mbla: (Default)
За окном на тополе сороки прутик за прутиком сосредоточенно достраивают взлохмаченное гнездо. Когда там заведутся сорочата, их будет не разглядеть за зелёной плотной завесой.

Чайки носятся вокруг – не сеют, не жнут – в своё удовольствие танцуют.

Сорокам их хозяйственность тоже, небось, в радость.

А я пью кофе и гляжу через стекло на эту небесную жизнь и думаю про жизнь морскую – к примеру, когда плывёшь на кораблике со стеклянным дном где-нибудь во Флориде.

И кошка белая сидит в доме напротив на подоконнике, глядит на небесную жизнь, морской парижская кошка никогда не видела.

С маской-трубкой, или там с аквалангом – лезь в море и с рыбками летай, а крыльями, которые давным-давно у Шефнера изобрёл Алексей Возможный, пользовались только деревенские почтальоны, – ну уж нет, – кабы такие были крылья, много бы нас развелось – кто-то бы по городу летать предпочитал, в чужие окна заглядывать, а кто-то по лесу – в чужие гнёзда.

Но только нет как нет крыльев-то.
mbla: (Default)
Гриша знает, что день в году объявлен Юнеско, или кто там дни объявляет, днём ИСТЯЗАНИЙ КОТОВ. Страшный день.

Последнее время мне везёт, и в этот день удаётся улизнуть на работу по-тихому, посадив Гришу в клетку, где она медитирует, готовится к отъезду на Средиземное море, или в Бретань. Но не тёплое море ждёт Гришу – это же страшный день – день ИСТЯЗАНИЙ КОТОВ, день – АНТИ-КОТ.

И вот сидит себе Гриша, дремлет, о мышах и ящерицах думает. И тут приходит Славка, закидывает за плечо клетку, и идут они с Гришей в декабрьском тумане в пыточное место.

Когда я в последний раз была с Гришей в анти-котий день в пыточной, я наблюдала превращение кота в тигра – снип-снап-снурре – и голос тигриный, и взгляд тигриный...

Но человек хитрей, он даже к анчару может послать грозным взглядом! Не то что уколоть в бок!

Только в этот раз Гриша отомстила, – она украла у пытальщицы ножницы! Они попали к ней в клетку – а кому удастся у тигра ножницы отобрать! Гиблое дело.

Хорошие ножницы, между прочим. Жалко их отдавать, обратно в пыточную нести.

***
В двух шагах от пыточной, по дороге домой, вдруг разом спадают тигриные одежды – сидит в клетке котик, улыбается, по сторонам глядит.
mbla: (Default)
Утром я стояла у окна и смотрела фильм-балет: кот и сороки. У нас очень редко во дворе увидишь кота – не отпускают их живущие в бетонных домах люди гулять по крышам даже в марте.

Но иногда всё ж какой улизнёт в окно первого этажа!

Огромный бело-рыжий котище лежал на боку возле пинг-понгного стола, а вокруг него – человек шесть сорочат-подростков.

Возможно, это был кот – воспитатель, нанятый сорочьим сообществом, чтоб дети старшего возраста не скучали.

Кот сел и поднял лапу, вероятно, историю рассказывал, или зачитывал вслух кодекс поведения молодых сорок.

Одна сорока – всё ж птицам трудно долго удерживать внимание, почти как нашим студентам, отвлеклась на какую-то палочку в стороне и отскакала на несколько шагов, но будучи призвана товарищами, вернулась.

Потом кот показал сорокам, что надо-надо умываться по утрам и вечерам. И наконец урок окончился – кот распустил собрание. Сороки поскакали по делам, а кот, уставший от занятий с младшими, улёгся отдохнуть под стол.

И я поскакала на работу.
mbla: (Default)
Проснулась я сегодня, и глаза в глаза мы поглядели с Гришей друг на друга.

У неё глаза виноградные, морда расписная – серо-белая, с полосками, жёлтый аккуратный нос, усищи. Васька когда-то её за красоту выбрал месячным котёнком, а я как раз не понимала до сегодняшнего дня, что она – совершенная красавица.

Ну да, толстая кошка, давно пора худеть, а нам с Юлькой никак не удаётся не давать ей есть вволю.
И всё равно идеальная красавица – ну, была ж толстой Анна Каренина, и ничего. Правда, Юлька предполагает, что истинное Гришино имя Кити Лёвина, но и она только девочкой была худенькой, а потом наверняка потолстела.

Смотрела на меня Гриша, смотрела, потом лапу к носу протянула, но мягкую без когтей.
Конечно же, правильная кошка, ночью из-под куста сверкающая глазами, – два фонаря во тьме – умеет проваливаться в какую-нибудь пространственную дыру и запросто ходить гулять в другой мир. В Лё Гау я много раз такое наблюдала. Нет Гриши, – ну нет как нет, – и вдруг – рраз и есть.

Откуда взялась? Возникла.

Чего не умеет сосед Букашкин, то Гриша определённо умеет.

А потом в полусне я вспомнила того Кота, который плыл по океану – хвост трубой, усы распушил.

Кит, который сметану ел, тоже симпатичный, но не сравнить с котом.

И в честь воскресного утра заснула я опять, свернувшись и глядя мысленным взором, как плыву я на лодке по морю, пожалуй, не на байдарке, а на небольшом катерке, и сопровождают меня дружелюбные коты – хвосты трубой, как пароходные трубы, усы по воде распластаны, и смотрят виноградными глазами.
mbla: (Default)
Колыбельные мира
ДЕВЯТАЯ ЖИЗНЬ

Грустный серый кот
на металлической крыше
над лестницей в подвал.

