – бог деталей не позволяет.

Тех самых, где луч падает через выбитое бейсбольным мячом стекло в церкви, где плюшевый живёт броненосец, у которого вырвали когти, где в прятки играют в шкафу, где густой лес на канадской границе, а в тёмной прихожей шляпы на вешалке и галоши чуть позади, будто ноги отстали, остались сзади, где выросший мальчик-рассказчик читает Томаса Харди канадским девочкам из девочковой школы... И за все эти детали – за снег в Нью-Хэмпшире, за остров посреди озера, и ещё за рассказ о Джоне Кеннеди и о вьетнамской войне – я всё-таки рада, что прочитала эту молитву. И поколенческая связь – я ребёнок в шестидесятые, эти ребята – юные,– и всегда родная с шестидесятыми связь.
mbla: (Default)
Проходила я в пятницу мимо «Шекспира», как со мной хоть раз в неделю да случается.

И решила поглядеть, что за книжки у них на улице на этажерках у стены стоят – по евро за штуку. Раньше всякая ерунда была. А сейчас много хорошего! И старая классика, и современные книги.

Что ж – немудрено – электронные книги на марше – уж я и не помню, когда бумажную в последний раз читала. Но «Шекспир» выживет. Они открыли кафе, и там всегда народ, да и в кассу вечно очередь. И вообще люди в магазине и рядом толкутся.

И вдруг я увидела, что рядом с книжками стенд с открытками – и две с портретом Джорджа Уитмена. Я, кстати, долго была уверена, что фамилия у него Шекспир. А он вовсе даже Уитмен.

шекспир 1



шекспир 2

На той, где он помоложе, он ровно такой, как когда я с ним разговаривала в 82-ом, чтоб устроить у него на одну ночь перед самолётом в Америку бездомного после нашего отъезда из чужой квартиры Юрку Фельштинского (мы улетали на день раньше и должны были отдать ключи). А Уитмен грыз куриную косточку над газетой и разглагольствовал о том, что все люди братья.

В парижской книжке мы с Васькой про «Шекспира» и Уитмена, конечно же, написали (к Васькиному первому первому абзацу я присобачила ещё три:

«Эта книжная лавка (хочется сказать именно так – лавка, по ассоциации с питерской «Лавкой писателей») расположена в славном доме XVII века, и кроме английских книг, тут можно найти книги на всех возможных и невозможных языках. И покупатели здесь со всех концов света. В этом магазине роются в книгах, читают, спорят, нередко тут устраиваются поэтические вечера — и тоже на самых разных языках.

Магазин этот был основан в 1919-ом году, сразу после первой мировой войны. Тогда он находился на улице Odéon в доме 19. В 1951-ом году чудесный человек – американец Джордж Уитмен из города Салема – перенес магазин на набережную, на Левый берег напротив Нотр Дам. Внешне был Уитмен похож на Дон-Кихота… Да и не только внешне. У него на втором этаже магазина диванчик, и он, если его попросить, и если место было, пускал переночевать на этом диванчике оказавшихся в Париже без крова студентов, которые в семидесятые болтались по миру, не особенно заботясь о пропитании.

Однажды, когда я еще не жила в Париже, мне случилось попросить Уитмена приютить на одну ночь одного своего приятеля, и он не отказал. Уитмен сидел в задней комнатке своего магазинчика и ел с промасленной бумаги курицу. На мою просьбу он ответил согласием и объяснил, что все люди – несомненно братья.

Перед магазином под сакурами у стены деревянные скамейки. Там и сейчас вечно сидят самые разные люди – читают, бутерброды едят. Уитмен умер в 2011-ом, теперь магазин принадлежит его дочке, которая стремится сохранить отцовские традиции. Так что и сейчас «Шекспир» – не только книжный магазин, но и литературный клуб.»


«ШЕКСПИР И КОМПАНИЯ»
Памяти Жоржа Уитмена, знаменитого парижского букиниста,
создателя и хозяина магазина «Шекспир и компания».

Весною сумерки ленивы
И не враждебны никому,
Деревья в воздухе парят и
Осколки позднего заката
Со столиков сметают тьму,
Витрины отражают криво
То бледно-розовых тонов
Бокалы – чашечки цветков –
То жёлтым расцветает пиво,
Махровый цвет бордо – бордов,

А рядом – магазин Шекспира
Почти столетье – в центре мира...
Где цвет магнолии лилов...

