mbla: (Default)
По-моему, чудесно. Получилось так, как и должно быть в адекватном переводе - новая жизнь на другом языке. Другая жизнь. А тут не только перевод, ещё ведь исполнение - перекличка.

Я очень рада за Окуджаву.

mbla: (Default)

На нашей придворной ферме, куда мы в субботу ездили собирать тюльпаны, в честь школьных каникул в списке всяких развлечений для детей, вроде посещения телят, – «Анна-Ванна, наш отряд хочет видеть поросят» – предложение принять участие в мастер-классе по изготовлению мадленок.

По радио, на станции, посвящённой классической музыке,  каждый вечер с шести до семи « passion classique ». Это передача разговорная: ведущий беседует с каким-нибудь приглашённым, не обязательно даже имеющим отношение к музыке, но всегда гость выбирает три «madeleines musicales», зачастую вовсе не из классической музыки, это уж кто как.

А мадленка – ведь совершенно дурацкая маловкусная даже и не булочка, – так, печеньице.

Но однако влияние литературы на жизнь!

mbla: (Default)
Сегодня утром, допивая кофе, я как всегда посмотрела на телефоне, когда мой автобус, и увидев, что на тот, до которого 3 минуты, я не успеваю, а до следующего целых двадцать, подумала – вот и отличный повод поехать на работу иначе, на RER, – через город – выскочить на Cен-Мишеле, глянуть на Нотр Дам, - первым взглядом из неглубокого подземелья, с лесенки наверх – парижское метро – лесенки, лестницы, – Васька всегда жаловался. Нет, эскалаторы бывают, конечно, но очень не всюду. А на нашей станции и вовсе иногда по неизвестным причинам месяцами эскалатор не работает – наверно, для улучшения здоровья и тренированности населения – чтоб каждый день по лесенкам бегали.

Я ехала в поезде, слушала совершенно неизвестного мне французского современного саксофониста Гийома Перре, который мне неожиданно понравился. По радио он играл композицию, вроде как посвящённую истории джаза, – начиналась она с таких очевидных тридцатых годов. Он выступает всегда один, играет на саксофоне и использует педали, позволяющие управляться ещё и с ударными.

В окно глядела, не доставая из рюкзака планшета, на котором читаю, заканчиваю уже, «Ворошиловград». За окном ни шатко, ни валко, – серенькая невнятная кисея. Я лениво подумала, что перейду набережную – и в садик возле St Julien le Pauvre, – ещё раз обернусь на Нотр Дам, а потом проверю, распустились ли уже нарциссы.

Поезд шёл вдоль Сены, мы подъезжали к Марсову полю, и в окне стеклянные дома Front de Seine неподалёку от Эйфелевой башни.
Мимо этих стеклянных домов, построенных в восьмидесятые, очень забавно ехать – там конторы, и за стеклом видишь людей за компами, иногда поздно вечером светится пара окон на здание, а за ними сидят-корпят.

Один из этих домов очень округлый, нет в нём прямых углов, и на высоком этаже за округлым стеклом, глядящим на реку, сегодня горела какая-то лампа под стеклянным абажуром, и казалось, это маяк, – чайки над рекой, баржи по рыжей воде проплывают.

Васька где-то читал, что по ночам корабли, шедшие по широченной возле Руана Сене, ориентировались на лампу в окне господина Флобера – он по ночам писал свои романы. Правда ли, нет, наверно, можно узнать, да неважно.

Когда-то капитан в тапочках на босу ногу на барже-самоходке докинул нас вместе с нашей лодкой по имени Бумбурум до верховий Свири, подарил нам лоцию и красный советский флаг. Мы несколько недель неторопливо плыли по Свири к Ладоге на вёслах. Флагом моя подруга Оля повязывала голову от солнца, а по лоции мы научились понимать створные знаки и вообще стали специалистами по речному судоходству. Жаль, если не используешь повседневно знания, они не держатся в голове...

Нарциссы в саду у St Julien le Pauvre ещё не распустились, но жёлтые стрелы бутонов смотрят вверх, и раскрылись уже мелкие белые колокольчики, которые не знаю, как называются.

