mbla: (Default)
Васька эту фотографию звал "лирики".

losh

лес Рамбуйе начало 90х

***
Собаке Нюше

В эту осень небо привыкло
Зажигать каждый вечер закат.
В оркестровой скрипки пиликают –
Как дубовые листья кружат,

А со сцены – воронье соло,
Воробьиный хор (далеко!),
И с готовностью невесёлой
Ветры пробуют геликон.

Ну-ка, вслушайся, если уловишь,
Репетирует что-то даль,
Где-то – поезд по шпалам клавиш:
То настраивают рояль.

Мы с тобой пройдём непременно,
По паркетам листвы скользя,
За кулисы, в фойе, на сцену –
Только в зрительный зал нельзя.

Говоришь – пойдём? Но однако
Нам никто ещё не сказал...
И куда нам спешить, собака?
Нас не пустят в зрительный зал.

1995



Нюша в Фонтенбло В97 1-16



vaska 92 gryaznaya nusha
mbla: (Default)
На стекле толстые блестящие капли, за стеклом топорщатся голые тополя – за прошедшим стеной дождём. Только капли на стекле остались.

У меня целый день занятий – 7,5 часов – студенты задачи решают, а я в окно гляжу.

Вчера днём я нырнула в кровать, – любимое наше с Васькой дело по воскресеньям – «пойдём поваляемся».

Закрыв глаза – снип-снап-снуре – ещё минутку – пурре-базелюре – Катя вздохнёт в коридоре ньюфским особым вздохом – медленно гаснет театральный свет, комната заполнится полупрозрачным туманом – хлопнул в ладоши – встань передо мной, как лист перед травой, день недавний, день вчерашний – дышит рядом – близок локоть, да не укусишь. Мама говорила: «укусишь локоть, поедешь в Париж». Локтя не укусила, а в Париж поехала.

Отвязать бы лодку, плоскодонку, – можно почти не грести – пусть течение несёт – не хочу по молочным рекам с кисельными берегами, не люблю киселя. Пусть по Дордони несёт, чтоб цапель встречать, и чтоб зимородки синими блестящими боками сияли.

Дождь в окне на минуту показался мне тающим на асфальте снегом.

Под детские птичьи перекрики во дворе за окном я провалилась в сладкий воскресный весенний сон.

Почему зимой стекло не пропускает звуков? А ведь просто – зимой в пять часов уже тёмная ночь, дома дети. Тихо. Пусто. Только фары по потолку изредка мажут.

Иногда к детской площадке от нас через большую улицу воскресными в солнечных пятнах ранними весенними вечерами подвозят в фургончике мороженое, и фургончик, созывая детей, играет лютневую музыку.

Неисповедимы пути. Когда мы с Васькой разбирали Уолкота, – наш музыкальный фургончик приветственным кораблём прогудел тропическим островам, куда Ваське так хотелось попасть, и куда мы так и не съездили:

***
Ничего кроме солнца – улица раскалена,
горячее море в рамке между разваливающимися домами,
а потом подымается слабая от жары, вялая волна,
будто кто-то смахивает мошкару с глаз старческими руками,
да ещё выводок утят канареечного цвета… Вот он, Грос Илет,
с его воскресеньем, потягивающимся в постели, с грузовичком
мороженого, жужжащим всё ту же музыкальную фразу,
тот же механический вальс – все грехи твои кружатся в нём,
всё твоё детство, а теперь уж и детство твоих внуков сразу,
будто пастушка на шарманке медленно вертится, и звук,
серебряный сверкающий звук, словно мелкий дождик на солнце.
А в три часа – ослепительный блеск пустоты вокруг,
и дремлющий мороженщик,
уставясь на дымящийся асфальт, никак не проснется.
Можешь с тем же успехом перекреститься, но прощенья не жди
за то, что ты всё ещё делаешь, за то, что когда-то сделал,
вот так же этой мёртвой улице даже не снятся дожди,
и остаётся ей только слушать посвисты дрозда и воркованье белой
горлицы в зарослях терновника, когда ветер зашевелит вдруг
бамбук, постукивающий в налетевшей прохладе,
когда любое имя у тебя в голове – только ЕЁ имя,
а сейчас нету даже и отчаяния – всё стучит и стучит бамбук,
дрозд пьёт, отряхивается, взмахивая крыльями,
и исчезает в запущенном саду за кустами густыми.
mbla: (Default)
Предыдущее

Иней. Снег. Январь 2003-го. Смерть Нюши.

В субботу, в последний день года, утром мы проснулись в заиндевелом мире. Удивительно, как мгновенно и неожиданно вся вода на ветках, на стволах, на земле может вдруг превратиться в серебряную звенящую субстанцию – не снег, всего лишь иней.

И всю дорогу из Бретани мы ехали сквозь строй деревьев в серебряных кольчугах.

Очень жалко было, что в этот ледяной день мы не по тропе вдоль моря идём и смотрим на воду в двух состояниях – на серебряную траву, да на море то синее, то стальное.

В Медоне всё то же – волшебный новогодний лес застыл в ожидании весны, чтоб расколдовала она это слово вечность – и на тополе за окном остатние зелёные листья (всегда остаются самые упорные, не облетают, держатся за ветки крепко) вдруг покрылись сияющей наледью с лёгкой белой опушкой по краям.

И первый день народившегося семнадцатого года тоже стоял заиндевелый – собачий это был день – сверкающие белые деревья, сияющие белые дорожки, новенькие с еловой иголочки запахи – кому как не собакам с чёрными и розовыми носами их оценить?

Ежели люди – друзья собак, они, невзирая на холод и скользкость, отправляются с ними в зимний лес.

"Собака приносит на лапах лесную грязь"

Из серебряного звенящего под лапами мёрзлыми листьями леса, пожалуй, грязи и не принесёшь, сколько ни носись, не чуя этих самых лап.

Я даже не поволокла Таню в ванну – незачем было. Придя домой, она угнездилась в кресле – наверно, смотреть во сне лесные фильмы.

Read more... )
mbla: (Default)
Предыдущее

Про КАзака, про Нюшу, про деревню Мух, про девку в красном, про Амстердам, про бассета и бультерьера, про антверпенских блядей.

В июне 92-го мы с Васькой отправились в гости к довольно знаменитому немецкому слависту Вольфгангу Казаку – с ударением в фамилии на первом слоге, автору книжки «Лексикон» – в некотором смысле энциклопедии советской литературы, в которую попали как вполне признанные в Союзе писатели, так и запрещённые.

Казак пригласил Ваську провести семинар по Виктору Сосноре в Кёльнском университете, а потом ещё на встречу со славистами у себя дома.

Как раз в тот год Казак был по возрасту отправлен на пенсию.

Он, естественно, очень тяжело это переживал. Причём в Германии крайне жёстко отправка на пенсию организована. За Казаком не сохранили рабочего кабинета. И он растерянно и с повизгивающим истерическим смехом рассказал нам, как почти год назад он вернулся с летних каникул, как обнаружил у себя в кабинете нового зав. кафедрой, а всё своё имущество нашёл за дверью, аккуратно сложенным в ящики.

Казак очень хорошо говорил по-русски, но с сильным интонационным акцентом. Почему-то особенно эта интонационная неточность была слышна, когда он иронизируя сказал нам, что небось, новый зав. кафедрой уверен, что от того, что он переехал в его казаковский кабинет, к нему перейдёт и вся казаковская слава. Звучало это по-немецки резко и одновременно очень жалостливо.

Жил Казак в деревне Мух под Кёльном. Мы, как водится, отправились туда втроём с Нюшей.

Казак не слишком был доволен тем, что его посетит собака, и сказал, что ночевать ей придётся в машине. Мы особо не огорчились – Нюша прекрасно себя в машине чувствовала, и в поездках очень часто в ней и ночевала.

Нас определили на постой в отдельный домик, где жена Казака, его бывшая аспирантка, бросив славистику, проводила курсы по какой-то религиозной медитации.

Наутро вместе с Вольфгангом мы поехали в Кёльн в университет.

На семинаре по Сосноре Васька был слишком резок и откровенен в своих точках зрения, с которыми я была полностью, впрочем, согласна. Соснору мы с ним неоднократно обсуждали, и оба считали, что лучшее он написал в шестидесятые, и что в некотором роде он в них законсервировался, – и стилистически, и семантически. Казак остался, по-моему, не очень доволен недостаточным пиететом по отношению к поэту, которого, как выяснилось, он очень любил.