Внизу ничего интересного.
Зато тепло.
Зато сухо.

Во внешнем мире ничего интересного.
Начался дождь.
Он несильный.
Он нечастый.
Он негромкий.
Он не имеет вкуса.
Он не имеет запаха.
Он не имеет цвета.

Во внешнем мире ходят
двуногие тени венцов творения.
Они сами так себя называют.
Размытые тени хозяев жизни.
Они сами о себе так думают.
Их накладные шкуры пропахли мокрой пылью.
Их накладные лапы пропахли уксусом
и — изредка — кожей убитых травоядных.
Ничего человеческого (или кошачьего)
не наблюдается в их накладных лицах
под растянутыми на спицах
никого ни от чего не спасающими
временными крышами
на длинных палках.
Даже ветер не стремится
вывернуть их убежища наизнанку.

Намокающие внцы творения
вниз по течению,
по самой стремнине
только ещё зарождающегося
медленного водостока.

Нет никакого ветра
уже который день.
Ни приносящего колючую замёрзшую воду,
ни приносящего душную сухую воду,
ни приносящего едва ощутимую прохладную воду.
Вода падает с неба вертикально —
сама по себе,
самая обыкновенная.
Теплохладная.

Как надоело уворачиваться от их накладных лап.
Как надоело избегать длинных палок,
на которых держатся их временные крыши,
видеть бахрому обтрёпанных накладных шкур.
Когда эти крыши улетят
куда-нибудь,
двуногие тени
в робкой попытке спрятаться
обязательно отдавят хвост или лапу
никуда не спешащему по своим делам.

Вот и сиди на крыше постоянной,
хоть шерсть уже изрядно промокла,
над лестницей в подвал,
над тёплым и сухим,
пусть не внутренним,
пусть тоже как бы внешним.

Серый кот
ходил по грустному серому городу
в поисках запаха
не-мокрой-пыли,
не-увядающих-листьев.

Он знает, сколько живут кошки на улице,
он знает, сколько живут кошки в доме, —
ему без разницы
он знает, чем платят те и другие.

Хотя бы за одно только ничего не значащее имя.

Его тоже пытались называть по имени.

Только запах печали.

Серый кот
на металлической крыше
над лестницей в подземелье
здания, не имеющего лица,
здания, не имеющего печати
жилья,
присутствия,
отсутствия.
Его окна не отражают света,
его стены не имеют цвета,
но этого отсутствия никто не замечает, —
сила привычки.
Так, возможно, и рождается привязанность
если не к месту как таковому,
то к пространству-времени как таковому.

Это точка.
Если не приложения, то притяжения.

Пора ночевать,
пусть день только начался,
поскольку под дождём
не может случиться ничего,
кроме лужи и падающего листа.

Пора видеть сны без снов,
поскольку тот, за кем ты так долго гнался во сне,
сам принесёт
мизерикордию
в передних лапах или под крылом,
поскольку тому, от кого ты так муторно убегал во сне,
сам принесёшь мизерикордию
в непривычных передних лапах.

Девятая жизнь.
22.09.16
mbla: (Default)
Дождь, дождь – вчера вечером на дорожке вдоль леса он глушил скрипящие по мокрой земле шаги, отделял туманной занавеской от улицы.

Утром мы с Сашкой, у которой на всеобщую радость в Туре была конференция, принесли с рынка рыбу да черешню, да всякое-якое, и целый день сидели дома, да болтали-болтали...

А потом Сашка приготовила на ужин блюдо, не пожелавшее фотографироваться, когда я раз в жизни решила запечатлеть еду-красавицу – блюдо, которое Бегемот окрестил Полифалом – из запечённой со спаржей рыбы вверх решительно и торжественно, но всё ж не упираясь в потолок, торчали спаржиные хуи!

***
И сегодня дождь, и вчера. И горький запах мокрой травы, и плюхнуло автобусное колесо в необъятную лужу, и китовый фонтан брызнул вверх.

Умерла в 18 с половиной лет Машкина кошка Катя, Яшкина кошка Катя. На меня смотрела в мои редкие приезды презрительно сощуренным взглядом и на руки не шла. Кошка – долгожительница, кошка, которая на дачу ездила не в котиной коробке, а вольно, как собака...

***
Май-июнь – когда вечерний свет до темноты ещё плывёт, и рвётся ото всюду зелёное – не то длинное, что висит в гостиной, а живое с каждого клочка земли, и коровы, взбрыкивая, носятся по лугам, когда после зимы их выпускают наконец на траву, и ещё они не привыкли к воле... И тополиный пух...

«как на луг в мае, как на луг, по которому ходят женщины и кони». И ослы, и коровы, и одуванчики, и собственная жизнь, о которую трёшься щекой...
mbla: (Default)
Когда Гриша возвращается с каникул, она некоторое время спит только в своей переноске, да и просто в ней посиживает задумчиво.

Сейчас вот железная дверца с прутьями этого котиного домика оказалась прижата лежащей рядом под столиком коробкой с инструментами, и я услышала звяканье – Гриша пыталась дверцу открыть. Пришлось отодвинуть коробку.

Потом она про свою переноску надолго забывает, не заходит в неё, никакого внимания не обращает. И даже когда нужно её туда загнать, неважно, чтоб на прививку идти, обернувшись тигром, или куда-нибудь в прекрасное место ехать, выказывает определённое недовольство – я заталкиваю её туда пинком под жопу.