Парусник у Jussieu всё стоит на тротуаре возле института арабского мира. Надеюсь, что он прижился, а не просто приплыл на выставку, посвящённую Синдбаду-Мореходу, которая там сейчас проходит. Надеюсь, что паруснику среди прохожих не слишком скучно.
mbla: (Default)
Мама часто плакала в филармонии, а на Шестой Чайковского всегда.

Пару дней назад я подумала, что я её от начала до конца очень давно не слышала. Куски-то часто по классической станции передают…

Сначала нашёлся ютюб с Гергиевым. И с оркестром Мариинки. И, при том, что обычно Гергиев мне нравится, тут было что-то совсем не то, какой-то пустой, не заполняющий пространство звук, и одинокий духовой голос не был отделен, не притягивал, не вовлекал в разговор.

У мамы был дирижёр безоговорочно любимый – Мравинский.

Я предложила Бегемоту поискать Шестую у него. Сразу нашёлся ютюб. Только, конечно, без столь любимых мной видео, позволяющих смотреть на руки. Тогда ведь если снимали, так на киноплёнку, только общий вид. На найденном – просто оказалась картинка – неподвижное небо с облаками.

Мравинский с первым составом ленинградской филармонии. Мы правильно не стали дослушивать Гергиева. У Мравинского было то попадание, когда с музыкой возникает личный разговор, связь. Недаром мама плакала.

Я вспомнила, что первую скрипку в первом составе звали Либерманом, был он седой в очках. Кажется, уехал ещё до нас.
Гардеробщицы в Большом зале никогда не давали номерков – эдакий знак причастности, всех-то они знали.

И туфли надо было брать в мешочке – хоть мы и бывали в Большом зале очень часто, иногда раз в неделю получалось – праздник был. Мама злилась, что папа не хотел выходить из дому сильно заранее, говорила, что пусть он догоняет, она не любит бежать, пойдёт сама на автобус.

А эрделиха Власта знала, что когда прилично одеваются, дык не в лес гулять, а в филармонию, и ей с этого никакого проку.
 
mbla: (Default)
Я проезжаю каждый день по дороге на работу не клумбу даже – так, бордюрчик сквера – из диких цикламенов.
Ну, они в городе, конечно, никакие не дикие, – вполне ручные цикламены, но и не садовые – ведь садовые – большие важные, их в горшках продают, особенно под Рождество.

С дикими – вот ведь удивительно – я помню место первого знакомства и даже время – в сентябре 92-го в лесу возле озера Анси мы с ними повстречались.

Вообще-то там почти всюду лес резко поднимается по склонам вверх – не высокие ещё горы, –лесистые предгорья, увенчанные скальными вершинками. Но мы в тот день шли по плоскому – вдоль речки в деревеньку, где даже кафе не было, такая она маленькая.

Мы с Васькой привезли тогда родителей в пустой в честь сентября кемпинг.

Я только что потеряла работу, в те доинтернетные времена писала бесконечные письма на деревню дедушке в попытках её найти – стоял кризис начала девяностых, когда впервые не привыкшие к такому инженеры и менеджеры ощутили незащищённость – невозможное – потеря работы. В агентстве по безработице, где надо было отмечаться, я видела как-то совершенно растерянного человека с большим портфелем, в съезжающих на нос очках, который всё в толк не мог взять, зачем он тут, как такое с ним случиться могло.

Я тогда мечтала с тоской о любой работе, отчаянно завидуя всем, кому утром вставать по будильнику и на неё идти.
С полгода это длилось – пока, подобрав случайно в книжном магазине «Шекспир и компания» газетку с объявлениями, я не увидела рекламу заштатной бизнес-школы, горделиво именующей себя «European University of Paris». Там я нашла первую почасовку, – до того, как вернулась в Университет делать диссер, который так и не доделала потом, найдя работу на полную ставку в моей сегодняшней инженерной школе.

В сентябре 92-го моё безработное положение было ещё в начале первой фазы, и когда мы повезли родителей на озеро Анси, я была ещё ничего, надеялась ещё на бывшего шефа. Увы, он работал в сильно закрытой фирме, связанной с военными, и там требовалось гражданство, которого на тот момент ещё не было.

К маминой радости наши две палатки стояли на полянке под грецким орехом. Мама практически не знала юга, – ну, когда-то мы вместе побывали в Пицунде, мне тогда было три года, а папе, как работнику метрополитена раз в год  полагался бесплатный билет на себя и на семью. Так что орехи на траве были маме в диковинку.