В основном, пришедшие послушать Ваську были с родным русским – кажется, много было свежеприехавших в Германию.
После семинара мы вернулись в деревню и долго болтали с Вольфгангом и его женой.

По инициативе их десятилетнего сына они в Африке усыновили мальчишку. Сын их в школе услышал о программе, по которой можно взять на попечение ребёнка – платить очень небольшие деньги за то, чтоб тот ходил в школу, получать в конце года его табель, ездить навещать. Когда они в первый раз приехали, мальчик, примерно ровесник их сына, их сильно зацепил, показался затерянным и несчастливым.

Через год Казаки поехали в Африку опять. Сын умолил их взять мальчишку. Я не помню, был ли он сиротой, или просто жившие в нищете родители захотели отдать его в лучшее будущее...

Второй день в Мухе оказался страшно жарким, и с утра, пока мы завтракали, мы затащили Нюшу в дом, потому как оставлять её в машине даже с полностью открытыми окнами было страшно.

Как потом выяснилось, мы совершили недопустимый faux pas. После осквернения собачьим присутствием молельный дом надо было не просто мыть, а производить какие-то магические пассы, – типа освящать. Казак очень сильно рассердился, еле сдержался, чтоб не наорать на нас как следует.

Домашний семинар был вечером, и после завтрака мы отправились с Нюшей в соседний лес. С балкона на нас с завистью смотрел чёрный мальчишка, которому было очень трудно усидеть на месте, а приходилось жить под сурдинку в этом чопорном доме. Двигаться полагалось с достоинством, неспешно. Казалось, мальчишка всё время сдерживается, чтоб не носиться, не кричать, – ему страшно хотелось поиграть с собакой, но очевидным образом в доме это не приветствовалось. Ему только разрешили выйти на улицу, погладить Нюшу под взглядом Казаковской жены. Потом она повела его мыть руки.

Деревня под ярким солнцем поразила нас тишиной, – будто уснувшее королевство. По пустым улицам не шлялись кошки, не сидели на заборах. Ни одной собаки мы не увидели и не услышали.

Лес оказался тоже очень ухоженным, подстать, – с посыпанными песком дорожками, лесопарк с табличками с названиями на деревьях.

Мы чуть не опоздали к обеду, почти сразу после нашего возвращения прозвучал гонг. Все собрались за столом. Казак прочёл молитву. Надо сказать, что ни до, ни после в доме, где на обед сзывают гонгом и перед едой молятся, я не бывала.
Естественно, за обедом я боялась, что мы с Васькой будем есть не как культурные люди (Васька хотя бы, будучи левшой по рождению, умел держать вилку в левой, а мне, чтоб чего-нибудь отрезать, приходится вилку класть, – левой я в рот не попаду), а как натуральные свиньи из свинюшника, куда Васькина бабушка хотела когда-то отправить его на воспитание.
Вечером собрались люди – в основном, аспиранты-слависты.

Народу было довольно много.

Поразила нас, как агрессивны были только-что-из-России люди к ближнему прошлому – не к советской власти, а к литераторам. Все, или почти все, что-то писали, каждому нужно было место под солнцем и ступенька в иерархии. Толкаться локтями было естественным рефлексом.

Особенно агрессивно наскакивала одна девочка в ярко-красном платье, она всё сбрасывала Бродского с парохода современности, объясняя, что их поколению он решительно не нужен, не интересен. Ну, впрочем, всё это было не ново. Я отлично помнила, как лениградские представители «второй культуры» после отъезда Бродского боролись за звание первого пиита города Петербурга.

Было девчонке в красном платье, да и всем этим ребятам, лет по 25, наверно.

Потом мы с Васькой иногда эту девчонку вспоминали. Как её зовут забыли, и у Васьки она шла под кодовым названием «девка в красном».

Удивительно, конечно, что сейчас ей, как и прочим присутствовашим «молодым», под пятьдесят.

Впрочем, все разговоры о течении времени и изменении в этом неустнанном течении личного возраста участников довольно бессмысленные – одновременно сосуществуют разные миры, и то и дело говорят нам «ку-ку», то из-под маленькой ёлочки в углу булочной, мигнувшей лампочкой из-за витринного стекла, то просто вдруг соткавшимся из воздуха маминым серо-голубым шерстяным беретом.

Read more... )
mbla: (Default)
Ах, какого мы с Таней видели бурундука! Вдвое больше обычного.

Король бурундуков – такой упитанный, сверкающий полосой вдоль спины – он замешкался перед тем, как взлететь на каштан почти птицей, чуть касаясь лапками ствола.

Другие спят бурундуки, а он под декабрьским солнцем в зелёной траве нежился.

Таня в два прыжка оказалась под каштаном – решила, что это её, Танин день, наконец-то состоится знакомство – эпохальная встреча двух видов – разве ж Таня не достойный представитель собачества? А король бурундуков бурундучество представлял.

Но увы, не только не летают собаки, но и по деревьям не лазают, даже медвежистые ньюфы не умеют. Кате, правда, случалось с бурундуками в гляделки под каштанами играть.

Но не Тане. Она уселась на жопу под деревом, хвост карлючкой по собственной спине ходил ходуном, и смотрела вверх – с таким нежным призывом «как ждёт любовник молодой минуты верного свиданья», как когда-то в Гайд парке ждал фоксик, что спустится белка с сосны. Только фоксик ещё и лаял без передыху, а Таня не нарушала молчания.

Ну а я по телефону, со всё время прерывавшейся связью, обсуждала с Франком всякие срочные студенческие дела...

Потом домой с Таней пошли, кинув на каштан прощальный взгляд.
***

А однажды мы с Васькой и с Нюшей в южных Альпах встретили королеву жаб – размеров с огромную ладонь – медленно шла она вдоль канавы. Нюша хотела ее поцеловать, да мы не разрешили…
mbla: (Default)
Предыдущее

Про наш стол, про нас и наших всех собак и кошек, про литературный круг, про Кушнера, про Лену Невзглядову, про плаванье, про Арьева, про Шифрина, про Барзаха, про "Звезду", про архивы, про Одоевцеву, про Айвазяна, про все и всяческие счета...

У нас в гостиной не совсем посредине, ближе к окну, стоит овальный деревянный стол. Когда-то Васька сам его отполировал, но давно уже лак клочьями с него слез. Ножки подгрызены Нюшей, Катей, Таней. Кажется, даже Васькина собака Роксана до отъезда в деревню зубы к нему успела приложить.

Васька иногда говорил: «Слушай, когда много людей собирается, например, в Рождество, стол нам мал. Давай купим побольше.» Я не соглашалась ни за что.

Вот стоит он, наш овальный стол, – во главе его всегда сидел Васька, только со временем он поменял главу, – ушёл с той, куда дует ветер из открытого окна в спальне, на ту, что прижалась к книжным полкам. Теперь я сижу на Васькином месте, на первом, на том, которое на сквозняке.

Я никогда не привязывалась к предметам, никогда мне чашка не рассказывала, кто из неё пил – кто ел моей большой ложкой?
Но наш стол со следами собачьих зубов нельзя заменить. Щёлкнул пальцами – снип-снап-снурре-пурре-базелюре – и вот они, тут как тут люди, которые за ним сидели…

Ругались, орали. А иногда даже – бывало! – мирно разговаривали.

Выпивали, проливали вино, опрокидывая при случае бокалы, а пару раз и бутылки со стола падали, и как-то одну даже удалось поймать налету.

Кошка Кошка по столу ходила, кошка Гриша вечно по нему бродит, хоть и пытаются злые люди её сгонять, ну, хоть на время ужина. Катя под ним лежала, ждала, что чего-нибудь ей перепадёт вкусное. Нюше Васька антипедагогично её любимый сыр со стола давал. И Кате сухарики. И Альбир Кате вечно что-нибудь из тарелки предлагал.

С двухмесячной Таней Васька прожил всего две недели и не успел приучить её попрошайничать у стола, это она освоила уже без Васьки.