Видимо, сразу после каникул Гриша считает, что переноска – это такой диван-транслятор – всем нам нужный, даже необходимый, предмет. Правда, некоторый есть шанс, что по каким-то направлениям на диваны друг на друга валились бы немалые толпы, и кто-нибудь кого-нибудь в ажиотаже даже мог бы нечаянно придавить – наверно, поэтому бездействуют учёные, и живём мы не только без диванов, но даже и без обещаний в ближайшее время наконец наладить их выпуск. Что тут скажешь…

Юлька на днях, придя вечером с работы и увидев Гришу в её удобном просторном домике, предположила, что Гриша попросту купила билет на поезд в купейный вагон. Ждёт отправления. Чай в подстаканнике, влажные простыни с печатью, холодная курица с огурцами, – всё это для Гриши.

Паровоз загудит, закрутятся огромные красные колёса, и поедет она, как ехали на юг, на Средиземное море, сто с лишним лет назад художники – в шляпах, парусиновых пиджаках, с перетянутыми ремнями чемоданами…

А может, как тот пассажир, который проезжал через Западно-Сибирскую низменность – вечером поглядел в окно и увидел посреди огромного поля жующую корову, проснулся – среди того же поля та же корова жуёт, жуёт…

Но нет – Гриша всё ж французская кошка, и пейзажи за окном всё будут меняться – рапсовое поле, холмы, белые скалы, сосновый лес, красные скалы – и вот уже море сияет под самым окном…

***
Утром птицы орали о прилетающем дне,–
Развеселились шальные,
Слышно их было даже при закрытом окне
Через стекла двойные.

Я бы в утренней сонности
Ничего не заметил,
Если б не выкрики звонкие эти,

Глянул в окно –
Птицы носятся не за добычей,
Просто так, озорно,
По кустам и деревьям – сороки...
А на кресле в комнате –
Носом в стекло, не вертя головой –

...Кошки бывают
Так изумлённы и так круглооки!

8 декабря 2012


IMG_1787
mbla: (Default)
Ваську когда-то поразил вычитанный мной в детстве в не помню какой научно-популярной книжке пример трудности формализации: трудно объяснить роботу, как мы на улице, обычно нисколько не сомневаясь, отличаем издали кошку от собаки.

Удивительно здорово всё-таки, что не только для человека одна из огромных радостей – межвидовое общение, но и многим зверям их разновидовость, по-моему, только прибавляет радости от совместности – меньше соревновательности, а тёплый бок рядом, и есть за кем носиться, через кого прыгать, кому голову отъедать.

IMG_0841
IMG_0842
IMG_0843
mbla: (Default)
Холодно, поэтому весна застыла – каждое утро уже дней десять я проезжаю мимо нежно- розового вишнёвого дерева, прислонившегося к чёрному лесу, небось лес греет, – оно всё цветёт, и всё в траве нарциссы, да нарциссы, только вот вчера первые мелкие тюльпаны из автобусного окошка углядела.

***
Неделю назад, решив, что не надо обращать внимания на погоду, – я долго шла под сочащимся небом, – Эйфелева башня погрузила верхушку в облака, и её прожектор их прошивал то справа, то слева. Люди, под зонтиками и гологоловые, тоже, как часто в Париже бывает, не считались особенно со всякими падающими с неба глупостями – дождик, дык дождик, хорошо, что не град.

Проходя мимо карусели – она не вертелась, но негромко звучала музыкой ретро – я пожала лошадиную холодную подкованную ногу.

***
А по утрам хлопают глазами домики за строем магнолий, которым из-за холода так и не удаётся пока по-настоящему распуститься, за палисадниками, и вдруг за поворотом улицы открывается огромная пустота неба, и лучи веером из-за облаков расходятся, – за стеклом автобуса ощущаешь некоторую отделённость и от блестящих толстых сорок, и от неба.

Домой приходишь, – Гриша навстречу – хвост трубой, в глаза глядит и мявчет – что-то определённое говорит, а ты стоишь, не понимая, дурак-дураком. Иногда бежит в кухню к столу, на котором она ест, смотрит в глаза – просит поднять её туда – нет, она и сама прекрасно может прыгнуть – но ведь дорого внимание!

Таня, естественно, прибегает из спальни, с кровати – что мыши делают, пока кот на работе?! Прыгает, носом тычет буратиньим. Молчит.

Нет, скажу я вам, коли мне бы поручили создать зверей, они б разговаривали, пусть по-звериному, но чтоб выучить язык можно было б – грамматику купить, в лингофонный сходить кабинет. Пусть бы даже глупости болтали – интересно же как!

Но увы, приходится так как–то, как–то так приходится...
mbla: (Default)
Вот когда едешь мимо зелёных полей, когда шагает навстречу цветущий терновник, и здоровущие ястребы сидят на дорожных столбиках и глядят жёлтыми глазами – «ну, и давайте, торопитесь, а нам-то что» – и цапля белая над дорогой пролетит, а потом то ли еловый, то ли пихтовый лес подступает совсем близко, и плавный подъём на перевал, – появляется вдруг снег, сначала белыми полянками на зелени, дальше больше.

А потом заехали в деревню, где Колька с Юлькой взяли лыжи, а мы с Бегемотом – ракетки – снежные такие лапти, которые на ботинки надеваются, а Тане на лапы ничего не выдали.

И последняя быстрая заброска на парковку повыше мимо отрастившего длиннющий зимний мех кота – Юлька потом его видела с мышью в зубах, и у мыши уже кой-чего не хватало, и кот её дожёвывал на ходу. А Тане вот не удалось отловить ни одной снежной мыши, хоть и прыгала она по снегу, и разрывала носом глубокие дыры, и фыркала.