Кроме орехов в нашем распоряжении было тёплое чистое озеро, – к особенно прекрасному купальному месту, где озеро казалось прозрачным как море, мы спускались по очень крутой и узкой тропинке, в конце которой надо было спрыгнуть, опершись о сосновый корень.

А ещё мы ездили в Шамони в гости к снежным горкам, слушали колокольчиковый звон, когда проходили мимо пастбищ, где на полянах лениво паслись бело-коричневые коровы с колокольчиками на шее, собирали чернику на склонах, –  голову поднимаешь, и вершины видны, ездили на ферму за молоком и домашним сыром… А Нюша не пропускала ни одной коровьей поилки, которые нам встречались часто – каменные корыта с проточной водой, лившейся из крана. Она из них пила, а потом купалась.

Вся эта ёмкая сентябрьская радость с запахом яблок под синим небом, с лебедями, которые клянчили хлеб, когда в кафе у канала в городке Анси мы ели мелкую зажаренную до хруста рыбку.

И вот шли мы по дорожке, – и под деревьями у её края впервые в жизни увидели дикие цикламены. Мы и не знали, что такие бывают.

Время тогда переводили на зимнее раньше, чем теперь, и в конце сентября, в последние наши в кемпинге дни по вечерам было уже темно.

Вторую осень подряд я взглядываю на бордюр из цикламенов из автобусного окна.

Вспоминаю ту симфонию Малера, которая в «Смерти в Венеции», – кажется, третья, – возврат темы, – маленькая девочка выбегает на солнечную поляну. Девочка, не дожившая до взрослости. Плывёт на Лидо корабль.

Темы и вариации, повторы… Больше я ни разу не была осенью в Анси, а летом дикие цикламены не цветут.
mbla: (Default)
Рыба, какая же большая рыба, – хвост синий и плавники синим отливают. Она меня увела на середину моря – гналась я за ней, гналась – над морскими лесами и скалистыми горами, где в расщелинах ярко-красные морские звёзды развалились.
А потом рыба хвостом вильнула и скрылась с глаз, – ну а я голову подняла, огляделась – и быстро поплыла к прибрежной скальной цепи.

«Старика и море» я не читала – так у меня бывает – услышу от кого-нибудь, что у моего любимого писателя какая-нибудь книжка слабей других, вот я её попросту и не читаю.

Не читала ни «20 лет спустя», ни «Виконта де Бражелона», ни «Конец главы», ни «Старика и море».

Мне синехвостую рыбу зачем ловить и нечем – могла б она повернуться, подплыть ко мне, показаться, подмигнуть. Но нет – удалилась в морскую пучину – в ту, где «погибнет роскошный мужчина», тот, который надев чёрную шляпу в город Анапу направился.

Фазиль Искандер сегодня умер. Когда я его в последний раз читала? В конце семидесятых? Наверно, полного «Сандро», когда мы только приехали в Америку. И почти не помню.

Остались в голове скорей рассказы, читанные в начале семидесятых, напечатанные в тонких книжках, или в «Новом мире», какая-то книжка детгизовская.

Помню про сумасшедшего дядю, который очень был чистоплотен, и как потом уже взрослый Фазиль, встречаясь с особой чистоплотностью, всегда задумывался, а не с сумасшедшим ли он дело имеет. Конечно, мне такое читать было ещё как радостно – при моём-то свинстве.

И про поступление в московский университет, как Искандера спрашивали в приёмной комиссии «Абхазия – это Аджария?», и как москвичи чрезвычайно интересовались прогнозом погоды, так что можно было подумать, что они работают в поле.

Лариса Герштейн тёплым низким голосом поёт «Пускай в долинах давят виноград, уже в горах ложится первый снег».

Сухумский мальчишка коричневого летнего цвета прыгает в море со скал – не помню, в каком это рассказе – но Искандер таким вот мне представляется.

Едем-едем-едем – как в трамвае – люди сходят, уступают место следующим, в какой-то момент оказывается, что кругом всё чужие пассажиры, и куда-то делись знакомые с детства лица.

***
Думать, вспоминать, даже логические задачки решать, такие, для которых не нужна бумага, хорошо, когда с маской плывёшь – над морскими лесами, долами, горами… С маской можно руки сцепить за спиной, ластами лениво пошевеливать.

