mbla: (Default)
Французский у него идеальный, считай, что родной. Приехал три года назад в Бельфор, сделал в тамошнем универе лисанс в новой энергетике.

Хочет к нам на мастера, мы как раз открываем соответствующую мАстерскую программу.

Сейчас он на стажировке на каком-то бельфорском предприятии, и его готовы там оставить работать с тем, чтоб он учился в alternance, но ему надо в Париж – в Париже старшая сестра всерьёз болеет, он не хочет её одну оставлять.

Мама у него директор школы в Ливане, и на каникулы он возвращается в Ливан –волонтёрствовать в UNICEF. В помещении маминой школы в каникулы учатся дети беженцев из ближнего лагеря. Он в числе учителей.

Я его немного попыталась расспросить, но собственно, даже о чём спрашивать, непонятно. В Ливане 4 миллиона жителей и 2 миллиона сирийских беженцев – со всеми вытекающими последствиями.

Если эта война в обозримое время кончится, может быть, конечно, кто-то из этих беженцев вернётся домой, как из эвакуации возвращались…
mbla: (Default)
– Я на 5 дней уезжаю.
– К себе на дачу – говорит Николя
– На одну из своих дач – поправляет Софи.

Анри за год очень постарел – рывком – изменилась осанка, лицо грустное. Пока мы разгружали барахло, он на тракторе к дому подъехал, и издали он показался таким одиноким. Побежала навстречу, замешкавшись на секунду.

Встретил он нас словами: ещё один год. Обнялись. Да – говорит – вот мы и опять болтаем возле дома – Ну, и отлично.

И таки да. Анри 84. И косит, и сеет, и огород городит. На тракторе он спускался с холма, с покоса.

Когда впервые мы с Васькой сюда приехали в 2002-ом, Анри по воскресеньям на велосипеде по окрестным холмам катался. Так он воскресенье отмечал.

Все самые прекрасные деревни в округе мы знаем от него.

Утром я бежала за хлебом мимо огорода, а он там возился. На дверь в сарай повесил куртку. В носочках и в кроссовках, в штанах чуть ниже колена и в шапочке с козырьком, – эдакий скаут, тяпал что-то тяпкой.

«А в огороде тепло-тепло, а в огороде тихо-тихо» – с детской пластинки про страшного Пыха голосом Николая Литвинова. В огороде артишоки, салат...

Когда мы приезжаем в Дордонь, всегда разок либо мы зовём Анри с Моник на ужин, либо они нас. На этот раз к ним пошли.

В этих местах никогда не обходится без фуа гра. Потом в юго-западном стиле утка, которую долго-долго тушат. И салат с огорода.

– А в первую нашу с Моник поездку, мы отправились вверх по долине Дордони. 35 лет назад. Мы тогда опять начали жить.

У обоих второй брак. И было им к пятидесяти, когда они сошлись.

На фотографии четверо внуков с подружками – трое от сыновей Анри, один от дочки Моник, канадец. Он приехал в Дордонь  с женой сразу после свадьбы. Сняты они на лужайке перед рестораном, недавно приобретённым одним из внуков Анри. Готовит там его жена со своей мамой, а он подаёт. Днём у них «рабочие ланчи»  – 13 евро с вином – недорого, и всегда много народу в обеденный перерыв. По субботам обязательно танцы. И ещё тематические вечера они  устраивают – вечер кускуса, вечер паэльи...

Анри с Моник собираются на неделю на остров Олерон жить в гостинице на всём готовом – это подарок от канадской дочки на оба дня рожденья.  В сентябре они поедут к армейскому товарищу Анри на море в Вандею, как почти каждый год ездят.

– Анри, а куда девался ослик, который в прошлом году на полянке у магазина пасся?

Полянка на месте, аккуратная такая, чистенькая, и загончик под крышей на месте, а ослика не видно.

– Да он на другой поляне пасётся сейчас. Там ещё и пони. Три есть поляны, и они  по очереди на них пасутся.

– Да какой пони – вступает Моник – это целая лошадь.

– Месьё завёл лошадь, чтоб ослику было нескучно.

Я вспомнила заметку в зверином журнале о том, что ослам необходимы друзья – можно собаку для ослика завести, или хотя бы курицу – ослы неприхотливы.

– Этот тип – он вообще-то отсюда, но я его не помнил, он давно уехал в Париж. Пожарным там работал, но особым, он был ныряльщик. Женат был, но совершенно не мог в Париже жить, очень всегда хотел вернуться. А жена у него парижанка, они совсем разные. Разошлись. И вот перевёлся сюда, в мэрии работает. Ну, и заканчивает работу в пять вечера,  до заката вон сколько ещё времени остаётся, надо же ему чем-то заниматься – а у него страсть – лошадиная.

– Только он в неправильное этого своего пони завёл. Ослик же девочка. Перед тем, как пони к ней запускать, надо ж его кастрировать было. И ветеринар сказал, что в мае кастрировать нельзя, потому что лето, жарко, мухи в рану полезут. До сентября надо ждать. Ну, вот всё лето он и бегал между ослихой и лошадью. На разных полянах их держал.

– А знаешь, я поссорилась со своей двоюродной сестрой. Она очень славная, но мы из-за политики поссорились. Ей вообще-то 94 года. И, представь, она голосовала за Фийона. Я ей говорю: как ты за этого вора можешь голосовать? А она мне: так все же политики такие. Я ей: ну, во-первых не все, а во-вторых это его не оправдывает. А племянница моя, её дочка, ездила в Париж на эту профийоновскую демонстрацию на Трокадеро. Семьдесят лет ей. Недавно я этой своей сестре звонила. А она со мной разговаривать не хочет. Говорит, что не забыла, как я её ругала.

Перед тем, как ехать на остров Олерон, Анри непременно нужно прополоть грядки с тыквами, «а то приеду, а там сплошные джунгли из сорняков».

Эти тыквенные грядки на горке за домом, я туда и не ходила никогда.

Анри с четырнадцати лет работает. С тех пор, как он перестал держать коров, они с Моник стали по-настоящему ездить на каникулы.
Сейчас-то всё гораздо легче, электродоилки и прочие усовершенствования. Современные крестьяне сговариваются. Сын Анри с женой ездят на каникулы не меньше других, и пока их нет, сосед приглядывает за коровами-овцами.

Во времена молодости Анри кучу работ выполняли коллективно, но про каникулы не сговаривались. Просто принято не было.

Анри зашёл попрощаться накануне нашего отъезда, на утро запланирована прополка огорода.

Обнялись.

– Анри, только оставайтесь оба в добром здравии. До следующего года!
 
mbla: (Default)
Только что получила письмо от Франсуазы - хозяйки нашего августовского рая.

Она прислала мне июньскую фотку нашего Васькиного олеандра. Сказала, что он отлично уживается тулузскими фиалками, которые весной у его ног цвели.

Жив, курилка! И в добром здравии. Авось, и в августе будет цвести!

2017 JUIN 2 GAOU 032
mbla: (Default)
После субботних собеседований в три часа дня я отправилась в город Левен, в Бельгию. Честно сказать, я про такой город и не слыхала никогда. Хоть бельгийцы – ближайшие наши соседи, в последний раз мы там с Васькой были в начале девяностых.

Ну, как-то совершенно мне там нечего было делать.

А тут меня вытащила Сашка, у которой в Бельгии конференция была – ну, не в Левене, а в Антверпене, но в Левене она никогда не была, – а Сашка, как развесёлая собака, – если не была где-нибудь в своей родной Европе, в своём домище от Испании до Норвегии, дык как не ткнуться «в утку, в будку, в незабудку» – в новый город-городок.

Мне было страшно лень, но сругой стороны, как лишний раз не провести сутки с Сашкой – это-то уж точно невозможно! И я поскакала на вокзал. Полтора часа поезда с любезно предоставленным интернетом, – и Брюссель, ещё полчаса медленно тащившегося поездочка – и Левен.

Бельгия, ну и Бельгия – много пива разного, а я недавно, благодаря Илье, нашла вкус в вишнёвом тоже. И в малиновом.

Времени у нас было – вечер субботы, да ещё полдня.

И эти сутки выскочили радостной кукушкой в ходиках, – полное dépaysement. Сашка умеет праздник устроить, вот как наша с Машкой мама умела.

Левен – университетский городок, собственно, кроме университета, там, по-моему, и нет ничего.