И идёшь по белому полю, по насту, и в лес мимо поднебесных пихт, вверх-вниз, и опять белое поле, и пихты на горизонте, и иногда из-под снега голый зелёный черничник, а иногда брусничник-толокнянник, вполне одетый твёрдыми листьями, и под пихтами проталины.

И когда возвращаешься, сделав круг всего лишь километров в восемь, – понимаешь, что это не по тропинке пешком идти, – вправду по снегу, проваливаясь и пружиня – ощущаешь эти восемь километров вверх-вниз сильней, чем пеших двадцать. И потом ещё выпить чаю с лимоном две чашки – в кафе по имени «Медвежонок» над прокатом лыж, саней и снежных лаптей, и на закате уехать обратно в Дижон – мимо зелёных полей, обязательно мимо зелёных полей, цветущей сурепки, терновника – вот тогда это кайф – вот тогда снег для зимофобов. И вечером раклет – лучшая после снега еда – растопленный сыр на картошке под красное бургундское.
mbla: (Default)
Чёрной–чёрной ночью, завернувшись в одеяло, под еле-еле ветерком из-под опущенных жалюзей – зима? – +10, и распустились два нарцисса из тех, что на большой улице под деревьями гингко, считавшимися невидалью в Нальчике в ботаническом саду в прошлом веке, во второй его половине, в семидесятые годы.

Чёрной–чёрной ночью, когда изо всех сил пытаешься не проснуться, но всё–таки, если корабельная качка делается нестерпимой, открываешь глаза, – подрагивают мелкие лампочки электронных приборов, – и Киплинга вспоминаешь.

Кто там у него мчится, считая ступени, а кто под кроватью храпит во всю мочь?

Гриша лежала на краю кровати, уже не очень мирно, хвост ходил ходуном, а над ней возвышалось лохматое, одной лапой опираясь о кровать, а второй о Гришин бок, и ещё это лохматое слегка подпрыгивало.

Пришлось проснуться, всех разогнать, и уж коль так, пописать впрок, обнаружив по дороге, что жёваная бумага из мусорного ведра валяется у полуоткрытой двери в ванную – дверь захлопнуть, плюхнуться в кровать в надежде доспать без приключений до за–пять–минут–до–будильника.

Но – сквозь сон почему–то проскакали лошади – галопом, цокая копытами. Они проскакали прямо по коридору в гостиную всеми восемью лапами на двоих – пришлось встать, сварить кофе и ещё раз позавидовать Киплингу.


«.....
Вечером кошка, как ласковый зверь,
Трётся о ваши колени.
Только вы ляжете, кошка за дверь
Мчится, считая ступени.

Кошка уходит на целую ночь.
Бинки мне верен и спящий:
Он под кроватью храпит во всю мочь, -
Значит, он друг настоящий!»
mbla: (Default)
Гриша сегодня ходила на прививку – дело тяжёлое, хоть и не лапами шла она по улице, стараясь не попасть в лужу – впрочем, луж немного, последний дождь прошёл не в четверг, а во вторник, – благословенные декабрьские 14 градусов, акварельный день с тонкой бледной голубизной – «какая мыслима в апреле» – но шла-покачивалась в своём котином домике у Славки на плече. Мы с Галкой рядом вышагивали.

Гриша даже не орала тигром до самого прихода к ветеринарке – шла-по сторонам глядела, только в кабинете заговорила утробным басом, посылая плевательные проклятья ветеринарке, девочке-помощнице, ну, и мне заодно.

Но я не про Гришу – я про Таню. Когда Гриша отбыла за дверь в котином доме, и мы вызвали лифт, Таня, проводившая нас в прихожую, горько заплакала – ведь всякой собаке понятно, что если кошка отбывает в котином домике, значит, все уезжают на машине в прекрасное место – а Танечка, что ж?

Её забыли, оставили с Димкой, который, к тому же, не пускает её в любимое кресло, занимая его целиком! Но кресло – фигня, и даже сырные корки, сухари и творог – фигня по сравнению с путешествием на машине! Даже какая-нибудь субботняя поездка в лес Рамбуйе – уже радость, да пусть и поездка в гости – рассесться на заднем сиденье и в окно глядеть. Таня даже готова уехать в чужой машине – когда она твёрдо знает, что предстоит поездка – тычется во все машины, которые попадаются по дороге к тому углу, куда карета обычно подкатывает, а уж когда свою издали завидит, или хоть чужую, но большую и белую, похожую, – тут «уж, замуж, невтерпёж» – удерживаю её на поводе, как пару ретивых коней.

В общем, вздох облегчения раздался у завистливой Тани, когда вполне вышедшая из роли тигра Гриша на Славкином плече вернулась домой и царственно, не торопясь, сошла из домика на пол.
mbla: (Default)
Липовый лист с набухшими жилами вверх изнанкой скользит по мостовой. Тополиные листья желтеют в яркой холодной траве.
Бывает, что входишь в резонанс с продвижением дня – от утра к вечеру. В такие дни следует не на работу идти, не перед экраном сидеть, а только пешком – пешком. Взять собаку и через лес, по той дорожке, по которой, по Васькиным словам, в Версаль кареты ездили, – и правда, из травы, из-под сухих листьев булыжники, куски бывшей мостовой, выпирают.

Нет, конечно, ближнее подпарижье не лучшее место, чтоб начинать совсем пеший поход, – придётся машинные широкие дороги пересекать, – лучше б, наверно, доехать до какого-нибудь Барбизона, где густо–бордовый дикий виноград вцепился в серые каменные стены.