Я приходила с работы, и Васька прежде всего сообщал мне, чем днём с Таней занимался, и каковы её успехи. У Тани было имущество – миски она унаследовала от Кати, а собачий коврик мы ей купили, – ведь ньюфам коврики не нужны, им и на полу тепло, – и ньюфы не сибариты. Игрушек я тоже прикупила – приятно ж покупать щенячьи игрушки. И было у Тани два мячика, разных совсем – твёрдый с погремушкой внутри и обычный резиновый. Один я, разговаривая с Таней, называла мячиком, и сказала Ваське, что неплохо б второй назвать как-то иначе. «Ну, пусть будет шарик» – пожав плечами, откликнулся он.

***
Из сидевших за нашим столом не составишь город, но деревню определённо можно…
Read more... )
mbla: (Default)
Воскресным вечером пустые места на парковке, на ферме у магазинчика всего несколько машин и даже возле полей можно легко поставиться

«Народ нынче в поле» - но не такой уж многочисленный – в малиннике, на грядках с огурцами.

Вторая половина июля – самое каникулярное время. Пустые дороги, нечастые автобусы.

Не слишком жарко в поле – смородина, крыжовник, малина, - в прошлом году Юлька познакомила меня с вареньем ералаш – название-то какое! У нас, правда, не употребляли этого слова, у нас говорили «бидрюк». Как-то мама зашла в комнату, где всё было как обычно – непостеленые кровати, одежда не свисала с люстры только потому, что есть сила земного тяготения, и брошенное падает на пол, или в лучшем случае на стул.

Какой бардак – надо полагать, сказала мама – а я услышала «какой бидрюк».

– Что такое бидрюк?
– А то, что у нас дома

Ералаш – много крыжовника, много чёрной смородины, поменьше малины. Чёрная смородина на ферме почти кончилась, красная пошла в ход.

И малосольные огурцы по-васькиному – быстро-быстро – хвостики отрезал, огурчики залил кипятком, прибавил укропа с чесноком, да листьев дубовых и смородиновых, да соли здоровую горсть – и ешь через сутки, жуй, хрусти!

В нашем лесу под каштаном среди мохнатых опавших каштановых серёжек вдруг ястребиное перо – что делал у нас ястреб – нет же лугов поблизости – разве что поляна у пруда – над ней огромное небо с облаками – прослышал ястреб, что по соседству много неба, пролетел над лесом, обронил перо – я его подняла и в карман рубашки положила – в Васькиных рубашках, которые я таскаю, маленькие карманчики – а перья я ему всегда приносила, и сам он подбирал.

Запиваю малину молоком из чашки, на которой Катина фотка, – она на закатном пустом пляже почти позирует в нашем средиземноморском ежеавгустовском раю. А на другой чашке – Катя в траве в Дордони. Как отделяется фотка после смерти – вот она тут, и помню, как снимала, и вздохи где-то медлят эхом посреди коридора, где гуляет сквозной ветерок.

И Нюшенька глядит со стены в Нининой шляпе, жуёт пластиковую полоску, которой крышка к бутылке от воды крепится. На лапу ей несколько цветочков Нина бросила.
Да, в кеминге на озере Сетон – за стеной берёз не попала на фотку сладкая озёрная вода над жёлтым дном. Нюшенькино последнее лето.

В лесу Рамбуйе первые подберёзовики, и у входа в лес возле заросшей травяной дорожки, тонущей в цветущих лиловыми кистями кустах без названия, как водится, пасутся рыжие мохнатые коровы. Одна лежала вся в блестящей густой шерсти, жевала нежными губами траву, мокрый нос сиял, и расставлены громадные рога – ночью на них катящуюся кубарем луну ловить.

Жужжит лето. Тянутся до окон первых этажей пригородные мальвы возле многоквартирных городских домов.

Лето-не лето, – всё равно люди умирают, болеют неизлечимо, погибают бессмысленно...

Кто-нибудь через сто лет поглядит на наши облака. Это утешает?

Вчера из головы не уходило мельком в последних известиях услышанное про погибших в Кабуле.

Все привыкли к тому, что там убивают. Не Ницца. Сел в самолёт, через сколько-то там часов в Кабуле... Привыкли? Ну, как мы привыкли жить, зная, что человек смертен? Я – человек, значит – я... Так что ли?

Вроде бы в одной французской лаборатории нашли лекарство, по крайней мере у мышей, останавливающее рассеянный склероз.

Утром слышала по радио интервью с капитаном кораблика, который курсирует в море, подбирая беженцев. Они спасли больше 1800 человек. Интернациональная команда: капитан француз, помощник из Гондураса, и ещё двое – хорват и украинец. Общий язык английский. Не дослушала, увы, батарейки в приёмнике кончились.

Наверно, нет другого вида живых существ, где был бы такой разброс между отдельными особями – одни спасают, другие губят, одни находят средства от болезней, совершают великие открытия, пишут картины, другие...

Так оно всегда было и, надо полагать, всегда и будет...

Лето. Сегодня тёплый дождик небось прольётся. А я пойду поплаваю – авось петух мне что-нибудь по дороге прокричит, и точно я встречусь с сияющим олеандром в чужом саду.
mbla: (Default)
Старожилы не припомнят, старожилы не припомнят – память у них плохая – не припомнят такого дождливого мая.

А у меня хорошая – впрочем, и я старожил – с 87-года во Франции, с 88-го в Париже – некоторые и не родились ещё! – что ж, не старожил ли я?

Да, конечно, у нас на газоне под берёзой рядом с сиреневым кустом часто бывают утки – пара – утка и селезень. Ходят по траве, переваливаясь по утиному. Взлетают, когда галопом к ним несётся какая-нибудь собака.

А когда начался сезон дождей, они стали появляться с другой стороны дома – на асфальтированной площадке, около стола для пинг-понга.

И наконец – дождь старался вовсю – там образовалась огромная плавательная лужа – бассейн для уток. И возле стола они однажды вечером пропыли горделиво.

Сезон дождей – нельзя исключить, что придётся плыть на работу на зонтике, как плыл Пятачок! Нужно, кстати, проверить, в каком зонтик состоянии – раскрывается ли, не торчат ли спицы вкривь и вкось, а то так-то я в куртке хожу, а плыть придётся на зонтике, когда автобусы потонут.

Но зато джунгли – не хуже, чем в ботаническом саду, куда таможенник Руссо ходил ими любоваться, – трава по плечи, нивянки с чайные чашки, – листья травы.

Так или иначе я, старожил, припоминаю такой июнь. Нет, куда хуже июнь, потому что к дождю был выдан ещё и холод.
Как всегда мы вчетвером – Васька, Нюша, Димка К. и я – собирались в июне в Бретань. В июле у меня всегда были всяческие жюри перевода студентов на следующий год и прочие обязательства, а в середине июня пара недель свободы.

Это было в 97-ом. Домов мы тогда ещё не снимали – жили в кемпингах на длинных августовских каникулах, а с Димкой в гостиницах, когда катались по Бретани. Впрочем, за пару лет до того мы перестали особенно кататься – ехали в любимый Крозон, заселялись в гостиницу – иногда куда-нибудь ездили погулять, но чаще всего я плавала в гидрокостюме с пляжа – глядела через маску на огромных атлантических белых морских звёзд, на то, как качаются подводные леса...

Димка прибыл с конференции в Амстердаме, там тоже шёл дождь. И промозглый холод забирался под куртку.

Мы грустно смотрели друг на друга и в прогноз погоды – по всей Франции дождь и холодно – нет, всё-таки не совсем по всей – на Лазурном берегу, как положено, светило солнце.

Я была отчасти предубеждена против Лазурного берега – курортные места – что может быть гаже.

Но мы – решились. На следующий день у меня было собрание в Фонтебло, я в тот год преподавала в тамошнем техническом колледже. И сразу после него – вперёд – на юг!

Васька с Димкой отправились за мной к концу моего собрания – и по дороге выяснилось, что у нас почти не работают дворники. Ну, в дожде был перерыв, так что я залезла в машину к Нюше на заднее сиденье с предощущением путешествия – а наши поездки с Димкой всегда были немножко путешествием – мы часто не знали заранее, докуда доедем – останавливались в разных придорожных гостиницах, заезжали в неизвестные городки – не совсем «в арбе с самоваром», но похоже.