Почему-то сегодня, когда я плыла, у меня в ушах зазвучал первый концерт Шопена, и я даже подумала, что надо обзавестись устройством, которое позволяет слушать под водой – не для бассейна дурацкого даже, а чтоб когда с маской плывёшь, иногда ставить Баха, или Шопена.

Но конечно, только иногда – есть ведь места, где лес у самой воды, и там, даже когда в маске и уши в воде, слышны цикады.
mbla: (Default)
Тема недели в «fabrique de l’histoire» – «музыка и война».

Я было решила, что будут нам марши играть (кто ж их не любит!), и хотелось, конечно же, ими насладиться. Но увы, в понедельник, когда речь шла о музыке во время второй мировой, у меня было рабочее собрание довольно-таки рано утром (в моём понимании рано – в половине десятого), так что послушать радио мне не удалось.

А вчера говорили о первой мировой, – и оказалось, что отнюдь не о маршах.

Об отношении композиторов того времени к войне...

Каждый раз я изумляюсь и преисполняюсь историческим оптимизмом, когда сталкиваюсь с очередным свидетельством того, какой путь не такая уж малая часть человечества прошла за двадцатый век.

Первая мировая война – бессмысленная гибель, бессмысленные убийства...

А оказывается, Дебюсси (правда, смертельно больной) и Сен-Санс (правда, старый) высказывались, причём письменно, так, как сейчас на Западе представители даже самых мерзких крайне правых, пожалуй, не посмеют высказаться. Каждое второе слово в их письмах и публичных выступлениях – «патриотизм». Призывали не исполнять немецкую и австрийскую музыку... К счастью, реальной власти у них не было, и музыка исполнялась – всё ж в демократической стране, даже в патриотическом бреду, какие-то границы есть.

Лига французской музыки была основана.

Равель отказался в неё вступить, но очень мягко – начинает письмо отказа с того, что он прежде всего патриот, но всё же он считает, что замечательные австрийские и немецкие композиторы – часть мировой культуры. И Равель идёт добровольцем на войну, но по причине плохого здоровья его берут только водителем санитарной машины.

Невообразимо. Война, в которой нет правых, – и патриотический угар на абсолютно пустом месте.

Жана Жореса убили за его антивоенную пропаганду, и именем этого тогдашнего социалиста теперь во Франции клянутся и левые, и правые.

***
Сегодяшняя передача была посвящена антивоенным песням – французским, в основном, времён первой мировой и американским времён вьетнамской. Впечатление, в 15-ом году антивоенные песни писались почти исключительно коммунистами и социалистами. И в части песен, конечно же, враги всё-таки обозначены – само собой, это капиталисты...

Как же всё это недавно – патриотизм, гомофобия, погубившая Тюринга, отдельные сортиры для негров в Америке... Как тут не стать историческим оптимистом!

И конечно же, по уровню социальной защиты и социальных возможностей строй, при котором вообще-то живёт весь Запад, превосходит самые смелые надежды социалистов начала двадцатого века...
mbla: (Default)
Пусть и у меня будет!

via [livejournal.com profile] kit100 и [livejournal.com profile] just_tom

mbla: (Default)
Слушая сегодня «Музыкальное приношение» подумала, что два моих любимых композитора – Бах и Шопен – для меня связываются – каждый из них – с неизменно возникающей только к нему относящейся картиной – почти виньеткой.
Бах, особенно концерты, совершенно новогодний, где-то в глубине тёмной комнаты маячат свечи и ёлка.

«Будущего недостаточно.
Старого, нового мало.
Надо, чтоб ёлкою святочной
Вечность средь комнаты стала…»


А Шопен – раннее лето – июнь – тянущиеся поздние сумерки, открыта дверь в заросший сад, рояль в просторной комнате, ветер – тополиный пух бежит по паркету, и белая занавеска вздувается. И хрен с ним, что такую картинку намалюют на какой-нибудь конфетной коробке, –что-то из импрессионистов, или из Сарджента – намалюют, и пусть себе, что уж тут поделаешь…

Васька очень любил Пастерначьего Шопена

«Тогда, насквозь проколобродив
Штыками белых пирамид,
В шатрах каштановых напротив
Из окон музыка гремит.»