И оттуда через поля, где лошадки пасутся, может, уже и попоны надели зимние. Через огромный лес Фонтенбло. А впереди чтоб собаки – Таня бежит, Нюша и Катя лесными кораблями качаются.

Я всегда огорчалась, что не обойти нам с Васькой Францию пешком по периметру, читала про людей с осликом, которые это сделали. В Пиренеях на узкой тропке ослик поскользнулся и чуть не улетел в пропасть, но ребята сумели его удержать, и с тропки, дрожа, ушли на дорожку пошире.

А почему иногда оставляют в наследство котов? И того, что потребовал, чтоб ему сапоги пошили, и того, который спас от мышей королевство, где не знали кошек. Осла оставляют в наследство чтоб работал, кота, – чтоб находил нетривиальные решения, а собак в наследство ни один мельник не оставил. Уж не потому ль, что в собаке живёт собственная душа, как-то уживается с собачьей, а кто ж будет оставлять в наследство душу?

Вечером с Таней уже не погуляешь, после семи волной набегает тьма – и я, не угрызаясь совестью, побрела через город – по набережной от Нотр Дам до Орсэ. Вдоль воды, не наступая на золотые тополиные кружочки.

«Что ты видала при дворе?» – не «мышку на ковре», а рыжую кошку на барже. Как живётся кошкам на баржах, не чихают ли?

«У музея Орсэ чугунные звери ходят туда–сюда.»

В дымчатых на просвет сумерках я нырнула под землю, а когда у Эйфелевой башни электричка выскочила на поверхность, уже упала чёрная ночь и разноцветно светились окна за рекой.
mbla: (Default)
Утром по дороге к морю мы встретили котёнка-подростка – он расхаживал принцем по скалам у воды. Хвост – пушистой трубой. Вид он имел пиратский, хоть глаза, слава богу, были оба на месте, – всё равно будущий повелитель морей –«Кот плывёт по океану, кит на кухне ест сметану».

Но пока что просто котёнок Кассис из приморского дома.

«Недостаток котёнка тот, что когда-то он будет кот». «Недостаток котёнка в том, что когда-то он будет котом». Что лучше, – спрашивал Васька? На семинаре Татьяны Григорьевны Гнедич они взахлёб переводили Ленгстона Хьюза, каждый хватал те стихи, которые ему нравились, а потом на занятиях из трёх-четырёх переводов одного и того же, выбирали всем миром тот, что пойдёт в книжку, – из этих двух вариантов один, кажется, Жорки Бена, но не помню, который.

При виде Тани Кассис раздул хвост и разинул рот, а у Тани хватило ума не настаивать на более близком знакомстве.

***

На лодочном спуске, там, где мы с Таней по утрам перед завтраком плаваем, сидел мужик без трусов – но в золотых браслетах, в золотых кольцах и с тяжеленной золотой цепью на шее.

Мы вежливо поздоровались, мужик кивнул, а Таня, на мою радость, им не заинтересовалась – а то ухватит за хуй – и что тогда?

Когда минут через десять мы вышли из моря, мужик развалился на весь спуск, и браслеты его, и кольца, и цепь сияли на солнце.

- Хм, – говорю – немец, небось, ну, или новый русский с браслетами-то, но если русский, наверно, откликнется.

Не откликнулся, – не то, что та тётенька, которая по рассказам Наты году эдак в двадцать каком-то ехала с Натой, её сестрой Кисей и их мамой в Ла Рошель. Натина мама, зайдя в купе и увидев там нехуденькую тётеньку, сказала: «Надеюсь, эта корова не едет до Ла Рошели». Толстая тётенька с достоинством откликнулась: «Корова едет до Ла Рошели».

В 81-ом году в Авиньоне на театральном фестивале посреди площади у папского дворца стоял огромный грузовик Совтрансавто, на котором приехали декорации грузинского театра. Город вокруг крутился-вертелся-пел-плясал, обтекая упёртого колёсами в асфальт мастодонта. Утром народ скатывал бесчисленные спальники, которыми ночью усеян был травянистый берег Роны – и мы с Бегемотом свернули свои венгерские, привезённые из СССР, а чья-то нечёсаная голова появилась из неработавшего фонтана в центре города. Люди и собаки шатались по улицам, сбивались в кучки всюду, где кто-нибудь что-нибудь показывал, – хоть просто пальчик.

А грузовик стоял, и сидели там два мужика, – водилы, – они твёрдо знали, что за границей нельзя ни с кем разговаривать – абы чего не вышло – наверно, и бумаги соответствующие подписывали.

Мы шли через площадь, прикупив своей обычной путешественной еды – помидоров там, хлеба, сыра, бутылку вина. А вот штопора не было. И проходя мимо грузовика, решила я обратиться к мужичкам: «а штопора у вас не найдётся? Жарко ж в машине сидеть, погуляли б!». Бедолаги, столкнувшиеся с очевидной провокацией, стёрли всякие следы выражения с лиц и подняли стёкла.

Голый дяденька в кольцах, браслетах и цепях никак не отреагировал на мои речи, – молчал, как партизан, – наверно, в самом деле, немец, – от слова немой.
mbla: (Default)
Предыдущее

Про Марью, про Синявского, про кошку Каспарку, про рыжего кота

Весной 92-го, как раз, когда жил у нас котёнок Яшка, впервые пришла к нам в гости Марья Синявская.

Васька с Синявскими, оказавшись в разных политических лагерях, не общался много лет. И вот как-то на каком-то русском сборище, происходившем днём, когда я была на работе, Васька повстречался с Марьей.