Сашка заказала нам гостиницу прямо у вылизанного чьим-то огромным языком аккуратненького собора и не менее чистенькой мэрии, по своей северной 16-го века архитектуре больше всего похожей на сливочный торт с розами. Мы так и не узнали, и в википедию не поглядели, подлинные ли это здания, или после того, как во втроую мировую всё на хрен разбомбили, их наново отстроили.

Гостиница меж тем называлась «Профессор» и при ней был самый знаменитый в городе коктейль бар.

Ну, скинули мы в номере сумки, вышли и, как альтернативно одарённые девочки, не сумели закрыть дверь. Там кнопка какая-то была, на которую нажать нужно, чтоб дверь закрылась, но у нас решительно не получилось, пришлось просить подняться и за нами запереть бармена – он же владелец гостиницы.  Побрели по городу по размерам как раз для дюймовочки. Весь он был – сплошные накрытые столы, и за ними люди, люди. И ещё собаки. Мы уселись жрать и пить на площади возле университетской библиотеки. Неподалёку от нас под столиком обретался бигль, который приветствовал писклявым тонким лаем любую проходившую  в зоне видимости (а у него было неплохое зрение) собаку. Сашка предположила по его голосу, что бигль либо напился, либо обкурился в этом университетском городе. В общем-то это было неудивительно, ведь официант сначала только слегка покачивался, а когда мы уходили, уже с трудом удерживал вертикальное положение.

Посидев в своё удовольствие возле библиотеки, мы отправились в нашего «Профессора» и там ещё с коктейлем на улице посидели. А напротив гостиницы, надо сказать, дискотека, – по случаю жары двери открыты, и доносится оттуда бумбумбум и вжиквжик, – ну, грохот стоит неумоверный. Около часу ночи мы поднялись в номер. Бумбумбум и вжиквжиквжик из окна слегка сотрясало стены. Мы улеглись, поболтали и под музыкальный шум заснули – ну то есть, засыпали, просыпались, опять засыпали. Веселье длилось до шести утра – музыкальное, а потом оно сменилось голосовыми воплями. В полдесятого мы окончательно проснулись, и Сашка помчалась вниз задерживать завтрак, который ровно до полдесятого в этой гостинице выдавали.

Завтрак в Бельгии оказался отнюдь не континентальный – вместо кофе с круассанами и булкой с вареньем на стол метнули примерно тонну разной колбасно-сырной и булочковой еды. Правда, невкусной.

После завтрака мы решили из-за жары посетить музей. Ишмаэль мне его к тому ж хвалил, а в музеях, как известно, прохладно.

Уходя из гостиницы, мы поинтересовались у владельца, что это было за событие в дискотеке накануне, и часто ли столько шума.

- Что вы, вчера ещё тихо было, тише, чем обычно. У нас 40000 студентов, и бары открыты всегда. Если один утром закрывается, другой по соседству тут же открывается. Сейчас сессия начинается, поэтому тише. И в сессию студенты просят всех в городе, чтоб не шумели и не мешали заниматься.

Потом добавил, что очень давно, не выдержав, даже как-то раз вызвал полицию, но полицейские ему сказали, пожав плечами, что сделать ничего не могут, потому что студентов слишком много.

Перед тем, как отправиться в музей, мы зашли в собор. Он оказался невероятно светлый и новенький внутри. Там была ещё и музейная часть – бесплатная по случаю того, что музей как раз сегодня открылся после реставрации и полной переделки.

В музейной части собора висело несколько фламандских работ семнадцатого века, на одной из них святой Михаил попирал очень симпатичное чудовище – голова у него была драконская, а из середины живота торчал то ли хуй, то ли рог.

Музей в двух шагах от собора, и в музейном дворе народ возлежал в шезлонгах, попивая пивко.

Мы сталии искать вход, не нашли, спросили у работающей в кафе девушки, и она провела нас внутрь к лифту через заднюю дверь. Поднявшись на один этаж мы очутились в музейном коридоре. По случаю воскресенья, бесплатного входа и открытия после реставрации народу было много. И чуть не все, кроме нас, с аудиогидами.

Сначала мы попали в зал, где стенки были голые, но с потолка свисала связка коровьих колокольчиков. Я спросила у Сашки, как она считает, можно ли в них звонить. Сашка сочла, что можно, и мы позвонили в своё удовольствие. Потом другой зал с голыми стенками прошли. Там стояли столы, а на них лежали струганые палочки. Сашка отговорила меня их трогать и перекладывать – может, они в особом порядке лежат. Был же печальный случай, кажется, в Лондоне, когда уборщики вымели как сор произведение искусства.


Между залами  чёрные-пречёрные коридоры, там можно кричать привидением, пугать прохожих, в прятки играть, но очень трудно ориентироваться и страшно потеряться навеки.

Мы прошли через кинозал, где на экране показывали индийские танцы, ещё через какие-то пустые залы, где лежали непонятного назначения предметы и вдруг сверху увидели с балюстрады какой-то зал под нами, где на стенке висел гобелен и какие-то вокруг картины.

Мы туда устремились, хоть это было непросто – надо было найти лестницу, или лифт в чёрном-пречёрном коридоре.

И всё-таки мы добрались до зала с картинами! Они висели по стенам плотно, без малейших просветов! А чтоб узнать, кто художник, надо было добраться до окружённого народом компа в середине зала, вызвать интересующую тебя картину на экран при помощи мышки и прочесть нужную информацию.

Хочется воскликнуть: Бельгия, о Бельгия, рискуя прослыть французской националисткой, рассказывающей анекдоты про бельгийцев соответствующие русским анекдотам про чукчей.

Мы решили, что искусства с нас хватит, хоть музей и утверждал, что у них 42000 экспонатов. Впрочем, вполне возможно, что экспонаты проживают нынче в запасниках.

Вышли мы на улицу и с чистой совестью отправились пить пиво.

Потом Сашка проводила меня в поезде до Брюсселя, откуда я отправилась на юг в Париж, а она на север в амстердамский аэропорт.

В Брюсселе на вокзале мы зашли в шоколадный магазин (по сравнению с бельгийским шоколадом швейцарский кажется провинциальной подделкой, как, впрочем и французский – ах, бельгийские вишенки в шоколаде, из каждой хвостик торчит).

В магазине мы приобрели Арьку наполненный шоколадом грузовик – где мои пять лет, когда в ленинградских булочных иногда стояли на прилавках крошечные жёлто-зелёные машинки?! Мне почему-то кажется что эти машинки детям давали бесплатно, хотя такого чуда быть, конечно, не может – бесплатные машинки всё-таки не входили в атрибуты советского счастливого детства.
mbla: (Default)
***
На папке, в которой лежат документы белобрысого разряженного в деловой костюм мальчика, написано Andrei Pribylsky.

Читаю вслух его имя и фамилию: «вы к России, или к Польше имеете отношение?»

Очень округлыми, подготовленными заранее фразами  Андрей начинает: «я родился в России и жил во многих республиках на территории бывшего Советского Союза.»

Прерываю его по-русски: «а какой у вас родной язык?»

Он радостно переходит на русский с лёгким южным выговором: русский и украинский.

Французский выучил в alliance française и после школы уехал учиться в один из парижских университетов на финансово-экономический факультет.

А заодно в кишинёвском техвузе, нынче, естественно, гордо называющемся университетом, заочно закончил факультет информатики.

И вот теперь хочет к нам на четвёртый курс – заниматься модной сетевой безопасностью.

Морда хитрущая, французский почти безакцентный. На прощанье Андрей сообщил мне, что он вообще-то из славного города Бельцы.

***

Чёрная девчонка с улыбищей на всё лицо. Говорит на том африканском французском, который я с трудом понимаю. В Мали она закончила три курса, получила licence в сетях и телекоммуникациях. Год назад приехала во Францию в университет Кале, чтоб получить за год ещё и французскую licence. Учится хорошо, и год не зря потратила, но вот не может она найти летнюю стажировку. Если совсем не найдёт, то поработает в университете в июле-августе и диплом всё равно получит, но нехорошо это.

Думаю : вот ведь бедолага, как её угораздило в Кале поехать учиться?! Хрен тамошних бюргеров знает, могут в изнеможении от «джунглей Кале» и дискриминировать африканскую девчонку, да и вообще плохо там с работой, и, небось, не оказалась она достаточно расторопной, чтоб искать стажировку под Парижем, или ещё где, но не на севере.

Она хочет к нам в alternance – работать и учиться одновременно. Но туда конкурс больше, и значительная часть поступающих в alternance ребят уже со второго курса в этой системе учатся. Многие работают или стажируются на предприятиях, которые готовы их и дальше держать. Опыт работы в команде у этих ребят большой, и проектов уйму они успели сделать...