Ещё не успели мы выехать на автостраду, как низвергнулся ливень, по стёклам реками потекла слепящая вода. Встали на обочине. Переждали. Дальше поехали.

На ночь остановились в бургундской деревушке в совсем сельской гостинице-харчевне – поужинали, выпили вина, – долго болтали, сидя за столом – начало каникул, кусочка жизни, отдельного от других. Полутёмный пустой ресторанчик, нам втроём очень уютно и азартно болтать – вино попиваем, не торопимся.

Наутро в ветер и хмурь мы с Васькой погуляли с Нюшей возле пруда, глядя на островерхие разноцветные бургундские крыши. Без всякого особого смысла есть минуты, впечатанные не в память, в меня – тёплой рукой, которой касаешься, влажным несильным ветром. И серый пруд морщится слабыми волнами слева от нас.

И дальше поехали. Погода поменялась за Лионом, и в Авиньон мы приехали уже под солнцем. Он вовсю готовился к театральному фестивалю – к летнему ежегодному, на который когда-то совсем давно мы с Бегемотом приехали автостопом, ночевали на берегу Роны в спальниках в толпе других таких же, утром изумляясь нечёсаным бошкам, поднимавшимся из неработающих почему-то городских фонтанов, шлялись целый день по городу, глядя на средневековые толпы людей и собак, глазели на огнеглотателей и на бедного самурая, который стоически и безмолвно сделал себе харакири, но вдруг ушиб коленку и страшно завопил, и упал, и умер.

Но это всё было давно – за 16 лет до предфестивального Авиньона в 97-ом. В Авиньоне 81-го в годы увядающей умирающей советской власти – но никто ещё не знал, что ей скоро каюк, на площади стоял грузовик СОВАТРАНСа, в котором привезли декорации грузинского театра. Жаркий безводный день, и в грузовике бедолаги-дальнобойщики забились в кабину, а вокруг праздник, но им – нельзя. И я из чистой вредности громко разговариваю по-русски рядом с этим грузовиком, а потом ещё спрашиваю, нет ли у них случайно штопора – бутылку открыть. И их каменные лица – ответа нет, стёкла вверх ползут – на жаре.

Авиньон в 97-ом только готовился к фестивалю – афиши повсюду. И времена изменились – я не уверена, что теперь там столько же уличного средневекового. Студенты сговариваются по интернету об обмене квартирами, договариваются по бла-бла кару о поездках. Всё упорядоченней. Комфортней. Но это сейчас. А как в 98-ом? А чёрт его знает.

Мы провели в Авиньоне вечер, день и две ночи.

А потом поехали в Кассис. В качестве руководства к выбору мы пользовались старым Мишленом. Впрочем, в Кассисе я когда-то была, и мне понравилось. Пару дней мы там прожили – плавали в каланки на кораблике, я плавала в скалах с маской, наслаждаясь обилием золотистых с голубыми полосками дорад. И вода казалась тёплой после привычной бретонской – потом-то я поняла, что холодная она была, послемистральная, – раз за полчаса я замерзала.

И ещё дальше поехали – в Мишлене сказано, что хорошо, и не очень много народу в окрестностях города Лаванду.
Мы едем-едем-едем по теперь знакомой каждым поворотом и мысом дороге – и любимые олеандры цветут. И стучимся в гостиницы на пути – но суббота, и нет мест.

И вдруг в городке Кавальере видим объявление – сдаётся квартира.

Хозяин – болгарин, хозяйка – немка, или наоборот, – маленькая двухкомнатная квартирка с балконом и двухконфорочной плитой. На последнем втором этаже. Ласточки на балконе под скатом крыши – чиркают в гнёзда – из гнёзд. Напротив пляжа, куда перед тем, как договориться, мы пошли с хозяином. Мне там не понравилось – огромный в июне пустой серебряный песчаный пляж – но скалы только по краю – я не люблю плавать с маской над песком. Димка меня уговорил. И мы прожили там неделю.

На центральной площади народ играл в шары, и Димка каждый вечер звонил маме в Израиль из стоящей там телефонной будки.
Ужинали мы в ресторане на пляже. Под тентом. Было прохладно. Я надевала носки и свитер.

А скалы у края пляжа – с обеих сторон уходили в достаточно длинную для моего плаванья бесконечность. И я уплывала на полтора часа. И голубое солнце под водой на песке, и маленькие камбалы замирали на дне под моей тенью.

Мы забирались на машине в холмы – абсолютно пустынные лесные головокружительные, и море сияло внизу. Гигантский богомол к нам прилетел. Мы съездили в заполненный людьми и модными лавками Сен-Тропе и, естественно, невзлюбили его. И в пару прекрасных деревень – каждая на верхушке своего холма.

И купили очень важный предмет – его звали Зонтик Хуевич – он был необъятный, и Димка с ним с раскрытым в руках был натуральным добрым Троллем!

А на пляже они иногда ругались с Нюшей за место под Зонтиком Хуевичем в тени – Димка шёл в воду, и Нюша тут же разваливалсь, не оставляя Димке достаточного пространства, и он её потом выпихивал и однажды в сердцах сказал: «чтоб я ещё с собакой на Лазурный берег поехал!». Впрочем, наверно, это было в наш следующий приезд к болгарину и немке через два года. А потом они продали свою квартирку, и нам пришлось искать другое жильё.

Димка заботился о Нюше – спрашивал, достаточно ли мы с ней погуляли, когда мы куда-то ехали. А как-то в Бретани, когда я заметила, что на Мон-Сен-Мишель слишком много народу, и я туда не хочу, он недовольно сказал, что мне бы как Нюше – гулять по лесу, где нет никаких примечательностей. И был, между прочим, совершенно прав.

В ресторан на пляж мы с собой Нюшу не брали, а однажды, когда мы против обыкновения ужинали внутри – наверно, забыли надеть носки и свитер, за соседним столиком устроились американцы с маленьким пуделем. Пудель сидел на стуле и изредка получал прямо в рот какой-нибудь желаемый кусочек человечьей еды. Салфетки, правда, ему не повязали.

Американцы, заметив, что мы на них поглядываем, сообщили нам, что они уже не первый год приезжают в Кавальер, и что пудель их попросит во Франции политического убежища – ведь в Америке собак не пускают в рестораны.

На пляже стояла брошенная пустая гостиница – мы изумлялись, как такое может быть на Лазурном берегу.

Ну, и в самом деле, теперь-то её починили... Мы в Кавальере давно уже не снимаем, но заезжаем каждое лето из нашего августовского рая совсем близко.

Обещают, что дожди кончатся через неделю. Впрочем, сегодня не льёт, и завтра, может быть, крокодил даст нам хоть глянуть на наше светило, - ну, хоть между дождями.

Нехолодно. И пахнет травой.
mbla: (Default)
У одной моей знакомой на стене в рабочем кабинете висит постер – огромное жёлтое сурепковое весеннее поле, и через него бежит лань – собственно, её не видно – только уши – острые вздрагивают на бегу.

Знаю-знаю, не бесполезная сурепка полями растёт, а сельскохозяйственный рапс, - но мне-то что за дело – Васька вон вкуснейшей рукколы не ел, утверждая, что она сурепка, а по мне – и слово жёлтое крепкое жизнерадостное, и цветок. А рапс – техническое что-то, машинным маслом отдаёт, хоть и полезное масло рапсовое, отнюдь не машинное.

В первую мою французскую весну, когда я жила в Анси, в альпийских предгорьях, я увидела эти жёлтые поля – первые годы в новом месте, которое потом полюбишь, ретроспективой, – детство – та же острота ощущений, и предвкушение то же. Вот и эти поля – сверкающие, по краю невысокие горки, зелёные холмы – между Анси и соседней Женевой.

Потом однажды на Луаре мы с Генкой брели через сурепковое поле, утопая почти с головой – по кочкам-по кочкам, – и в канаву бух.

А иногда ещё встречается в жёлтом поле одинокое дерево – откуда взялось – из соседнего леса прибежало?

В воскресенье мы ехали в лес Фонтенбло – мимо выходящего к автостраде сурепкового поля. За ним лесная опушка. И в окно я увидела на дальнем краю поля ланей. Свернула шею, пытаяясь на них наглядеться и пересчитать их, – раз-два-три – восемь. Стояли чуть не кружком. За жёлтым полем перед салатовым апрельским лесом.