Кажется, он забыл мне сразу про это рассказать, а через некоторое время по какому-то поводу мы вспомнили о Синявских, и Васька вдруг говорит: «Марья была очень приветлива и спрашивала, чего я не звоню».

Ну, я Ваське и предложила взять, да позвонить, – мне-то Синявские всегда были очень симпатичны, а Андрей Донатович после бостонской конференции и его лекций в Сорбонне казался просто умнейшим небожителем. И книги его я очень любила.

Кстати, часто ведь как раз не хочется знакомиться с человеком, которого любишь по книгам, – иногда подозреваешь, что личное знакомство только подпортит любовь к книжкам, – но с Синявским страшно не было, – после его лекций он казался удивительно близким. И потом эта его принадлежность к волшебному миру настолько очевидна была – хотя только уже после его смерти, когда я открыла его книжку о русском фольклоре и прочитала, что у Лешего пробор справа, я поняла, в чём дело – ну да, конечно, он Леший, о себе ведь рассказывает.

«А пробор у Лешего справа, тогда как у людей он всегда слева».

И кто ж не захочет с Лешим познакомиться?

Васька позвонил, и Марья тут же напросилась в гости. То есть мы-то думали, что напросились Синявские, ан нет – когда мы за ними заехали, выяснилось, что только Марья.

От нас до Синявских, как Васька утверждает, по счётчику пять километров. Синявские не водили машину, – впрочем, имеет смысл говорить только про Марью – представить себе Андрея Донатовича за рулём невозможно при самом отважном полёте фантазии.

Не потому, что по каким-то загадочным причинам он не мог бы водить машину, а просто – зачем ему это? Синявский не любил делать что-нибудь такое, чего можно запросто не делать.

Многие люди возмущались тем, что Марья всегда его перебивала и отодвигала в сторону на всяких встречах с журналистами и прочей общественностью, в телевизоре, – дык это потому только, что Андрею Донатычу так было сильно удобней, а Марья своего Андрея-Абрама защищала и прикрывала не как наседка, а как натуральная орлица!

Когда-то ещё в самом начале парижской жизни, до ссоры, Синявский как-то в ответ на чьё-то возмущение тем, что он никогда не вступает в пререкания, тихонько сидит в стороне и глазом зыркает, сказал, что чего ему лаять, когда у него собака есть...

И как же удобно не уметь брать деньги по карточке из банкомата, не говорить по-французски, – сидеть у себя в кабинете и книжки писать, ну, может, иногда поглядывая на глицинию за окном, ползущую по старой слегка потрескавшейся стенке...

Глициния, кстати, не просто так глициния, – толстенные ветки, чуть не с руку, море цветов…

Однажды с кем-то из синявских многочисленных гостей приключилась вот какая история. Синявские куда-то уехали, и одинокий гость жил в комнате на третьем этаже. Ночью тишина, только совы иногда ухают, да ветка в саду затрещит. И вдруг раздаётся на третьем этаже стук в окно. Тук-тук-тук. Во тьме в глухую ночь. Ну, известно всем, что когда Марья отправилась в начале парижской жизни в хозяйственный магазин за шваброй, у неё спросила продавщица: «Вам завернуть, или так полетите?» Но ведь Марья в отъезде, чего б ей ночью в собственный дом на метле возвращаться? Дрожащий гость всё-таки подошёл к окну, – фер-то кё – из-за стекла с глицинии на него поглядели зелёные глаза кошки Каспарки.

Из дому Синявский выходил – ездил в город лекции читать, да и по миру они разъезжали (Марья наверняка любила разъезды куда больше него – конференции, встречи, издатели…), но главная жизнь проходила в кабинете за стареньким подслеповатым макинтошем, который они купили, когда компьютеры в личном пользовании только стали появляться.

Однажды я, огорчаясь, что садом вокруг дома так мало пользуются, спросила у Синявского, не хочет ли он там летом работать, – а он в ответ прямо чуть руками не замахал – как можно, ведь бумажки от ветра разлетятся.

Сад заросший – из русской литературы рубежа веков – прошлого и позапрошлого, стоял пустой и тихий, в траве весной зацветали нарциссы и тюльпаны, из луковиц, оставшихся от прошлых владельцев. Синявскому сад был не нужен, а у Марьи руки до него не доходили – сад был только довеском к дому.

Ваське всегда очень хотелось иметь сад, достоинства дома он оценивал только достоинствами сада – участка – большой участок – отлично, а ради маленького чего с домом-то заводиться. Я в жизни не возилась в саду, дачу мы снимали и соответственно ничего на участке не растили, но я очень нежно отношусь к литературным садам – бунинским, чеховским, и чай на балконе, куда лезут деревья, мне всегда представлялся символом устоявшейся благополучной ностальгической жизни. Если люди в сад выходят, если чай на балконе пьют, то всё в порядке, жить можно…


Read more... )

mbla: (Default)
Предыдущее

Про кошку Кошку, про котёнка Яшку, про Нюшу, про Катю (очень многое из этого кусочка я уже рассказывала в жж, но раз уж я помещаю все главы будущей книжки по мере их написания, то пусть будут и повторы...)

Кошку заводить мы вовсе не собирались. Не то чтоб как-то сознательно не хотели, – просто не думали об этом. Для нас обоих кошки значили меньше собак – были скорей соседями, домовыми, чем собственным воплощением.

К тому же с кошкой больше хлопот – собаку сунул в машину и езжай, куда хочешь, кроме Англии, где тогда собаки должны были проходить девятимесячный карантин – дескать, у них, у англичан, бешенства нет, а у этих, которые на континенте, чего от них ждать. До того, как туннель под Ламаншем построили, континентальные бешеные лисы до острова не добегали.
А с кошкой сложно – уезжая, её ж надо кому-то оставлять...