Говорит она мне: я мечтаю, вот правда, мечтаю стать инженером и заниматься по сетям.

А я ребят, между прочим, должна на собеседовании оценивать не просто как мне в голову взбредёт, а по ряду критериев, по  каждому из которых нужно поставить оценку по шкале от нуля до пяти. В критерии входит и работа в команде, и уровень анлийского...

- Ну – говорю – а вы когда-нибудь работали в команде?

- Да – отвечает – в ассоциации нашей деревни.

Я подумала, что это французская ассоциация выходцев из какой-то определённой деревни.  До сих пор я, правда, слышала только об ассоциациях выходцев из какой-нибудь страны, но всё бывает.

- Нет – говорит – ассоциация в Африке. Мы ездим в нашу деревню и объясняем людям, что девочек надо обязательно отдавать в школу, а не только мальчиков.

- Папа у меня учитель начальной школы, но в мы в Бамако живём, в столице.

Тут я наконец понимаю, что у неё в деревне живут бабушка с дедушкой и прочие родственники, и что ассоциацию организовали люди, которые из этой деревни уехали в Бамако.

Девчонка очень радуется моему пониманию.

Её мама тоже в начальной школе учительствовала. Умерла уже мама. Три сестры, двое братьев.

Ну, поставила я ей по всем пунктам больше баллов, чем следовало, и написала Дидье, который у нас ведает alternance, что надо исхитриться и девчонку взять.

***

А потом вошёл толстый довольный кот, только без усов. Звали кота СашА ГольдбЕрг.

Из Сен-Тропе, но учиться поехал в Валенсьен на север, потому что там единственное место, где дают licence  не в простой сетевой безопасности, а в защите сетей!

Рассказ СашИ меня поразил. Уж не знаю, наплёл ли он с три короба, или правду сказал.

Из его истории получилось, что он учился в школе хакеров, и что говорили им на занятиях, что лучший способ защиты – это нападение. Defense from the dark arts! Но не только их учили, как проникать в чужие компы, но и тому, как взламывать замки – домушников готовили. Дескать, слесарь дядя Вася к ним приходил лучший на свете и научил их делать отмычки по фотографии ключа. СашА очень любит какому-нибудь знакомому небрежно сказать, что дверь-то у него хилая, – хочешь, я без ключа открою. И открывает!

Потому что – произнёс кот назидательно – если сервер стоит в комнате, куда легко проникнуть, то вся защита насмарку пойдёт.

Я спросила у него, что он любит делать в свободное время, кроме как в учебное время в чужие компы лазать и чужие замки взламывать, и он ответил, что занимается подводным плаваньем. Начал мне про то, как плавал в Эйлате с аквалангом рассказывать, и объяснять, где Эйлат находится.

- Была я там – говорю – но во Флориде кораллы куда как ярче, потому что южней. Чем южней, тем ярче.

- О – говорит – вы мне идею следующих каникул подали.

Спрашиваю у него на прощанье: «ну и чем отличается жизнь на юге от жизни на севере?»

- на севере холодней. В квартире зимой было 15 градусов, из окон дуло.

- ни фига себе – говорю – студенческая квартира.

- А, мне всё равно, я, если выше 13-ти, в футболке хожу, но хозяину я сказал, что квартиру надо утеплить, потому как если мерзляк её снимет, он не выдержит.

***

Самым последним зашёл очень молчаливый мальчик.  Отлично учится. Заканчивает третий курс в университете Paris 13. Хочет заниматься big data – наряду с сетевой безопасностью, модная тема.

Он сириец. Но у отца французское гражданство тоже есть. Отец учился медицине во Франции. Когда война началась, французских граждан вызвали в посольство. Вывезли их в срочном порядке.

Поскольку его отец доктор с французским дипломом, он во Франции мгновенно нашёл работу.

А те, у кого гражданство только сирийское, те, у кого нет маленькой биометрической книжечки со штампом правильной страны, те...
mbla: (Default)
У некоторых человеков сёстры неизвестные науке звери!

IMG_3170
IMG_3171
IMG_3172
IMG_3173
mbla: (Default)
Вчера, когда я прочитала у Гали-Даны, что умер Волохонский, я вычла 1936 из 2017-ти, и получив 81, очень удивилась. Ну, понятно, что все уж немолоды, ну 60, – забыв, что 60 – это мы, семидесятники, – а как об этом помнить?

Казалось бы, можно уже привыкнуть, что уходит это развесёлое хулиганское поколение – чуть моложе родителей, старше нас на 20 лет, поколение, в нашей юности олицетворявшее вольность, – тех, кто свистел в два пальца, выбирал свободу не в смысле аккуратных уложений – а вот ту свободу без определения – с чайником вина, заваренным слугой, – с тем, что «хочу лежать с любимой рядом… а на работу не хочу», и «не надо нам колёс чтоб ездить друг на друге»…

Мы сейчас на чужом мне куске синусоиды – красными флажками огорожены опасности кого-нибудь обидеть, или куда-нибудь упасть – не забалуешь.


— Яму копал?
— Копал.
— В яму упал?
— Упал.
— В яме сидишь?
— Сижу.
— Лестницу ждешь?
— Жду.


Я один раз в жизни видела Волохонского. Какой-то в девяностые, когда все были живы, молоды, готовы к драке, был вечер, не помню уж где.

Марья Синявская выступала и изводила Алика Гинзбурга – он был с врагами, с приличными, с правыми, с «Русской мыслью», – и Марья радостно повторяла своё любимое «врагов надо душить в объятьях» и звала Гинзбурга на сцену, к ней на колени, и вспоминала московское прошлое.

А потом вышел Волохонский и долго, минут двадцать, читал коллаж – из разных священных книг – из Библии и из Корана, и из Махабхараты, и ещё откуда-то. Отрывки об уничтожении врагов.

Пусть уж там в углу покурит хоть нервно, хоть задумчиво Алексей Максимыч с вегетарианским «если враг не сдаётся, его уничтожают».

Э, нет, если сдаётся, его всё равно уничтожают, и перед тем ещё мучают, – так велят нам в один голос древние священные книги.

В печатном виде – на бумаге, или в сети – мне этот коллаж ни разу не встретился.

В текстах песен Хвоста, мне кажется, так мы по-честному и не знаем, что Хвост, а что Волохонский. Да и не надо знать.

Однажды мне попалась в каком-то журнале глава про Циклопа из Одиссеи в переводе Волохонского. Чудеснейший, по-моему, перевод. А бедолагу-Циклопа уж так жалко… Припёрлись эти мудаки к нему без приглашения, пожрали его еду… И вот так с хозяином обошлись. Васька, правда, со мной был не согласен, считал, что сам Циклоп нарвался, и что гостей не едят…


Ну-ка грянь жезлом железным
Да по глиняным по лбам
По красивым по облезлым
По поваленным гробам

На суд на суд
Покойники идут
На суд на суд
Полковники идут
За ними под-
полковники идут
Хреновину несут

В Вавилоне треснет башня
Небеса стоят вверх дном
Все дрожат а нам не страшно
Пусть смолой горит Содом

А нас а нас
Давно на небе ждут
Пускай еще
Немного подождут
Пускай сперва
Гоморру подожгут
А нам протянут жгут


Мы невинные младенцы
Двенадцать тысяч дюжин душ
Чистой истины владельцы
Мы всю жизнь мололи чушь

А нас а нас
Не тронут в этот час
А нас а нас
Сперва посадят в таз
Потом слегка
Водою обольют
Вот весь наш Страшный Суд.

mbla: (Default)
Приехали Сашка, Илья, Софи (такая взрослая девица, что Тякой, или Мурьком уж и не назовёшь).

Вчера вечером ходили мы в лес - уже успеваю после работы - с переводом на летнее время. Но вот аппарат мой уже год, как отказывается самостоятельно наводить на резкость, соответственно снимать движущиеся объекты стало очень затруднительно... Плывут.

IMG_6409

Read more... )
IMG_6431
mbla: (Default)
Ксавье, по происхождению корсиканец, на весенние каникулы отправляется на Корсику, причём в новые для себя там места. Я ему рассказала, как в 1986-ом мы с Джейком ехали на поезде из Аяччо в Кальви – по дну заросшего лесом ущелья. В поезде 3-4 вагончика, узкоколейка, и вагончики эти мотает из стороны в сторону, и ветки местами чуть не хлещут в окна. Я тогда вспомнила родительские и Машкины рассказы о том, как они на дрезине добираются в свой любимый дом, купленный за 200 рублей в деревне Корвала на границе Ленинградской и Вологодской областей.