С каштанами согласна – но нет, для меня никак не гремит…
mbla: (Default)
Приветом из хрен-знает-когда, впрочем, и я знаю, утром в автобусе, когда сон был да вышел весь, и дневные дела в голове укладываешь в стопку, и лекцию обдумываешь послеполуденную, – по радио – по моей всегдашней France cul – музыка Таривердиева.

Какой-то английский музыкант случайно в кафе в Москве услышал обрывок, видимо, влюбился с первого услыха, пошёл узнавать, кто это, потом к жене Таривердиевской в гости сходил, она ему в старый магнитофон кассету вставила – чистое, видать, в доме ретро.

И вот англичанин выпустил диск – серия, вроде бы есть, – забытое.

Весна – типа март – то дождь, то недождь, ветер, форзиции зацветают, и уйма нарциссов – особенно из автобусного окна, – на газонах в траве жёлтые нарциссы.
По утрам уже не нужно свет зажигать.
mbla: (Default)
"А республика Тува живет без публики,
По лесам-то, по лесам-то, тишина,
По полянам ходят мишки - ушки круглые
И летающих тарелок до хрена."


По дороге на работу я услышала по радио очень странное пение – как-то сразу оно относило к степному востоку – вроде как из неморских немокрых нелесных пространств. Уловить, на каком языке поют два голоса, расходящиеся и сходящиеся в один, я не смогла.

Это была тувинка. Она пела с туарегским ансамблем во Франции. Имени её я не запомнила.

Оказывается, в Туве существует манера пения, при которой один и тот же человек поёт двумя голосами – горлом и губами одновременно. Завораживает, – не меньше, чем Има Сумак.

Поют так в Туве только мужики. И эту девочку, выросшую в деревне, когда она приехала учиться в Кызыл, в музыкальное училище не приняли.
Как она оказалась во Франции, не сказали – но тут она познакомилась с ансамблем туарегов – и выяснилось, что музыка из Сахары и пение из Монгольских степей отлично сочетаются. Во всяком случае, на французской пластинке, которую они выпустили... И выступать будут вместе в Париже и ещё где-то.

Если велосипедисты из Фонтенбло катят по Памирскому тракту через Киргизию, то ничего нет удивительного в девочке из Тувы, поющей с туарегами. Есть всё-таки большая прелесть в современном мире!
mbla: (Default)
Послушали только что пятую симфонию Малера с Баршаем. Хорошо знакомую и давно не слышанную. Неправильно, конечно, слушать за ужином, за чаем. Как неправильно читать за обедом. Но я уже не уверена, что в зале мне лучше – живой звук, да, – но совсем не уверена, что я услышу больше, не отвлекусь, если в кресле, а не за собственным столом со стаканом вина. Не знаю.

Такая это повествовательная музыка, даже удивительно – до какой степени, оказывается, Малер рассказывает, и как откровенно, лично. Кусок из этой симфонии в «Смерти в Венеции» – захотелось пересмотреть – под эту музыку плывёт на Лидо корабль.

Слушала, и казалось, мне рассказывает о себе кто-то очень близкий, и ответа ждёт, и хочется ответить, и не можешь – удивительный эффект.

А меж тем и у нас настала зима – по прогнозу короткая – ночью заморозки, но днём плюс, а к концу недели, если прогнозу верить, опять будет +10, а то и +11.
Щавель на полянке от заморозков не попортился – наоборот – ледяные юные листочки лезут жизнерадостно, и жгучая молодая крапива цапнула меня за палец.

А на в этом году плывущем через зиму мавританском газоне – чуть подмороженные маки, да васильки – ничего им не делается.
mbla: (Default)
У нашего московского дяди был огромный в деревянной обшивке приёмник, светящий зелёным котиным глазом. Дядя наш крутил ручку, гулял по волнам, искал музыку и приговаривал, что любит сюрпризы, а пластинки на проигрыватель по собственному выбору ставить не очень любит.

Дома была чёртова уйма пластинок, ещё и на 78 оборотов, не только на 33. А потом тьма пластинок уехала дальним багажом в Америку – через Вену по морям-по волнам. Стоят у Бегемота эти пластинки – несть им числа – а на них и прекраснейшие исполнения, и шипенье, и царапины.