Короче, не было у нас никаких котиных намерений.

Однажды мы гуляли с Нюшей на пруду. Непонятно почему, мы поехали туда на машине – вообще-то пешком меньше получаса – через лес – вниз с холма, и вот он, и мы потом всегда ходили туда пешком, ближней прогулкой. Но тогда, осенью девяносто первого, Васька ещё не научился по-настоящему гулять – по долинам и по взгорьям, по спускам и подъёмам, по много часов подряд...

А может, и не в этом дело – может, мы откуда-нибудь возвращались и поставили машину у пруда, отошли на два шага, а нам навстречу из-под каштана кошка – серо-полосатая, небольшая – посмотрела в глаза, как кошки умеют, мявкнула, – глянула на Нюшу, которую Васька на поводке ещё держал, – и на дерево. Я Ваське говорю: «давай возьмём». А он: «ну что ты, это наверняка ресторанная кошка». На этом пруду маленький довольно изящный ресторанчик.

Мы дальше пошли и про кошку больше не думали. Мало ли серых полосатых на свете – во Франции такие вот беспородные называются chat de gouttière.

И вдруг пошёл дождь – было даже как-то не очень пасмурно – ну, ходили по небу облака, не угрожающие, а тут – сначала ленивыми каплями, потом быстрей, стремительней. И небо враз потемнело.

Мы – к машине, и не только мы – суббота, народ на пруду кой-какой гулял. И вдруг видим, у кустов тётка мечется, – в воздух кричит, в толпу, бегущую к машинам – «возьмите кошку, тут кошка, я не могу взять, у меня большая собака».

«Берём» – говорим друг другу, тётка под куст показывает, и сидит там наша серо-полосатая нахохленная мокрая кошка. Я её схватила, и в машину.

За десять минут, что домой ехали, вылезло солнце. Мы оставили Нюшу в машине, а кошку подняли наверх, бросили её дома и пошли в ближнюю лавку покупать котиный песок и котиную еду.

Приходим уже с Нюшей – кошка развалилась на нашей кровати и мурчит, будто так и надо.

Насыпали ей песка в коробку в сортире, – она туда. Дали поесть – уплетала за обе щеки.

С Нюшей в первый вечер они не общались, стороной друг друга обходили.

А на следующий день Нюша совершила свой единственный в жизни воровской антиобщественный поступок – на самом деле, осуществила она его ночью, во тьме, но увидели мы это утром, – на кухонном столе всю ночь мирно лежала и размораживалась курица. Поутру у курицы мы не досчитались одной ноги.

Я стала в панике звонить в дежурную воскресную ветеринарную клинику – все же знают, что собакам смертельно опасны куриные кости. Мужик успокоил меня, заверив, что если ничего с собакой не происходит, то и всё в порядке.

Гораздо позже Марья Синявская мне рассказала то, что ей когда-то объяснил ветеринар: сырые куриные кости ничем не плохи, – воруют же лисы кур. Это варёные и жареные кости приобретают чудовищную остроту...

А Нюша наверняка сожрала эту куриную ногу в волнении из-за прибытия в дом кошки.

Потом-то возникли у них нежнейшие лесбийские отношения. Мы обсуждали вопрос о посылке фотографий в порножурнал, только не знали, должны ли они проходить по ведомству лесбиянства, или всё ж межвидовость нужно как-то специально отмечать.

Кошка, которую, кстати, вскоре после её появления у нас стерилизовали (после того, как она выскочила на лестницу и укусила Ваську, когда он её обратно в дом водворял), поднимала хвост, вертела жопой, как заправская блядь, была всегда активной стороной этих сексуальных радостей, а Нюша лениво лизала её разлапистым пятнистым языком, – в полнейшей собачьей невинности. И ещё гладила её по спине толстой лапой, отчего кошка орала и извивалась в оргазме. Я потом узнала, что именно так поступают с кошками коты, которые в отличие от быка из анекдота не забывают про поцеловать – погладить кошку лапой по спине.

В первый свой день у нас кошка ела-ела-ела-жрала. Мы испугались, что, может быть, она беременная – ну, сколько ж можно есть... Кошка не выглядела ни больной, ни истощённой...

В понедельник мы отправились с ней к ветеринарке. Мы вышли на тёмную вечернюю улицу, я несла кошку на руках, и вдруг она стала дрожать, – дрожать и прижиматься ко мне.

Ей показалось, что её выбрасывают...

Ветеринарка над нами посмеялась – беременная кошка оказалась котёнком – примерно нюшиного возраста, месяцев шести-семи.
«Не назвать ли нам кошку Кошкой?» – Вадик Нечаев этим возмущался, говорил, что кошку должны звать, ну, например, Мусей...

Кошка была зверем ласковым и добронравным, любила сидеть у людей на коленях и приветственно мурчать тракторёнком, только слегка от наслаждения выпускала когти, притаптывая по людям лапами. В юности носилась вверх-вниз по стенкам, вцепляясь в тряпку, которой они были обиты, и из-под потолка глядела безумными глазами... Бегала по квартире с толстенным хвостом, прыгала через Нюшу. И предавалась запретному греху – у нас не было тогда решёток на окнах, и она, когда никто не видел, прокрадывалась за окно, на покатый подоконник. Сердце проваливалось в пятки – но удавалось не дрожащим толстым голосом произнести «Кошка!» – вжик – и в комнате она, и несётся, топоча как слон, по коридору, а Нюша за ней, а Васька вслед: «Нюша, накажи её, правильно Нюша, так её!».