Ксавье: «Да-да, знаю отлично этот поезд, мой дед его прям обожал. Дед выпить весьма любил, а в поезде был бар, и он мне с такой ностальгией говорил: «представляешь, всегда можно было в поезде выпить аперитив, а то и два!». Сейчас-то нет больше бара.»

***
У Софи родители из Вандеи и живут там всю жизнь. Она – из интеллигенции в первом поколении.

Софи: «Понимаешь, вандейцы не ждут от жизни чего-то невероятного. Если в семье все дети здоровы, и никаких смертей, значит, всё хорошо, не на что жаловаться».
mbla: (Default)
Болтали мы вчера с Амаром о том - о сём – вдруг он и говорит задумчиво:
У вас в Медоне такой лес чудесный, грибы...

– Ну, положим за грибами мы ездим в Рамбуйе, или в Фонтенбло, какие грибы в Медонском лесу?

Я – говорит, – состою в микологическом обществе Иль-де-Франса. Знаешь, люди всё-таки глупые: стольких чудесных грибов не берут! Вот аманит, например, боятся.

– Ещё б бледных поганок не бояться, я так беру только грибы, которые наощупь с детства знаю, мало ли что на картинке нарисовано, или даже сфотографировано – её ж не потрогаешь! Во всех странах, к тому же, даже не в странах, а в каждой местности собственные представления о грибах, и всюду есть предрассудки.

– Аманита Цезаря так хороша, а люди и её боятся. Вот мама моя, кроме белых и лисичек, практически ничего не брала.

Тут я слегка ошалела: «А что, в Алжире есть грибы? Там не слишком жарко?»

– Ты чего, это ж горная страна, я вот горец. Там белых косой коси! Но и в степи грибы есть, похожие на трюфели, они под землёй растут, в песке, но вкусу похожи не на французские трюфели, а на лисички.

– А как их ищут? С собаками?

– Неа, просто знающие люди видят такие бугорки с дырочками. Нет, их не описать, только показать можно.

– Так ты не у моря вырос?

- Нет, конечно! В горах!

– А что в Алжире за горы, плоха я в географии...

– Атласские. Ровесники Альпам. Но сколько там грибов! Мама белые собирала тоннами. А эти трюфели песчаные, если один найдёшь, так сразу сотня рядом. Но люди не делятся грибными местами. Великий это секрет – грибные места.

Тут мы доехали до Амаровской остановки – мы в автобусе болтали, – он натянул кепку и вышел, качая головой, погружённый в грибные мысли...
mbla: (Default)
Предыдущее

ПРО БЕЗРАБОТИЦУ, ПРО РАБОТУ – ВСЯКУЮ РАЗНУЮ НЕ ЛИТЕРАТУРНУЮ, ПРО ФРАНЦУЗСКОЕ ГРАЖДАНСТВО, ПРО ЭКСКУРСИИ, ПРО ПОЕЗДКУ В ВАШИНГТОН, ПРО АСПИРАНТУРУ, ПРО РЕБЯТ ИЗ АЛЖИРА, ПРО НАУЧНУЮ РУКОВОДИТЕЛЬНИЦУ, ПРО НАКОНЕЦ НАЙДЕННУЮ НИШУ…

В мае 92-го я потеряла работу. Бодро наступал уже забытый нынче кризис девяностых, когда впервые в обозримой истории, а в необозримой, собственно, не было слова «безработица», на улице оказались люди с образованием, казавшимся абсолютно надёжным, незыблемым – компьютерщики, менеджеры…

Наша фирма занималась компьютерным управлением производством – мы не столько писали новые, сколько поддерживали уже существующие программы – в клиентах наших состояли и цементный завод, и атомный реактор…

Каждый год мы получали приносящие немало денег заказы, в основном, по улучшению и мелким изменениям в работающих системах.

А тут кризис на дворе. И заказы не идут. Вроде, обещают завтра, – после дождичка в четверг, когда рак свистнет на горе, но вот не сегодня...

Несколько месяцев мы работали впрок, в надежде на то, что, как всегда, нам заплатят, – и фигвам.
Общее собрание. Вроде бы знали, что нет заказов, могли бы подготовиться, – и всё равно – вдруг. И поделать ничего нельзя. Зарплату нам платили по закону до сентября, но ходить на работу не надо было – нечего было там делать...

Сначала лето, вроде как немножко каникулы, ещё не очень страшно, ещё под наркозом, страх только изредка свербит, он отодвинут на осень, лежит, свернувшись колечком, посапывает. Потом осень, потянулись месяцы, не так-то их было много, а казались вечностью.

Тогда-то я не знала, что вытянула щасливый билет!

Жить без работы невыносимо – меня охватило какое-то состояние смеси стыда (очень было стыдно пособие по безработице получать) и зависти – ко всем, кто работает.

Как-то утром я стояла у окна, глядела на улицу и думала: вот, люди встают по будильнику и идут, хоть на самую дурацкую, но работу, а у меня и такой нет. И казалось мне, что любая, какая угодно работа, – это такая вот привилегия – есть работа – ты устроенный член общества, нету – и ты бесправный бедолага на обочине жизни.


Read more... )
mbla: (Default)
Сын Фредерика, нашего директора, летом ездил в Африку от организации « Planète Urgence». Фредерик вдохновился сыновними рассказами и решил, что присоединится к уже немалому числу предприятий, которые эту организацию спонсируют.

В общем, собрал он на прошлой неделе народ, пригласил двух тётенек, которые час с нами разговаривали, – рассказывали про « Planète Urgence» и на вопросы отвечали.

Очень было интересно. Создал эту «Планету – скорую помощь» некий мужик из «врачей мира». Идея следующая: человек может провести отпуск с пользой и с удовольствием, поехав на кудыкину гору минимум на две недели, чтоб там поработать. Он решил, что многим значительно приятней, чем просто делать благотворительный взнос, ещё и принять какое-то личное участие.

Работы бывают на разный вкус: « Planète Urgence» связана со всякими организациями на местах, в основном, в Африке и в Латинской Америке, и они помещают на свой сайт объявления о том, где и кто требуется.

Естественно, много учительской работы, есть с детьми, есть со взрослыми. Например, можно учить детей французскому в какой-нибудь африканской франкоязычной стране, а можно взрослых безработных обучать пользованию вордом и экселем, или ещё чему-то, что позволит потом найти работу. Есть бухгалтерская работа, есть программистская, и наконец есть работа в заповедниках – тут, естественно, уши у меня зашевелились от удовольствия. Например, в Африке львов считать, или крокодилов! Понятно, что в заповеднике нужно много людей, готовых ходить целый день по джунглям, или по саванне, и вести учёт и контроль.

Чтоб поехать на две недели, нужно внести 1500 евро (это благотворительный взнос, из которого вычитаются деньги, которые идут на жильё и на еду во время командировки) и купить за свои деньги билет на самолёт.

И вот курирующие организации как раз вносят за сотрудников эти полторы тысячи, а билет на самолёт человек покупает на свои деньги, но потом эти расходы списываются с налогов, так что получается, что билет стоит примерно половину своей цены. Естественно, полторы тысячи тоже списываются с налогов. Так что получается по их подсчёту, что на двухнедельную поездку уходит 630.

По словам тётенек, если кто раз съездил, так в большинстве случаев, так и продолжает каждый год ездить, и обычно больше, чем на две недели.

Перед тем, как отправиться в дальние края, участники должны пройти курс занятий в Париже. За него тоже платят предприятия. А те, кто собирается работать с детьми, проходят собеседования с психологами. Когда в зале раздался смех, тётки сказали, что эти собеседования отнюдь не для выявления потенциальных педофилов, на которых мир помешался, а чтоб избежать попадания в систему людей, которые мечтали иметь детей, а у них не получилось, – чтоб не происходило переноса эмоций на ребят, с которыми они будут работать. Довольно жёстко они об этом говорили. Сказали, что абсолютно запрещены подарки. Что можно только вносить деньги. И что задача « Planète Urgence» способствовать местному производству, соответственно, всякие школьные принадлежности, например, покупают на собранные деньги на месте.

И ещё они сказали, что надо твёрдо понимать, что за две недели нельзя изменить мир, но можно сделать что-то хорошее. Соответственно, даже, если увидишь какие-то малоприемлемые проявления местной жизни в школе, ну, типа, к примеру, подзатыльников – так вот важно понимать, что не надо вмешиваться и учить жить, что человек, приехавший на две недели, пусть даже на месяц, – едет помочь, а не устраивать революцию.