Хозяин был незаморочен,
И добродушен, и речист,
И хоть Уитменом он звался,
Верлибрами не развлекался
И сразу мог понять кто хочешь,
Что он – Шекспир и Букинист,

Вокруг паслись стада поэтов,
И всякий что-нибудь читал,
Там сто один язык звучал,
А он? Как слушал он всё это?
Хоть языков, как будто знал
С десяток, может быть всего-то...
Он в центре лавочки сидел
И был похож на Дон-Кихота,
И курицу с бумажки ел....
...................................................
Пестрит витринное окно,
И всё, что в нём отражено –
Мозаика души Парижа –
Сквер. Нотр Дам. Река. Вино.
И корешки старинных книжек...
23 марта 2012

Read more... )
mbla: (Default)
В понедельник после каникул мы пили у меня в офисе кофе с Софи, – куратором первых двух курсов, – интеллигентной живой сорокалетней, примерно, девочкой с юридическим образованием, недописанной диссертацией и активной вовлечённостью в политическую журналистику, которой она занимается вместе с «copain»'ом вьетнамского происхождения по имени Венсен, обеспечившим их двум сыновьям вьетнамскую фамилию и вместе с ней мгновенно полученное место в яслях.

После каникул дежурное – кто-чего-делал. Софи с Венсеном никуда не уезжали, и Софи устроила себе праздник чтения – помимо разнообразной обществено–журналистическо–политической литературы, она взяла в районной библиотеке русскую книжку.

Ты должна знать.
???
Фамилия автора в голове не уложилась. Что–то вроде ОлуйЯ. « Envie ». Тридцатые годы, очень интересно, ярко написана, так что местами мороз по коже. Apparatchik там очень зримый. И вообще будоражит книжка. Я примерно на середине.

Ну и какой идиоткой надо быть, чтоб смотреть тупо и не понимать, о чём речь? И думать, что никогда я не слышала о книжке тридцатых годов под названием «Желание»…

Софи полезла в интернет на телефоне и радостно нашла имя автора.
Read more... )
mbla: (Default)
По дороге на работу нерукотворная луна, не из какого не из сыра – почти белая, круглая, гигантская, задела за ветки – и исчезла за поворотом – не свалилась ли в наш лес? Вместе с собачкой,  которая там живёт, подвывая от одиночества, – кубарем упала – и корзинки рассыпались под каштанами. А в них – ленты, кружево, ботинки, что угодно для души…

Два дня подряд у меня ранние утренние дела – и встать пришлось в нечеловеческое время – в 7 утра без малого.

А потом в метро через плечо в чьём–то киндле я прочитала про то, как незнакомая собака пришла под дождём на террасу к какому–то человеку, как он приспособил в качестве собачьих мисок кастрюльки, собаку накормил–напоил и спать уложил. А наутро пошёл хозяев искать. Звали человека professeur Horowitz.

Чуть не проехала остановку – хотелось узнать, что же дальше.

И день покатился, подпрыгивая, сияя под нежданным солнцем отважными неслетевшими тополиными листами на дружественных деревьях, на которые я гляжу через окно, когда мы собираемся в комнате для собраний, чтоб что–нибудь обсудить, – но в пять всё равно пришлось зажечь настольную лампу...

...

И совсем уже поздно, – сожрав тонну пирогов, ответив на ворох студенческих мэйлов, в осовении и осоловении перед сном я вспомнила про того пса, который прибрёл на террасу к профессору Горовицу и набрала в поисковой строчке «professeur horowitz chien» – и тут же вылетело – Joël Dicker, « Le livre des Baltimore » – он, конечно, не очень хороший писатель, но удовольствие от его прошлой книжки я получила – так что и эту прочитаю (с лёгким ощущением вины – Ишмаэль мне вечно поминает нечитанного Селина)...

В нашем загугленном – вдоль и поперёк, по частоте поиска  упорядоченном мире...

June 2017

S M T W T F S
    123
456 7 8 910
1112 1314 15 1617
181920 21 22 2324
252627282930 

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jun. 27th, 2017 07:09 pm
Powered by Dreamwidth Studios