И сколько б ни было в лесу оленей-ланей-зайцев – всё равно удивляешься – сказочным детским зверям. В Рамбуйе сколько раз бросалась за оленями Нюша. Один раз – за отцом Бэмби – громадным, ветвисторогим – он свернул на просеку, Нюша за ним, мы с Васькой орём дурными перепуганными голосами. Минуты две Нюшу не видели, может, меньше – куда ньюфу за оленем – но две минуты тянутся очень долго, когда собаку зовёшь.

Тепло было в лесу в воскресенье – кукушку апрельскую слышали, первых лягухов на пруду, – но только один показался толстяк – прыгнул перед Таниным ищущим носом.

Одуванчик вырос актинией в каменной выемке, над ним шумел прибой в сосновых кронах.
mbla: (Default)
Вдруг вчера выпал летний денёк. В полупроснувшемся зябличьем лесу, когда хлюпает под ногами, и Таня вытягивала из пузырчатых луж совершенно чёрные лапы. В футболке – горячо на солнце – лесная мелочь – ветреницы, какая-то сумасшедщая земляничинка раньше срока расцвела.

Тополя в красных серёжках, ивы распушённые, зелень на молодняке, но крепкие взрослые деревья ещё голые.
И наконец, когда уже выходили из лесу, на дорожке с травой посредине, мимо мохнатых коровок, – целый день жданная кукушка – досрочная апрельская...

Тане очень хотелось познакомиться к подошедшим к изгороди благородно рыжим бычком – странное дело – собаки, ежели больше неё по размеру, дык очень страшные – а лошади с копытами, бычки с рогами – чего их бояться.

Этот бычок всё поворачивал голову, чтоб из-под длинной чёлки хоть что-то разглядеть, и на мокром живом носу налипла вкусная травина. Добрый бог, рисующий полоски на кошках и точечки на мухоморах, должен бы послать мне друга-бычка – с расставленными рогами – накалывать на них то ли луну, катящуюся с неба, то ли попросту яблоки-дички, хрустящие по осени на зубах, сводящие рот кислой вязкостью.

Одуванчик – важный цветок моего детства. Не в том дело, что мы плели из них венки, мазались в липком соке – одуванчики – дача, начало лета.

Вроде бы, Ленинград никогда не был каменными джунглями, садов и парков – до хрена, но этот первый одуван – на даче.
Не пробивали они асфальта? Не пролезали в щели? Или просто на радость уезжали мы из города в мае, когда они появлялись.
Нагревшаяся дощатая стенка дома, пахнущий резиной новый мяч летит в неё и отскакивает, чтоб лечь в руки круглой увесистостью.

Картинки – и уже не узнаешь, что было, что придумано.

Книжка в кожаном переплёте, – перекладывать ли картинки папиросной бумагой, как в старом издании Брэма, – песчаная дорога резко вниз к станции – на велосипеде – и вечерний крик электрички. Утреннее на Финляндском вокзале парозное шипенье, красные колёса вертятся – так давно, в младенчестве. И вот одуванчик в траве.

Жадно глядишь на него – в надежде всё повторить? Одуванчик тогда, одуванчик сейчас – мы тогда, мы сейчас – я не очень люблю себя в детстве, терпеть не могу себя в подростковости – чёрт знает – это желание понравиться взрослым, эта самопупность, ревность, зависимость...

Странное дело – вдруг когда-то понимаешь, что не хочешь в детство – платить за защищённость зависимостью...

И глядишь на одуванчик, на склон, где когда-то потеряла мячик Нюша, на огромный платан на слоновой тёплой нежной на ощупь ноге у развилки лесных дорожек. Мы с Васькой впервые к нему попали – просто пошли от машины по дорожке в лес – платан этот – ориентир – дотронуться до его тёплой кожи... Майские жуки, бабочка-лимонница, скоро кислица вылезет, и мычишь бычку с налипшей травкой на носу – мууууу – не ледышками выложенная тёплая вечность щиплет в носу.
mbla: (Default)
В Багатель, в парк в центре Булонского леса, не пускают собак – справедливо, конечно, не пускают – там бродят павлины, канадские гуси, ходят под водой огромные карпы.

Впрочем, гуси за себя постоят, – это собакам их опасаться надо – гусиным шагом гуси, вытянув шеи, идут. А вот павлины – толстые огромные куриные – гуляют поодиночке и выпрашивают у прохожих булки. И на деревьях посиживают – нет, невысоко – в развилках нижних веток. Рассядется эдакий павлинище, хвост свесит и глядит в даль.

А потом над головой пролетели цапли – сначала одна, затем другая и, чуть помедлив, третья. Пять цапель. Самые прекрасные на свете птицы – серые цапли – одинокие бродяги. Прилетит на пруд, поживёт день – два, и дальше отправится.

Попугаи тоже любят Багатель – примчалась стая с воплями, присели перед дорогой на жёлтый каштан, и одновременно – рраз – на другое дерево.

Кошек–котов в Багателе не считано. Кормят их там, привечают, домики для них построили – ну, и, конечно, авантюристы котиные выходят оттуда в Булонский лес, где опасности, – и собаки, и лошади, а не только домашние павлины.

Вдоль некоторых аллей в Булонском лесу стоят бляди. Говорят, что всё больше трансвеститы, – и вправду, многие огромного роста и комплекции не женской. Стоят возле своих рабочих мест – небольших таких пикапчиков.

Пока мы мимо ехали, нескольких заметили, – в том числе пенсионного возраста даму.

Двадцать с чем–то лет назад мы с Васькой имели обыкновение ездить в Париж на машине. Бросить её где–нибудь было тогда не очень трудно, и часто как раз через Булонский лес мы и проезжали, когда в западную часть Парижа направлялись, – например, к Максимову в гости. И была у нас любимая блядь – с обезьянкой. Обезьянка носила матроску и моряцкую фуражку. Она обычно торжественно восседала за рулём пикапчика, и дети вокруг вечно паслись.

В Багателе в тёплую ноябрьскую субботу прогуливались очень разные люди. Мы вот – вчетвером с Колькой, Юлькой и Колькиной мамой Ленкой. Семейства всякие с детьми, пары. А некоторые – совсем одни.

Тепло–тепло, – казалось, из самых последних нежных дней – ведь ноябрь на дворе...
Какой–то мужик очень приличного вида вытянулся на скамейке и блаженно спал.

Старик с палкой, держась за ходунок с двумя ручками по бокам, такой, что можно вдвоём на него опираться – каждому со своей стороны – довольно долго ждал, пока вернётся из сортира его жена – она подошла, совсем скрюченная, – взялась за поручень, и они тихо побрели по аллее.

«will you still love me when I am 64?» and when I am 84?

Мы довольно долго сидели в беседке на верхушке холмика, глядели оттуда на деревья, на небо...

По аллее мимо нас иногда проходили какие–то люди.

Появился высокий старик в пальто и кепке, элегантный. Шёл он с большим трудом, на палку налегал очень сильно.

Он сел на скамейку перед беседкой, спиной к нам. Сидел и глядел на деревья, на небо.

Потом встал, отошёл чуть–чуть, достал из кармана мыльницу и стал фотографировать – деревья, осень, небо.

Такое роднящее действие – ухватить за хвост текущее сквозь пальцы, удержать...

Так хотелось думать, что есть ему, этому старику, кому показать фотки. Что дома жена ждёт его с прогулки – но справедливо сказала Ленка: «Вряд ли. Люди в таком возрасте уже начинают бояться друг друга оставлять и гулять поодиночке»

В «Подстрочнике» Лиля Лунгина вспоминала, что Сёма увязывался за ней в булочную и говорил, когда она его спрашивала, зачем, – что недолго им осталось так ходить.

Старик ушёл, опираясь на палку.
***

Двадцать лет назад с Нюшей около дома мы иногда встречали старика. У него в кармане всегда был сахар – для собак. У меня не хватало духу сказать ему, что собакам вреден сахар. Он гладил Нюшу по голове слегка вздрагивающей рукой, а она ему улыбалась своей зубастой американской улыбищей и хрустела сахаром.
mbla: (Default)
Липовый лист с набухшими жилами вверх изнанкой скользит по мостовой. Тополиные листья желтеют в яркой холодной траве.
Бывает, что входишь в резонанс с продвижением дня – от утра к вечеру. В такие дни следует не на работу идти, не перед экраном сидеть, а только пешком – пешком. Взять собаку и через лес, по той дорожке, по которой, по Васькиным словам, в Версаль кареты ездили, – и правда, из травы, из-под сухих листьев булыжники, куски бывшей мостовой, выпирают.