Принимает участие в этих программах чуть больше тёток, чем мужиков, и самая представленная возрастная группа – от 35-ти до 50-ти.

Я, конечно, знаю, что вряд ли я как-то перетасую жизнь так, чтоб ещё и такое вместилось – естественно, хочется поработать в заповеднике! – но не втиснуть, наверно.

Весьма немало народу из присутствующих интересовались явно с намерением попробовать, а кроме того – теперь такое же собрание будет со студентами, и там уж точно найдутся желающие...
mbla: (Default)
Предыдущее

Про КАзака, про Нюшу, про деревню Мух, про девку в красном, про Амстердам, про бассета и бультерьера, про антверпенских блядей.

В июне 92-го мы с Васькой отправились в гости к довольно знаменитому немецкому слависту Вольфгангу Казаку – с ударением в фамилии на первом слоге, автору книжки «Лексикон» – в некотором смысле энциклопедии советской литературы, в которую попали как вполне признанные в Союзе писатели, так и запрещённые.

Казак пригласил Ваську провести семинар по Виктору Сосноре в Кёльнском университете, а потом ещё на встречу со славистами у себя дома.

Как раз в тот год Казак был по возрасту отправлен на пенсию.

Он, естественно, очень тяжело это переживал. Причём в Германии крайне жёстко отправка на пенсию организована. За Казаком не сохранили рабочего кабинета. И он растерянно и с повизгивающим истерическим смехом рассказал нам, как почти год назад он вернулся с летних каникул, как обнаружил у себя в кабинете нового зав. кафедрой, а всё своё имущество нашёл за дверью, аккуратно сложенным в ящики.

Казак очень хорошо говорил по-русски, но с сильным интонационным акцентом. Почему-то особенно эта интонационная неточность была слышна, когда он иронизируя сказал нам, что небось, новый зав. кафедрой уверен, что от того, что он переехал в его казаковский кабинет, к нему перейдёт и вся казаковская слава. Звучало это по-немецки резко и одновременно очень жалостливо.

Жил Казак в деревне Мух под Кёльном. Мы, как водится, отправились туда втроём с Нюшей.

Казак не слишком был доволен тем, что его посетит собака, и сказал, что ночевать ей придётся в машине. Мы особо не огорчились – Нюша прекрасно себя в машине чувствовала, и в поездках очень часто в ней и ночевала.

Нас определили на постой в отдельный домик, где жена Казака, его бывшая аспирантка, бросив славистику, проводила курсы по какой-то религиозной медитации.

Наутро вместе с Вольфгангом мы поехали в Кёльн в университет.

На семинаре по Сосноре Васька был слишком резок и откровенен в своих точках зрения, с которыми я была полностью, впрочем, согласна. Соснору мы с ним неоднократно обсуждали, и оба считали, что лучшее он написал в шестидесятые, и что в некотором роде он в них законсервировался, – и стилистически, и семантически. Казак остался, по-моему, не очень доволен недостаточным пиететом по отношению к поэту, которого, как выяснилось, он очень любил.

В основном, пришедшие послушать Ваську были с родным русским – кажется, много было свежеприехавших в Германию.
После семинара мы вернулись в деревню и долго болтали с Вольфгангом и его женой.

По инициативе их десятилетнего сына они в Африке усыновили мальчишку. Сын их в школе услышал о программе, по которой можно взять на попечение ребёнка – платить очень небольшие деньги за то, чтоб тот ходил в школу, получать в конце года его табель, ездить навещать. Когда они в первый раз приехали, мальчик, примерно ровесник их сына, их сильно зацепил, показался затерянным и несчастливым.

Через год Казаки поехали в Африку опять. Сын умолил их взять мальчишку. Я не помню, был ли он сиротой, или просто жившие в нищете родители захотели отдать его в лучшее будущее...

Второй день в Мухе оказался страшно жарким, и с утра, пока мы завтракали, мы затащили Нюшу в дом, потому как оставлять её в машине даже с полностью открытыми окнами было страшно.

Как потом выяснилось, мы совершили недопустимый faux pas. После осквернения собачьим присутствием молельный дом надо было не просто мыть, а производить какие-то магические пассы, – типа освящать. Казак очень сильно рассердился, еле сдержался, чтоб не наорать на нас как следует.

Домашний семинар был вечером, и после завтрака мы отправились с Нюшей в соседний лес. С балкона на нас с завистью смотрел чёрный мальчишка, которому было очень трудно усидеть на месте, а приходилось жить под сурдинку в этом чопорном доме. Двигаться полагалось с достоинством, неспешно. Казалось, мальчишка всё время сдерживается, чтоб не носиться, не кричать, – ему страшно хотелось поиграть с собакой, но очевидным образом в доме это не приветствовалось. Ему только разрешили выйти на улицу, погладить Нюшу под взглядом Казаковской жены. Потом она повела его мыть руки.

Деревня под ярким солнцем поразила нас тишиной, – будто уснувшее королевство. По пустым улицам не шлялись кошки, не сидели на заборах. Ни одной собаки мы не увидели и не услышали.

Лес оказался тоже очень ухоженным, подстать, – с посыпанными песком дорожками, лесопарк с табличками с названиями на деревьях.

Мы чуть не опоздали к обеду, почти сразу после нашего возвращения прозвучал гонг. Все собрались за столом. Казак прочёл молитву. Надо сказать, что ни до, ни после в доме, где на обед сзывают гонгом и перед едой молятся, я не бывала.
Естественно, за обедом я боялась, что мы с Васькой будем есть не как культурные люди (Васька хотя бы, будучи левшой по рождению, умел держать вилку в левой, а мне, чтоб чего-нибудь отрезать, приходится вилку класть, – левой я в рот не попаду), а как натуральные свиньи из свинюшника, куда Васькина бабушка хотела когда-то отправить его на воспитание.
Вечером собрались люди – в основном, аспиранты-слависты.

Народу было довольно много.

Поразила нас, как агрессивны были только-что-из-России люди к ближнему прошлому – не к советской власти, а к литераторам. Все, или почти все, что-то писали, каждому нужно было место под солнцем и ступенька в иерархии. Толкаться локтями было естественным рефлексом.

Особенно агрессивно наскакивала одна девочка в ярко-красном платье, она всё сбрасывала Бродского с парохода современности, объясняя, что их поколению он решительно не нужен, не интересен. Ну, впрочем, всё это было не ново. Я отлично помнила, как лениградские представители «второй культуры» после отъезда Бродского боролись за звание первого пиита города Петербурга.

Было девчонке в красном платье, да и всем этим ребятам, лет по 25, наверно.

Потом мы с Васькой иногда эту девчонку вспоминали. Как её зовут забыли, и у Васьки она шла под кодовым названием «девка в красном».

Удивительно, конечно, что сейчас ей, как и прочим присутствовашим «молодым», под пятьдесят.

Впрочем, все разговоры о течении времени и изменении в этом неустнанном течении личного возраста участников довольно бессмысленные – одновременно сосуществуют разные миры, и то и дело говорят нам «ку-ку», то из-под маленькой ёлочки в углу булочной, мигнувшей лампочкой из-за витринного стекла, то просто вдруг соткавшимся из воздуха маминым серо-голубым шерстяным беретом.

Read more... )
mbla: (Default)
Живёшь на бегу, – обрывки прочитанного, услышанного, увиденного, белые с симпатическими чернилами клочки бумаги – того не забыть и сего, планируют в воздухе, закручиваются штопором, падают у ног.

Стою в пустой комнате, а вокруг водоворот бумажек – как снежинки в воздухе.

Платановый лист вцепился в автобусную дверь, сколько ещё проездит по одному и тому же маршруту взад-вперёд? Одна сорока прогнала другую с удобного фонарного столба, лимонно-жёлтые липовые листья ездят в автобусе на полу, люди не топчут их, пока не переполнился утренний автобус – мне везёт, я почти до конца в противотоке.

Два упитанных конских каштана лежат возле компа в офисе, плотно ложатся в руку, гремят друг о друга, – но поскольку я двумя руками печатаю, пользы от них не очень много.

Когда-то рос у меня на подоконнике боб – ну, или фасоль, ведь, кажется, в советских магазинах из бобовых продавалась только коричневого цвета фасоль.