В когда-то очень родной книге «Три товарища», когда Робби приезжает к Пат в санаторий, по вечерам он бродит по волнам – и ловит для неё тёплый вечер, цыганские скрипки в Будапеште...

Я тоже иногда слушаю музыку по радио, – натягиваю наушники на бегу, включаю карманный приёмничек, настроенный на france culture, а если там какая–нибудь неинтересная мне передача, нажимаю на кнопку и перехожу на musique classique.

А вчера без моего повеленья мой приёмничек в кармане перешёл на musique classique сам, – а там «Лунная» – она вкралась в мокрый тёплый ночной вечер, и хотелось, чтоб она не кончалась, чтоб всё возвращалась тема – сюрпризом и подарком...
mbla: (Default)
Юный Монтан мелькнул у кого-то сегодня в ФБ. Мама в 56-ом году, когда он приезжал в Ленинград, каким-то чудом попала на его концерт, премировали её что ли? Только непонятно, кто и за что.

Хоть и сладко, а в радость...




А Превер в "les feuilles mortes" мне кажется одним из любопытных примеров плохой переводимости - как с рассказами Бунина - по лезвию - шаг в сторону - и из нежности делается та банальность, которую часто хочется назвать не очень осмысленным словом "пошлость".

И ещё реалии - кабы не знала я бретонских-нормандских пляжей с приливами-отливами - откуда б увидела, как "la mer efface sur le sable les pas des amants désunis"

А вот уже не юный Монтан...

mbla: (Default)
Позавчера непоздним вечером в четверть пустом вагоне, как это часто бывает в нашей двухэтажной электричке, – бородатый мужик лет пятидесяти негромко пел под гитару. Без магнитофона, микрофона, усилителя – спел les copains d'abord, спел ma solitude, потом avec ma gueule de mētèque...

Я далеко от него сидела, а пел он тихо, – вслушивалась, радовалась, рот до ушей. И люди в вагоне чуть не мырчали, улыбались, оглядывались – такое было на лицах откровенное удовольствие.

Он прошёл по проходу со стаканчиком – бросили что–то туда, кажется, попросту все. А потом мужик взобрался на второй этаж и уселся там с гитарой в обнимку. Тут мы до Медона доехали, на прощанье друг другу улыбнулись, и я вышла.

А вчера утром в метро пожилой мужик с аккордеоном – padam–padam–padam...

У меня мелочи почти уж не осталось...

...

А сегодня мы до нашей Бретани доехали – Альбир, Машка, Бегемот, Тангирбасса, Таня, Гриша и я... И ужинали на веранде, глядя в сад на подсвеченные низким солнцем розы, а потом, как летучие мыши чиркали в постепенных сумерках. И тишина в ушах звенит...
mbla: (Default)
Давно-давно хотела отыскать эту одинокую гармонь, которую один раз слышала.

Но не помнила совсем французских слов, поэтому не находила.

А тут, можно сказать, подарок от Вовки

En vrac

Mar. 15th, 2015 01:16 pm
mbla: (Default)
По просьбе Грина  - курс Архангельского на Арзамасе: "Несоветская философия в СССР". На мой взгляд, очень  хороший этюд о времени - о пятидесятых-шестидесых-семидесятых.

...

Вчера Машка где-то отыскала сайт с классикой. Там, кажется, есть всё. И в частности, те симфонии Локшина, о которых Баршай в "Ноте" говорит.

Я сегодня послушала Первую симфонию - Реквием с Баршаем-дирижёром. Идёт, конечно, от Шостаковича, но с другой энергетикой. Меня Шостакович отчаяньем выматывает - этим вот под сурдинку отчаяньем.. Локшин, мне кажется, меньше наступает себе на горло...

И в утешение - увидела у Старушки -


Вспомнила мои любимые истории про шимпиху Алису, которая глядела в зеркало и говорила языком глухо-немых: "Это я, Алиса", которая, увидев в первый раз бабочку, сказала, "Птица-цветок"...

Вот ведь - человечёнок научается читать, а шимпанзёнок нет...
mbla: (Default)
Помещаю и у себя ютюб записей Окуджавы шестидесятых годов, который Бегемоту сварганил добрый человек

August 2017

S M T W T F S
   1 23 4 5
6 7 89 10 11 12
1314 1516 17 18 19
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Aug. 22nd, 2017 03:23 am
Powered by Dreamwidth Studios