Нет, конечно, ближнее подпарижье не лучшее место, чтоб начинать совсем пеший поход, – придётся машинные широкие дороги пересекать, – лучше б, наверно, доехать до какого-нибудь Барбизона, где густо–бордовый дикий виноград вцепился в серые каменные стены.

И оттуда через поля, где лошадки пасутся, может, уже и попоны надели зимние. Через огромный лес Фонтенбло. А впереди чтоб собаки – Таня бежит, Нюша и Катя лесными кораблями качаются.

Я всегда огорчалась, что не обойти нам с Васькой Францию пешком по периметру, читала про людей с осликом, которые это сделали. В Пиренеях на узкой тропке ослик поскользнулся и чуть не улетел в пропасть, но ребята сумели его удержать, и с тропки, дрожа, ушли на дорожку пошире.

А почему иногда оставляют в наследство котов? И того, что потребовал, чтоб ему сапоги пошили, и того, который спас от мышей королевство, где не знали кошек. Осла оставляют в наследство чтоб работал, кота, – чтоб находил нетривиальные решения, а собак в наследство ни один мельник не оставил. Уж не потому ль, что в собаке живёт собственная душа, как-то уживается с собачьей, а кто ж будет оставлять в наследство душу?

Вечером с Таней уже не погуляешь, после семи волной набегает тьма – и я, не угрызаясь совестью, побрела через город – по набережной от Нотр Дам до Орсэ. Вдоль воды, не наступая на золотые тополиные кружочки.

«Что ты видала при дворе?» – не «мышку на ковре», а рыжую кошку на барже. Как живётся кошкам на баржах, не чихают ли?

«У музея Орсэ чугунные звери ходят туда–сюда.»

В дымчатых на просвет сумерках я нырнула под землю, а когда у Эйфелевой башни электричка выскочила на поверхность, уже упала чёрная ночь и разноцветно светились окна за рекой.
mbla: (Default)
Предыдущее

Про кошку Кошку, про котёнка Яшку, про Нюшу, про Катю (очень многое из этого кусочка я уже рассказывала в жж, но раз уж я помещаю все главы будущей книжки по мере их написания, то пусть будут и повторы...)

Кошку заводить мы вовсе не собирались. Не то чтоб как-то сознательно не хотели, – просто не думали об этом. Для нас обоих кошки значили меньше собак – были скорей соседями, домовыми, чем собственным воплощением.

К тому же с кошкой больше хлопот – собаку сунул в машину и езжай, куда хочешь, кроме Англии, где тогда собаки должны были проходить девятимесячный карантин – дескать, у них, у англичан, бешенства нет, а у этих, которые на континенте, чего от них ждать. До того, как туннель под Ламаншем построили, континентальные бешеные лисы до острова не добегали.
А с кошкой сложно – уезжая, её ж надо кому-то оставлять...

Короче, не было у нас никаких котиных намерений.

Однажды мы гуляли с Нюшей на пруду. Непонятно почему, мы поехали туда на машине – вообще-то пешком меньше получаса – через лес – вниз с холма, и вот он, и мы потом всегда ходили туда пешком, ближней прогулкой. Но тогда, осенью девяносто первого, Васька ещё не научился по-настоящему гулять – по долинам и по взгорьям, по спускам и подъёмам, по много часов подряд...

А может, и не в этом дело – может, мы откуда-нибудь возвращались и поставили машину у пруда, отошли на два шага, а нам навстречу из-под каштана кошка – серо-полосатая, небольшая – посмотрела в глаза, как кошки умеют, мявкнула, – глянула на Нюшу, которую Васька на поводке ещё держал, – и на дерево. Я Ваське говорю: «давай возьмём». А он: «ну что ты, это наверняка ресторанная кошка». На этом пруду маленький довольно изящный ресторанчик.

Мы дальше пошли и про кошку больше не думали. Мало ли серых полосатых на свете – во Франции такие вот беспородные называются chat de gouttière.

И вдруг пошёл дождь – было даже как-то не очень пасмурно – ну, ходили по небу облака, не угрожающие, а тут – сначала ленивыми каплями, потом быстрей, стремительней. И небо враз потемнело.

Мы – к машине, и не только мы – суббота, народ на пруду кой-какой гулял. И вдруг видим, у кустов тётка мечется, – в воздух кричит, в толпу, бегущую к машинам – «возьмите кошку, тут кошка, я не могу взять, у меня большая собака».

«Берём» – говорим друг другу, тётка под куст показывает, и сидит там наша серо-полосатая нахохленная мокрая кошка. Я её схватила, и в машину.

За десять минут, что домой ехали, вылезло солнце. Мы оставили Нюшу в машине, а кошку подняли наверх, бросили её дома и пошли в ближнюю лавку покупать котиный песок и котиную еду.

Приходим уже с Нюшей – кошка развалилась на нашей кровати и мурчит, будто так и надо.

Насыпали ей песка в коробку в сортире, – она туда. Дали поесть – уплетала за обе щеки.

С Нюшей в первый вечер они не общались, стороной друг друга обходили.

А на следующий день Нюша совершила свой единственный в жизни воровской антиобщественный поступок – на самом деле, осуществила она его ночью, во тьме, но увидели мы это утром, – на кухонном столе всю ночь мирно лежала и размораживалась курица. Поутру у курицы мы не досчитались одной ноги.

Я стала в панике звонить в дежурную воскресную ветеринарную клинику – все же знают, что собакам смертельно опасны куриные кости. Мужик успокоил меня, заверив, что если ничего с собакой не происходит, то и всё в порядке.

Гораздо позже Марья Синявская мне рассказала то, что ей когда-то объяснил ветеринар: сырые куриные кости ничем не плохи, – воруют же лисы кур. Это варёные и жареные кости приобретают чудовищную остроту...

А Нюша наверняка сожрала эту куриную ногу в волнении из-за прибытия в дом кошки.

Потом-то возникли у них нежнейшие лесбийские отношения. Мы обсуждали вопрос о посылке фотографий в порножурнал, только не знали, должны ли они проходить по ведомству лесбиянства, или всё ж межвидовость нужно как-то специально отмечать.

Кошка, которую, кстати, вскоре после её появления у нас стерилизовали (после того, как она выскочила на лестницу и укусила Ваську, когда он её обратно в дом водворял), поднимала хвост, вертела жопой, как заправская блядь, была всегда активной стороной этих сексуальных радостей, а Нюша лениво лизала её разлапистым пятнистым языком, – в полнейшей собачьей невинности. И ещё гладила её по спине толстой лапой, отчего кошка орала и извивалась в оргазме. Я потом узнала, что именно так поступают с кошками коты, которые в отличие от быка из анекдота не забывают про поцеловать – погладить кошку лапой по спине.

В первый свой день у нас кошка ела-ела-ела-жрала. Мы испугались, что, может быть, она беременная – ну, сколько ж можно есть... Кошка не выглядела ни больной, ни истощённой...

В понедельник мы отправились с ней к ветеринарке. Мы вышли на тёмную вечернюю улицу, я несла кошку на руках, и вдруг она стала дрожать, – дрожать и прижиматься ко мне.

Ей показалось, что её выбрасывают...

Ветеринарка над нами посмеялась – беременная кошка оказалась котёнком – примерно нюшиного возраста, месяцев шести-семи.
«Не назвать ли нам кошку Кошкой?» – Вадик Нечаев этим возмущался, говорил, что кошку должны звать, ну, например, Мусей...

Кошка была зверем ласковым и добронравным, любила сидеть у людей на коленях и приветственно мурчать тракторёнком, только слегка от наслаждения выпускала когти, притаптывая по людям лапами. В юности носилась вверх-вниз по стенкам, вцепляясь в тряпку, которой они были обиты, и из-под потолка глядела безумными глазами... Бегала по квартире с толстенным хвостом, прыгала через Нюшу. И предавалась запретному греху – у нас не было тогда решёток на окнах, и она, когда никто не видел, прокрадывалась за окно, на покатый подоконник. Сердце проваливалось в пятки – но удавалось не дрожащим толстым голосом произнести «Кошка!» – вжик – и в комнате она, и несётся, топоча как слон, по коридору, а Нюша за ней, а Васька вслед: «Нюша, накажи её, правильно Нюша, так её!».