В пятом классе наша учительница ботаники Варвара Алексеевна – ужасная дура, но вовсе не злая, тогда казавшаяся старой тётка – толстая с седыми волосами, заколотыми в пук на затылке, рассказала нам, как можно проращивать бобовые – в темноте, на влажной ватке.

Собственно, пример её дурости я помню ровно один, правда, удивительный: она посмотрела фильм «Доживём до понедельника» и страшно возмутилась: неужели же не могли показать фильм про школу с сознательными детьми, которые пол моют в кабинетах добровольно.

А вообще-то я была у неё любимой ученицей, потому что к пятому классу я как раз отлично изучила определитель растений средней полосы России Нейштадта, и много знала про пестики и тычинки, шпорцы и верхнюю завязь, и мотыльковые цветы, у которых есть лодочка, парус и вёсла.

Так или иначе, я поместила фасолинку в спичечный коробок на влажную ватку, – и чудо в самом деле произошло – она лопнула и из неё вылез кривенький беленький корень.

Я высадила фасолинку в горшок, и у меня вырос настоящий вьющийся боб. Горшок стоял на подоконнике, и боб резво взбирался по палке – всё выше, выше и выше. И зацвёл!

Всё было б хорошо, если б не начался дачный сезон. Я от боба уехала. Ну, и за лето он запаршивел, и съели его какие-то не то жучки, не то мошки.

С уроками Варвары Алексеевны связана ещё одна история – о пользе коммунальных квартир. У нас, на щастье, квартира была маленькая, из трёх комнат, – две наших, а одна тёти Таси с дядей Гришей. Тётя Тася ворочала тяжёлые телевизоры на заводе Козицкого и получала за это большую зарплату, а кем работал дядя Гриша, я не помню. Он был тихий приятный человек, и только напившись, что бывало не так уж часто, вступал с нашей бабой Розой в длинные беседы об исключительном вреде филармонии. Зачем баба Роза пыталась убедить дядю Гришу в том, что от классической музыки сплошная польза, остаётся не менее загадочным, чем дядиГришина фиксация на вреде именно филармонии. «Собрать все книги бы да сжечь» он вроде не говорил.

Тётя Тася работала посменно, что родителям было удобно. На продлёнку я в силу большой антисоциальности не ходила, а дома тётя Тася могла слегка за мной присмотреть.

Может, даже когда-нибудь она и еду мне разогревала, а может, и нет, – в основном, я помню, как я насладительно валялась на родительской тахте с книжкой и с корзиной осенних яблок почти что в обнимку.

Однажды Варвара Алексеевна объяснила нам, как можно добыть из зелёных листьев хлорофил – для этого надо их прокипятить в спирту.

Придя из школы, я вылила в крошечный ковшичек водки из графина, поместила туда зелёный лист и поставила ковшик на газ. Пламя взметнулось чуть не до потолка, по крайней мере, так мне в ужасе показалось. В этот момент в кухню вошла тётя Тася, ковшик схватила, газ погасила.

В общем, хорошо иметь коммунальных соседей!

В бобе затаился бобёнок, а в моих каштанчиках каштанята. От осины, увы, не родятся апельсины, и из каштана не вырастет розовый куст, а ведь жалко. Никакой неожиданности!

У нас с Васькой некоторое время в огромном горшке рос дуб – то ли из моего, то ли из Васькиного кармана однажды выпал проросший жёлудь – естественно, мы его посадили в самый большой горшок. Вот и вырос дуб от горшка два вершка, а потом зачах, потому что не место дубам в горшках.

Но когда я гляжу на твёрдые красавицы-фасолинки, когда какая-нибудь выкатится из пакета и в сторону откатится, я всегда вспоминаю о моём бобе, зарастившем пол окна.

Впрочем, когда поиграв немножко с моим будущенедельным курсом по графам – в среду в восемь утра, – нет, ну, какое свинство, – лекция в восемь утра, я решила отвлечься, я хотела побумкать совсем про другое, – но блестящие твёрдые каштанчики так уверенно гремят об стол, когда я их подкидываю. Напоминают о себе.
mbla: (Default)
Предыдущее

Про Эдика Штейна, про ядовитый плющ, про шахматы, про коллекционерство, про польских евреев…

Попыталась я понять, когда к нам приезжал Эдик Штейн, – уверена была, что легко найду даты –  ведь пока он путешествовал по Франции, компьютер впервые выиграл у человека в шахматы!

Полезла в Гугл и узнала, что в самый первый раз компьютер выиграл у Каспарова пару партий в Филадельфии в феврале 96-го, но общий счёт матча оказался всё-таки в пользу Каспарова.

Эдик с Олей определённо были у нас не в феврале-зимаре, а радостной весной.

Светило ярчайшее солнце, и мы ходили гулять в наш лес, – спускались в овраг, карабкались на холм.

И в самом деле, компьютер Deep Blue выиграл у Каспарова матч в мае 97-го в Нью-Йорке.

Дня три ребята прожили у нас, а потом на взятой напрокат машине поехали кататься по Франции.

Из этой-то поездки Эдик и звонил нам, чтоб узнать, кто же выиграл, и услышав, что на этот раз победил тупой железный ящик, отчаянно закричал в телефон, что это всё, конец шахматам, бессмыслица...

До встречи с Эдиком я о нём от Васьки очень много слышала. Они дружили с первых эмигрантских лет, познакомились в Риме, где Васька, уехав из России по израильскому приглашению, ждал французской визы, а Эдик был там по каким-то эмигрантским делам.

Когда Васька катался по американским университетам с лекциями о современной русской поэзии и о переводах американской литературы на русский язык, он начал с Йеля, где Эдик преподавал. Прожил у Эдика с Олей под Нью-Хейвеном несколько дней. Из Васькиных рассказов получалось, что в основном они ходили в лес за грибами, и там Эдик ему поведал про страшное растение – ядовитый плющ.

У меня с этим растением свои счёты, но как оно выглядит, я не то что не помню – скорей, никогда не знала.

Однажды, кажется, в первое наше американское лето, я, проснувшись утром, обнаружила, что одна нога у меня напоминает по толщине слоновью, – красная и отчаянно чешется. Мне сделалось страшно, но бывалые люди сказали, что это всего лишь ядовитый плющ. И в самом деле, через несколько дней всё прошло.

Гораздо хуже дело было, когда мы с Джейком жили в Охайо, – я однажды проснулась и не смогла открыть одного глаза. В зеркало лучше было не глядеть. Тогда, вероятно, я подхватила плющиные злые шерстинки от нашей собаки Баузера (что по-английски означает Барбос).  Небось,  она (это была девочка Барбос) где-то о плющ потёрлась, а я, почесав собаку, потёрла глаз. Но тогда я уже знала, что всё – фигня. К счастью, на работу мне ходить тогда не надо было.

Васька утверждал, что Эдик показал ему этот плющ в лесу (говорят, что он незаметный), и поселил в Ваське ужасающий перед ним страх. Впрочем, и Джейк плюща боялся до неразумия, и как-то увидев в лесу под Турином маленькое растение с блестящими листиками, кинулся от него наутёк, и никакие мои заверения, что в Европе ядовитого плюща нету, не помогли, – он только на меня разозлился.

Очень я люблю в «Пнине» рассуждения о том, что эти русские в Новой Англии никак не могут понять, что они на широте Балкан, и изумляются ужасающим ядовитым растениям и гремучкам в кустах.

Эдик был международным мастером по шахматам, и пока жил в Польше он тренировал, в частности, папу Иоанна Павла, когда тот был ещё кардиналом Войтылой, и утверждал, что тот –вполне был способный ученик.

Так что когда компьютер выиграл у человека – для Эдика это было личное горе.

Кроме шахмат, занимался он коллекционированием книг, – как говорил Васька, напрочь лишённый коллекционерской жилки, – коллекционировал графоманов.

У него была большая коллекция эмигрантских поэтов, в том числе было у него множество всяческих сборников стихов, вышедших когда-то тиражом в сто экземпляров, а то и в десять.

Вот и когда Штейны были у нас, Эдик договорился о встрече с какой-то столетней старушкой, издавшей лет шестьдесят назад поэтическую книжку. Поехал он к ней, провёл там несколько часов, разговаривал о том – о сём, и книжку раздобыл. Как водится, мне сейчас очень жалко, что я ни имени не помню этой вот старушки, ни Штейновских о ней рассказов. Почему-то вертится, что дом у неё с садом, что много роз, и что пили чай на улице. Но вполне вероятно, что я это выдумала, увидела придуманной картинкой то, как быть должно.