Агрессии в Кошке не было совсем, даже когда её носили к ветеринарке, она, в отличие от Гриши, не превращалась в тигра. Стоически терпела – на улице прижималась, подрагивая, у ветеринарки на столе писалась от страха...

Нам казалось, что до нас Кошка жила у какой-нибудь очень одинокой старушки. И после её смерти каким-то образом оказалась на улице, – домашняя человеческая кошка.

Но кто ж знает, как дело было – ведь мы её подобрали практически котёнком, у старушек обычно старые кошки.

« Le petit chat est mort »

Мы страшно перед ней виноваты, перед нашей Кошкой. Мы не попытались преодолеть её страх перед улицей. Ну, вывела я её дрожащую раз-другой на вожжах во двор. И решили – страшно раз, пусть дома сидит.

Не то чтоб у нас возможности были как-то иначе поступать – ведь мы ездили тогда на каникулы в кемпинги, – и как кошка может разгуливать по кемпингу, я не очень понимаю. Ну, как раз спать в палатке – почему бы и нет, но вот гулять среди чужих палаток и машин...

Короче, оставляли мы её дома, уезжая. Находили кого-нибудь, кто к ней заходил каждый день... А кошки ведь не подписывали договоров о том, чтоб месяц в году, и иногда ещё по мелочи, жить в одиночестве... Она страшно обижалась. Когда мы возвращались, сначала не хотела общаться, разговаривать, замолкал трактор...

Один раз одновременно с нами уехала куда-то летом Настя с семейством, а у неё жил тогда хомяк, которого тоже не на кого было оставить. Клетку с хомяком водрузили в нашу гостевую комнату на стол, чтоб заходящая к Кошке знакомая девочка и хомяка тоже кормила. Потом девочка сказала нам, что была вынуждена Кошку из гостевой комнаты выгнать, и дверь закрыть, потому что Кошка не ела-не пила, – возле клетки сидела, на мышку глядела.

Кошка умерла, когда нас не было... Пережив Нюшу на три с половиной года. В день нашего приезда умерла. В августе. У неё весной начинались проблемы с почками, казалось, по анализу нестрашные. Вела себя нормально, похудела немного, но ветеринарка не обеспокоилась. Ну, кормить особой едой. Ну, лекарство. Месяц перерыва в лекарстве – нестрашно. И пока нас не было, не только к ней ходила каждый день наша соседка сверху Фатима, но и два раза побывали друзья, – и никто ничего не заметил.

Она была немолодая уже кошка, она много спала и мало бегала с толстым хвостом... Спала на нашей кровати...

И не было у неё в жизни сада, деревьев... Только глупые мотыльки залетали иногда в окно, но и те часто предпочитали самосожжение на лампе смерти в когтях.

С Катей отношения сложились у Кошки не очень близкие. Сначала Кошку бесил маленький приставучий щенок, она цапала его когтистой лапой, но Кате толстошкурой было всё это пофиг, – даже когда Кошка её цапнула за язык, и с него толстыми каплями закапала кровь, Катя не огорчилась, и даже после того, как я отволокла её в ванную и свирепо намазала язык йодом, чтоб запомнила, как к кошкам приставать, она не расстроилась – бетадин наш не слишком жгучий.

Ну, а когда Катя подросла и перестала её изводить, Кошка к ней в целом стала благоволить, но ничего общего с отношениями с Нюшей не возникло. Хотя всё ж иногда и к Кате приходила она с просьбой поприставать – ну, пожалуйста, ну что тебе стоит, и катин язык, как нюшин раньше, шлёпал, мокрый, под кошкиным хвостом, и тяжёлая лапа опускалась на спину.

И ещё удовольствие было – тихое и приятное, интеллигентное удовольствие, – ловить проходящий мимо катин хвост.
Но по-настоящему катиной кошкой стала уже Гриша.

Когда урчащий тракторёнок сидел у меня на коленях, и я засовывала в шерсть нос, я говорила Кошке – ты пахнешь шубкой и шапкой, как в филармонии – и да, пахло, как зимой в филармонии, когда знавшая всех завсегдатаев гардеробщица без всякого номерка выносила облезлые шубы и вязаные шапки – мамину чёрную шубу, служившую лет сто, и берет её голубо-серый...

И с Васькой мы говорили Кошке по утрам в постели в воскресенье, что собаку обмакули в ведро с чёрной краской, при этом она открыла рот, – и теперь кляксы на розовом языке. А её, Кошку, господь Бог аккуратно покрасил кисточкой, нарисовал полоски. И что у Бога много работы – пока нарисует точечки на всех мухоморах, да полоски на кошках!

Кроме нас, любила Кошка креветок, причём неудержимо. Иногда я чистила их в салат, и она усаживалась в раковину, и тут уж кто быстрей, – я чищу, или она хватает новенькую... А сама чистить не хотела.

Read more... )
mbla: (Default)
В кампусе - полчаса назад у солнечной стенки

20150202_140448 izm
20150216_130620 izm
20150216_130626 izm
mbla: (Default)
После шлёпанья по лужам - гром гремит, земля трясётся, поп на курице несётся - культурный досуг

IMG_3480 izm
IMG_3479 izm
IMG_3486 izm
IMG_3485 izm

August 2017

S M T W T F S
   1 23 4 5
6 7 89 10 11 12
1314 1516 17 18 19
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Aug. 22nd, 2017 03:21 am
Powered by Dreamwidth Studios