Агрессии в Кошке не было совсем, даже когда её носили к ветеринарке, она, в отличие от Гриши, не превращалась в тигра. Стоически терпела – на улице прижималась, подрагивая, у ветеринарки на столе писалась от страха...

Нам казалось, что до нас Кошка жила у какой-нибудь очень одинокой старушки. И после её смерти каким-то образом оказалась на улице, – домашняя человеческая кошка.

Но кто ж знает, как дело было – ведь мы её подобрали практически котёнком, у старушек обычно старые кошки.

« Le petit chat est mort »

Мы страшно перед ней виноваты, перед нашей Кошкой. Мы не попытались преодолеть её страх перед улицей. Ну, вывела я её дрожащую раз-другой на вожжах во двор. И решили – страшно раз, пусть дома сидит.

Не то чтоб у нас возможности были как-то иначе поступать – ведь мы ездили тогда на каникулы в кемпинги, – и как кошка может разгуливать по кемпингу, я не очень понимаю. Ну, как раз спать в палатке – почему бы и нет, но вот гулять среди чужих палаток и машин...

Короче, оставляли мы её дома, уезжая. Находили кого-нибудь, кто к ней заходил каждый день... А кошки ведь не подписывали договоров о том, чтоб месяц в году, и иногда ещё по мелочи, жить в одиночестве... Она страшно обижалась. Когда мы возвращались, сначала не хотела общаться, разговаривать, замолкал трактор...

Один раз одновременно с нами уехала куда-то летом Настя с семейством, а у неё жил тогда хомяк, которого тоже не на кого было оставить. Клетку с хомяком водрузили в нашу гостевую комнату на стол, чтоб заходящая к Кошке знакомая девочка и хомяка тоже кормила. Потом девочка сказала нам, что была вынуждена Кошку из гостевой комнаты выгнать, и дверь закрыть, потому что Кошка не ела-не пила, – возле клетки сидела, на мышку глядела.

Кошка умерла, когда нас не было... Пережив Нюшу на три с половиной года. В день нашего приезда умерла. В августе. У неё весной начинались проблемы с почками, казалось, по анализу нестрашные. Вела себя нормально, похудела немного, но ветеринарка не обеспокоилась. Ну, кормить особой едой. Ну, лекарство. Месяц перерыва в лекарстве – нестрашно. И пока нас не было, не только к ней ходила каждый день наша соседка сверху Фатима, но и два раза побывали друзья, – и никто ничего не заметил.

Она была немолодая уже кошка, она много спала и мало бегала с толстым хвостом... Спала на нашей кровати...

И не было у неё в жизни сада, деревьев... Только глупые мотыльки залетали иногда в окно, но и те часто предпочитали самосожжение на лампе смерти в когтях.

С Катей отношения сложились у Кошки не очень близкие. Сначала Кошку бесил маленький приставучий щенок, она цапала его когтистой лапой, но Кате толстошкурой было всё это пофиг, – даже когда Кошка её цапнула за язык, и с него толстыми каплями закапала кровь, Катя не огорчилась, и даже после того, как я отволокла её в ванную и свирепо намазала язык йодом, чтоб запомнила, как к кошкам приставать, она не расстроилась – бетадин наш не слишком жгучий.

Ну, а когда Катя подросла и перестала её изводить, Кошка к ней в целом стала благоволить, но ничего общего с отношениями с Нюшей не возникло. Хотя всё ж иногда и к Кате приходила она с просьбой поприставать – ну, пожалуйста, ну что тебе стоит, и катин язык, как нюшин раньше, шлёпал, мокрый, под кошкиным хвостом, и тяжёлая лапа опускалась на спину.

И ещё удовольствие было – тихое и приятное, интеллигентное удовольствие, – ловить проходящий мимо катин хвост.
Но по-настоящему катиной кошкой стала уже Гриша.

Когда урчащий тракторёнок сидел у меня на коленях, и я засовывала в шерсть нос, я говорила Кошке – ты пахнешь шубкой и шапкой, как в филармонии – и да, пахло, как зимой в филармонии, когда знавшая всех завсегдатаев гардеробщица без всякого номерка выносила облезлые шубы и вязаные шапки – мамину чёрную шубу, служившую лет сто, и берет её голубо-серый...

И с Васькой мы говорили Кошке по утрам в постели в воскресенье, что собаку обмакули в ведро с чёрной краской, при этом она открыла рот, – и теперь кляксы на розовом языке. А её, Кошку, господь Бог аккуратно покрасил кисточкой, нарисовал полоски. И что у Бога много работы – пока нарисует точечки на всех мухоморах, да полоски на кошках!

Кроме нас, любила Кошка креветок, причём неудержимо. Иногда я чистила их в салат, и она усаживалась в раковину, и тут уж кто быстрей, – я чищу, или она хватает новенькую... А сама чистить не хотела.

Read more... )
mbla: (Default)
Опять вдруг, всегда вдругом – тепло-тепло-тепло, 17 градусов, и не умеешь вовремя с себя зимнее скинуть, – и земля в сухих листьях кажется тёплой, – но нет, ещё не кидаешься на неё раскинувшись, чтоб шуршало под плечами – на опушке леса – Васька не пне, я в сухих листьях, и рядом Катя нос зарывает.

А как-то в апреле – в травяной уже теплыни, в гиацинтовой синей – почему-то шмыгая простуженным не по сезону носом – с Нюшей на полянке, – в тот вечер единственный раз в жизни я попробовала ей выстричь колтуны – и надрезала ухо – она только пискнула, и крови не было почти, но ухо поперёк захлопало надрезом – заклеили пластырем, помазав йодом, а в понедельник Васька свёл её к нашей тогдашней ветеринарке, и звонил мне на работу, боясь ужасно огорчить – вина-то моя – что пришлось ухо зашивать, хоть и так бы зажило, но лучше зашить.

Сорока пролетела с длиннющим прутом, расцвели, посаженные на главной улице под гингками нарциссы, и по радио Вивальди – весна из Времён года.

И открытое окно за спиной.

И весной в воскресенье валяться днём – совсем не зимне – под открытым окном – и со двора детское щебетанье лесным птичьим, и подъезжал фургончик с мороженым к детской площадке,  лютневую музыку играл. И солнце пятнами на стене, и сияет медный таз для варки варенья.

И дымом весной пахнет от садов сладким, горьким – осенью.

И все собственные вины и упущения, – в звенящем лесу, где постыдно, слыша разные голоса, не умеешь назвать никого по имени, – клубятся несказанными словами, злостью из-за чуши – и невообразимость несуществования, – и скоро расцветут вишни, а потом под ногами лепестки – паровоз тащит зелёные вагончики – чух да чух, да горная река камни ворочает, и вздрагиваем, когда узнаём о смерти какого-нибудь дальнего знакомого, и крутятся огромные красные колёса, – утаскивают нас дальше-дальше – на Сене в прогретом июньском лесу земляника – кизиловая роща на склоне, земляника за дорогой – и катит велосипед через светлый луг, и Нюша иноходью бежит. Ван-гоговский сеятель  топает по полю.

Открыто за спиной окно. В нём стоит незлая темнота. Через три недели летнее время.
 
mbla: (Default)
Предыдушее

Про бездомных собак, про большую левретку, про Настю, про пригород Кретей, про бассета Ипполита, про собак и их человеков...


И ещё из поездок в Ленинград в девяностые – брошеные собаки. Не дикие – домашние породистые выброшенные звери ходили по улицам. Ньюф, слегка облезлый, жил в родительском дворе при поддомном магазине...

Однажды по дороге с рынка мы встретились с псиной, – длинноухой охотничьей в глаза глядящей. У нас были сосиски в мешке, и она их унюхала. Наверно, дело было в 95-ом, в 91-ом откуда бы сосиски взялись? И мы ей дали – одну, вторую... Я смотрела на маму, а она на меня... Нет, они не могли взять собаку. Была Долька, которая не смирилась бы с ещё одним зверем. Родительские ежегодные приезды к нам. Ну как?...