Эдик и Оля – поляки, много лет прожившие в России, оба они польские евреи. Кажется, Эдик – единственный встреченный мной польский еврей, который Польшу любил несмотря ни на что…

Впрочем, лично я знала только ещё одного польского еврея. Отлично помню, как он выглядел – длинный тощий в очках. Я делила офис с ним, с китайцем и с японцем в университете Род-Айленда, где я год ассистентом в группе роботики проработала. Может, его звали Гирш? Он приехал с женой и с ребёнком из Израиля, кажется, даже не диссер писать, как многие, а просто на пару лет поработать. И у отца, и у матери Гирша первые семьи погибли в Освенциме, а они выжили... Родители его встретились уже не очень молодыми людьми. Гирш – поздний ребёнок. Ему был год, когда они уехали в Израиль. Ненависть к Польше Гирш унаследовал от родителей…

От него я впервые услышала о посттравматическом синдроме, тогда очень распространённом в Израиле, когда люди периодически впадают в невыносимую депрессию. Мама его раз в год проводила месяц в больнице.

Родители Эдика играли до войны в еврейском театре, и с маленьким Эдиком сумели уйти из Гетто по канализации, и добрались в конце концов до Союза.

В 61-ом году Эдик вернулся в Польшу. И уехал оттуда, когда Гомулка выгнал из Польши почти всех евреев. В 68-ом Эдику предложили либо убраться из Польши, либо сесть в тюрьму. Они с Олей уехали.

Эдик очень весело пересказывал разговор с друзьями, которые уговаривали его вернуться в конце восьмидесятых, когда он стал ездить в Польшу в гости. На его слова, что непонятно, чего делать, ежели история повторится, они сказали ему: «а мы тебя спрячем».

В Америке всё у Эдика складывалась удачно, – он и в Йеле преподавал, и издательство «Антиквариат» открыл, где, кстати, напечатал Васькину книжку о поэтах – «Тридцать лет русской поэзии», – за что Васька очень был ему благодарен, и пресс-атташе Корчного он какое-то время работал, и на радио, – в общем, жил радостно и как хотел, и путешествовал много.

Когда наступила перестройка, Эдик и в Россию стал ездить – всё ж русский язык был ему не менее родным, чем польский, а эмигрантских поэтов он коллекционировал прежде всего русских. Может, конечно, и поляки в его коллекции были, но я про такое не слышала.

Среди своих многочисленных занятий, Эдик что-то делал для израильской благотворительной организации, которая привозила на каникулы в израильские скаутские лагеря детей из разных стран.

И вот решили они взять на лето детей из Биробиджана.

В Биробиджане, как известно, евреев не очень много. Ну, примерно столько, сколько финнов в карело-финской АССР, где их, как известно, двое – фининспектор и Финкельштейн.

Васька, правда, очень любил цитировать фильм «Искатели счастья» про советских доблестных евреев, поехавших строить прекрасную жизнь в Биробиджане: «Моня, вы имеете шанс убить медведя», а также песню «На рыбалке у реки тянут сети рыбаки» – правда, у Васьки вместо сетей с рыбаками: «На стоянке у реки кто-то спиздил сапоги».

За отсутствием евреев в Биробиджане, оттуда поехали на каникулы в Израиль, как выразился Штейн, казачки – уж не знаю, откуда взялись в Биробиджане казаки.

Вот, кажется, и всё, что я помню из рассказов Эдика.

Ребята, погуляв по Франции, заехали к нам на денёк и отправились домой, собираясь через год вернуться.

Как-то раз Васька позвонил Эдику, и тот торопливым раздражённым голосом сказал, чтоб Васька перезвонил через полчаса, потому что у него рак в четвёртой стадии, и медсестра пришла укол делать.

Всё случилось очень быстро. Эдик сказал Ваське, что как-то раз в лесу, когда компанией пошли собирать грибы, у него разболелась нога...

Потом была надежда на новое лекарство. За пару месяцев до смерти Эдик говорил по телефону, что он очень рассчитывает вскоре приехать в Париж…

А потом Оля позвонила…

В Гугле я очень мало про Эдика нашла. Библиофил, собиратель книг. Вроде бы, лучшая коллекция эмигрантских изданий у него была. Шахматист.

С Юзом Алешковским были они соседи, вместе ходили в Коннектикутский лес за грибами, стараясь не угодить в ядовитый плющ.
mbla: (Default)
У меня огромный офис – когда-то там помещались три человека, и даже аспиранту столик подставляли, а теперь я одна – истинная буржуинка.

Мой стол с креслом у самого окна, на другом конце длинной комнаты ещё один стол с компом – там работают всякие приходящие преподы математики-информатики, – посредине круглый стол, возле него гуляет штук десять стульев, несколько загромождающих помещение, – за круглым столом мы со студентами помещаемся, или с преподами. Ну, ещё есть доска, столик с чайником и кофейной машиной, книжная полка и полупустой шкаф, где хранится кое-какая провизия, и купальник с полотенцем после бассейна я там сушу.

Оснований на такой огромный офис у меня никаких, но так получилось, но основания на отдельный офис есть, – всё ж собрания со студентами, разговоры с преподами, – всё это часто. Ну, и так вышло, что именно этот офис освободился, на отшибе, среди студенческих лабораторий, и мне его предложили. А я, с условием, что несмотря на размер, он мне одной, – милостиво согласилась. И теперь он мой – уже четвёртый год. И официально именуется «учительская бис» – математикам с информатиками.

Естественно, его размеры и пристойная кофейная машина способствуют тому, что в моём офисе немножко клуб – народ заходит попиздеть по делу и без дела.

Недавно мы с Софи за круглым столом завтракали под болтовню о том - о сём, и в частности о том, как через всех нас проходит история, и как мы забываем вовремя расспрашивать, и как теряется-уходит в песок, бьёшься потом в эту полную невозможность узнать.

У Софи этим летом умерли бабушка и очень близкая ей бабушкина сестра – обеим за 90 было, обе жили в вандейских деревнях.

Ну, и как всегда вопрос на вопросе…

И обрывки рассказов.

Софи по происхождению из вандейских крестьян, из тех самых когда-тошних шуанов, восстававших против французской революции. Из очень  когда-то католических  мест.

В начале двадцатого века в большой крестьянской семье две девочки вышли замуж за евреев (поколение её прабабушек-прадедушек), для чего перешли в еврейство. Эти евреи в семье славились добрым нравом и отличным чувством юмора, один был у них недостаток, – ни в какого бога никто там не верил и ни в какую синагогу не ходил, так что две хорошие католические девочки не религию поменяли, а попросту в атеизм ушли, и по этому поводу иногда в семье сто лет назад вздыхали. Во всяком случае, в таком виде эта история дошла до Софи.

Дедушка влюбился в бабушку во время второй мировой войны, совсем они были юные. Оба из фермерских семей. Пошёл дедушка свататься, как приличный, а отец невесты и говорит: ты вот за родину повоюй прежде, чем жениться. И так дедушка попал в Сопротивление.

Был ещё дядя-фармацевт, который раненым из Сопротивления развозил по деревням медикаменты.

Бабушка не получила никакого образования и ужасно всю жизнь этого стеснялась, скрывала, вела себя, как деревенская дама. Когда она умерла, стали разгребать содержимое дома – на полках книги – классика перемешана с какими-то дурацкими книжками.

А ещё бабушка всегда ходила с одной и той же сумочкой, а в шкафу сумочек оказалось ровно сто штук.

По-моему, эта бабушка-дама с сотней сумок и любовными романами на полке рядом с Расином, – прямо из Пруста вышла.

Мальчишки Софи – полувьетнамцы с  вьетнамской фамилией, – зовут их Грегуар и Мартен.  Их бабушка-дедушка с папиной стороны приехали из Вьетнама в юности.

Трёхлетний Мартен после вандейских каникул, где открываешь калитку тёткиного дома, где они летом живут, и выходишь на огромный песчаный пляж, совершенно одичал – не хотел носить ботинок – летом босиком – и писать не хотел в унитаз – летом-то под деревом.

А девятилетний Грегуар сейчас у вандейских бабушки-дедушки на коротких каникулахах, и они с дедом каждый день отправляются на ловлю креветок.

Что тут скажешь – открыть калитку, она, конечно, тонким голосом скрипнет, босиком по холодному песку – но что поделаешь, приходится надевать кроссовки и идти в лес в этот срединедельный выходной – в лес, пахнущий винной пробкой.
mbla: (Default)
Машка несколько дней назад, – «раскопай своих подвалов и шкафов перетряси», –наткнулась на два нечитанных письма.

У папы был отчим – Зиновий Борисыч, – любимый муж бабы Розы.

Он умер до моего рождения, и часто возникал в разговорах, в рассказах.

Что он был очень хороший человек – тут чего говорить – вырастил папу и двух мальчишек – сыновей сидевшей бабушкиной сестры и её расстрелянного мужа.

Я знала, что в юности он уехал в Америку, вернулся оттуда строить социализм.

Папа цитировал какие-то его рассказы из гимназической жизни. Он чудесно знал математику, и способности у него отличные были, но учитель не баловал учеников хорошими оценками, «потому что на пятёрку знает бог, на четвёрку знаю я, а ученики только на тройку знать могут».

Любимые бабы-Розины друзья, которых звали маратовцами, потому что жили они в громадной квартире на улице Марата, были родственники Зиновий Борисовича, – его сестра Эсфирь Борисовна, Этя, – её мы отлично знали – с мужем, детьми, племянниками… Такое научное семейство – Этя и Давид – биологи, дети и племянники, в основном, математики, но и дочка-биолог тоже была.

А Зиновий Борисыч, Зека, насколько я понимаю, образования не получил – не до того было – сначала Америка, потом строительство социализма… Впрочем, почему-то мне кажется, что социализмом он недолго увлекался.

Машка нашла два его письма – 1944-го года. Одно бабе Розе, второе папе перед отправкой на фронт.

И таким они приветом, такой весточкой…

Жили-любили-тосковали – и я читаю, и смерти, на самом деле, нет…
Read more... )

***
Тема диссертации – влияние технологии на бессмертие – письмо, пущенное по миру через сеть, – больше существует, чем утерянное на дне ящика. Звукозапись, и когда не в студии на пластинку, а просто на телефон, электронная почта – «и все записки, и все цветы, которых хранить невмочь» – теперь сохранённые помимо нас… Весь этот поток – со случайными словами, бумажками, мусором, – разговаривает разными голосами.

«Голос из хора»
mbla: (Default)
Вчера вечером мы шли с Таней по улице, торопились, и на узком тротуре повстречались с двумя женщинами, идущими под руку – одна совсем старая, с бело-снежными вьющимися волосами, она опиралась на руку женщины помоложе, и именно она оказалась с нашей с Таней стороны.

Я притянула Таню к себе – её любовь к людям выражается в том числе в страстном желании на них прыгать, грязными лапами упираться в чистые и не очень чистые куртки, лизать, куда язык дотянется, – так что ухо, гуляя с Таней, надо держать востро.

Я очень аккуратно по самому краешку тротуара обошла двух дам, и тут они приостановились, и старшая, обернувшись назад, протянула к Таниной курчавой спине подрагивающую руку – дотронуться, погладить.

Маленькие дети из тех, что не боятся собак, кидаются к ним буйно, жизнерадостно – к равным, но слегка другим, с кожаными носами, с лапами-хвостами, и поэтому к таким особенно интересным – можно играть в догонялки, в нападалки, в хваталки.

А старики – когда с нежностью протягивают руку к собаке, к кошке – к живому. Старики тянутся к звериному, тёплому – и такая в этом нежность к жизни.

Сегодня из автобусного окна солнечным утром я видела немолодую худую женщину в чёрном пальто, – она шла по засыпанному жёлтыми кленовыми листьями тротуару. Больше никого на этой улице не было – она шла по листьям, освещённая солнцем, совсем одна.

Потом мы проехали мимо одноэтажного домика, где крышу починяли – три человека в углу крыши сгрудились, два белых, один чёрный, а четвёртый поодаль из дырки в крыше по пояс торчал с сигареткой в зубах, и вид имел довольный. Казалось, аж посвистывает, работая.

А когда на пересадке, на кольце, на выходе из автобуса, водитель сказал нам, бегущим на работу: “au revoir, bonne journée, bon week-end”, я вспомнила, что пятница, что во вторник выходной – День Всех Святых, и значит, в понедельник можно покататься верхом на чёрте. Вот только мало чертей осталось. Столько их поизвели. Надо б узнать, черти – они в красной книге?
mbla: (Default)
Сегодня Патрик в моём присутствии встречался со студентами. У нас есть обыкновение в середине семестра устраивать коротенькие встречи между преподами и представителями групп, у которых они ведут семинары.

Патрик в этом году перелопатил полностью курс алгебры, договорился с Франком, чтоб в первокурсном первом проекте по информатике были всякие околоарифметические игрища, уж не говоря о том, что он каждую неделю даёт студентам серию задач в форме компьютерных Quiz’ов.

Послушав сегодня, как Патрик разговаривал со студентами, в два часа дня, после целого утра лекций, не пообедав, и задержавшись с ними не на 15 минут, а на час, я подумала, что в некотором роде человечеству повезло, что Патрик не ушёл, к примеру, в какую-нибудь революцию.

Он очень нежно объяснял студентам про то, как надо работать, всё время скатываясь в технические подробности своего курса, но за нежностью слышался добрейший Бармалей из «Айболита 66»: я вас, бляди, щасливыми сделаю!!!!.

Вы у меня математику выучите! Я решил, что каждый из вас выучится! Зря я что ль всё лето курс лопатил!
Пусть лучше младшекурсная математика, чем революция и всеобщее щастье!

А студенты, хоть и бывают неблагодарными свинюхами, всё ж обычно ценят такую к себе ужасающую любовь.
mbla: (Default)
Предыдущее

Про наш стол, про нас и наших всех собак и кошек, про литературный круг, про Кушнера, про Лену Невзглядову, про плаванье, про Арьева, про Шифрина, про Барзаха, про "Звезду", про архивы, про Одоевцеву, про Айвазяна, про все и всяческие счета...

У нас в гостиной не совсем посредине, ближе к окну, стоит овальный деревянный стол. Когда-то Васька сам его отполировал, но давно уже лак клочьями с него слез. Ножки подгрызены Нюшей, Катей, Таней. Кажется, даже Васькина собака Роксана до отъезда в деревню зубы к нему успела приложить.

Васька иногда говорил: «Слушай, когда много людей собирается, например, в Рождество, стол нам мал. Давай купим побольше.» Я не соглашалась ни за что.

Вот стоит он, наш овальный стол, – во главе его всегда сидел Васька, только со временем он поменял главу, – ушёл с той, куда дует ветер из открытого окна в спальне, на ту, что прижалась к книжным полкам. Теперь я сижу на Васькином месте, на первом, на том, которое на сквозняке.

Я никогда не привязывалась к предметам, никогда мне чашка не рассказывала, кто из неё пил – кто ел моей большой ложкой?
Но наш стол со следами собачьих зубов нельзя заменить. Щёлкнул пальцами – снип-снап-снурре-пурре-базелюре – и вот они, тут как тут люди, которые за ним сидели…

Ругались, орали. А иногда даже – бывало! – мирно разговаривали.

Выпивали, проливали вино, опрокидывая при случае бокалы, а пару раз и бутылки со стола падали, и как-то одну даже удалось поймать налету.

Кошка Кошка по столу ходила, кошка Гриша вечно по нему бродит, хоть и пытаются злые люди её сгонять, ну, хоть на время ужина. Катя под ним лежала, ждала, что чего-нибудь ей перепадёт вкусное. Нюше Васька антипедагогично её любимый сыр со стола давал. И Кате сухарики. И Альбир Кате вечно что-нибудь из тарелки предлагал.

С двухмесячной Таней Васька прожил всего две недели и не успел приучить её попрошайничать у стола, это она освоила уже без Васьки.

Я приходила с работы, и Васька прежде всего сообщал мне, чем днём с Таней занимался, и каковы её успехи. У Тани было имущество – миски она унаследовала от Кати, а собачий коврик мы ей купили, – ведь ньюфам коврики не нужны, им и на полу тепло, – и ньюфы не сибариты. Игрушек я тоже прикупила – приятно ж покупать щенячьи игрушки. И было у Тани два мячика, разных совсем – твёрдый с погремушкой внутри и обычный резиновый. Один я, разговаривая с Таней, называла мячиком, и сказала Ваське, что неплохо б второй назвать как-то иначе. «Ну, пусть будет шарик» – пожав плечами, откликнулся он.

***
Из сидевших за нашим столом не составишь город, но деревню определённо можно…
Read more... )

June 2017

S M T W T F S
    123
456 7 8 910
1112 1314 15 1617
181920 21 22 2324
252627282930 

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jun. 28th, 2017 02:03 pm
Powered by Dreamwidth Studios