...

И примерно тогда же мы с Васькой единственный раз в жизни встретили бездомную собаку во Франции, у собственного подъезда. Мы вернулись откуда-то, от Синявских скорей всего, летним вечером, – было уже темно, но ещё не ночь. По двору кругами бегала молодая собака, похожая на большую левретку. Без ошейника, сама по себе. Случившийся тут же смутно знакомый подросток из соседнего подъезда сказал, что третий вечер подряд её видит... Мы переглянулись – надо везти в приют. Мы не могли взять вторую собаку... По крайней мере, так нам казалось... И мальчишка не мог... Мы с Нюшей и с Кошкой даже не очень представляли, как мы можем отвести её к себе до утра... Мальчишкина мама согласилась взять её на ночь. Отвели к нему. Накормили. На следующий день мы с Васькой и с собакой, теперь уже нашей знакомой, поехали в приют.

А там нам не поверили... Неулыбающаяся молодая женщина переспросила десять раз, откуда собака у нас взялась, она явно думала, что мы избавляемся от своей...

Когда собаку уводили от нас, она поставила Ваське на грудь лапы – это ведь была большая собака...

Нет, мы говорили друг другу, что судьба её наверняка сложилась удачно – такие не задерживаются в приютах, – молодая, похожая на большую левретку, – конечно же, её сразу кто-нибудь взял...

Когда почти десять лет назад я привела с прогулки потерявшегося маленького пуделька, Васька сказал, что если хозяева не найдутся, значит, оставим себе – всё!

...

И ещё один пёс, которого мы не взяли, – бассет с торжественным именем Ипполит. Папа звал его, конечно, Ипполитом Матвеичем, но отмечал, что совсем не похож нравом наш Ипполит на Кису Воробьянинова.

А попал от к нам от внучки Егидеса Насти, с которой в те времена мы немножко общались.

Настя тогда делала восхитительные безумные шляпы – шляпы-поэмы, шляпы-шутки, иногда увенчанные скульптурными группами, в стилистиках разных времён и с лёгкой издёвкой – постмодернистские шляпы. А ещё Настя лепила людей, зверей, целые жанровые сценки, и обжигала всё это в домашней печи. Жила она с мужем и детьми в дешёвой квартире для художников, выданной мэрией ближнего парижского пригорода Кретея.

В Кретее есть совершенно выдающиеся современные дома – очень разные – угловатые и округлые, модернистские и под старину. Васька ими всегда восхищался, говорил, что наконец-то на смену строительству шестидесятых приходит современная архитектура.

И в этих домах выдавали удешевлённые квартиры – а на центральной улице в первых этажах мэрия устроила жильё для художников – с условием, что мастерские с огромными до полу окнами должны просматриваться снаружи – никаких занавесок. Остальные комнаты помещались сзади.

В результате в недорогом пригороде с очень смешанным населением возникла «художественная» улица, где прохожие могли любоваться картинами, шляпами, скульптурами через огромные окна.

А в двух шагах от этой улицы довольно большое озеро, по берегам пешеходные дорожки, рыбу ловят, не велосипедах ездят, и как-то в день музыки, такой французский праздник в самый длинный день года 21-го июня, мы приехали туда поглядеть на китайских драконов, которые летали над озером, взрываясь фейерверками и размахивая хвостами, в холодном не по сезону небе.

Как-то раз Настя с тогдашним мужем Андреем проходили по набережной недалеко от Шатле, там, где в Париже сосредоточены зоомагазины. Лучше всего там идти с завязанными глазами, мимо витрин и клеток с морскими свинками и кроликами прямо на тротуаре – всех хочется купить и забрать себе – щенков, котят, попугаев. Настя увидела там ушастого щенка бассета. И не устояла. Это был совершенно безответственный поступок – не было у них у обоих желания щенком заниматься, а Андрею собака и вовсе была не нужна...

В первый раз Ипполит попал к нам месяцев в восемь, недели на две, когда ребята куда-то уехали. Несмотря на свой малый возраст, он был очевидный мужик – бесстрашный решительный упрямый. Ему очень хотелось спать с нами в кровати, а мы его не пускали, –сталкивали, – и он применял описанную у Херриота тактику заползания – сначала умильно глядящая голова оказывается возле подушки, – ну как её столкнёшь, такую добронравную, – потом передние лапы ненароком, надо ж их под голову подложить, – ну, на этом этапе, если заметят, так столкнут, но ведь бывает, что не замечают, спят, к примеру, – и тут-то надо только подтянуться – раз-два – и в дамках. А коли столкнули, всё начать сначала, – главное не уступать!

Нюша Ипполита полностью приняла и играла с ним очень осторожно – переворачивала его с наскоку и клацала над ухом зубами, но исключительно аккуратно. Наша кошка по имени Кошка была тоже совершенно не против появления в доме ушастого зверя, – она сидела в засаде на стуле под вешалкой, в груде шарфов и свитеров, и терпеливо поджидала, когда же Ипполит по дороге из спальни в гостиную мимо пробежит. И тогда из-под какого-нибудь свитера высовывалась когтистая лапа и хватала его за ухо. Сама невозмутимость – Ипполит делал вид, что ничего не произошло, и бежал по своим делам дальше. Ипполит вообще был чемпионом по невозмутимости – однажды на прогулке он свалился в пруд – поскользнулся на глинистом крутом берегу, не удержался и упал в воду, – вылез, отряхулся, сделал вид, что так и надо, просто, дескать, окунуться захотелось – и был таков. А на холмах и в скалах в Фонтенбло он не отставал от Нюши, перебирал маленькими лапками и упорно лез вверх.

После двух недель у нас Ипполит вернулся к себе, потом опять попал к нам на время. И тут Настя позвонила и сказала, что им придётся его отдать, и что если мы его не возьмём, то она даст объявление в газете.
Read more... )
mbla: (Default)
Предыдущее

Про скват, про Тиля, про Хвоста, про Оскара Рабина, про Валю Кропивницкую, про Гурова, про железную Машу, про Зайчика, про Володьку Жесткова, про Сапгира, про Киру Сапгир, про Мишу Глинку, про Рейна...

В начале девяностых мы иногда захаживали в русский скват.

Первый известный мне располагался улице Жюльет Додю возле площади Республики в здании старой фабрики. Скватам вечно приходится переезжать, их же иногда разгоняют, – владельцы земли, помещений, или попросту городские власти в один непрекрасный для скватчиков день говорят: «баста, валите, ребята, подобру-поздорову».

Ребята и валят, иногда после решения суда, иногда после того, как приходят поутру бульдозеры…

Тот первый скват, собственно, единственный, где мы относительно регулярно бывали, был, как мне кажется, приличней прочих – но конечно же, и там лилось рекой дешёвое, как Васька говорил, клошарское вино, конечно же, и там посторонний человек с интересом думал, а как тут вообще живут, в этом вечном пьяном празднике, ну и зачем окурки на пол кидать.

На самом деле, жили в сквате немногие, – чаще всего жили скватеры у себя в квартирах, а в сквате у них были мастерские – всё же этот способ богемного существования был больше всего свойственен художникам…

В питерской-московской жизни 70-х, когда непечатных поэтов и невыставляемых художников стали звать второй культурой, границы не было между ними. Но в Париже в девяностые художники преобладали – может, потому, что в праве на отъезд они приравнивались к евреям. Ходила история про художника Некрасова, матёрого сибиряка, который явился то ли прямо в Овир, то ли в доблестные органы, чтоб сообщить, что он еврей. Уж не знаю, был ли у него припасён израильский вызов, но в качестве еврея его с удовольствием выпустили – пинком под зад.

Встречались среди уехавших художников и люди отнюдь не богемные, вот Оскар Рабин например. Он жил под Монмартром на улице Северного Полюса, и на его тревожных картинах, которые после его отъезда в Париж стали куда ярче, куда радостней, куда живей, часто стали появляться слова « Pôle Nord » – в честь собственной улицы, – вместо прежней мёртвой селёдки на газете. Потом Рабин с женой Валей Кропивницкой, невероятно тихой милой женщиной, писавшей доброжелательных нежных зверей, с которыми всякий познакомиться захочет, переехали в квартиру-мастерскую возле Бобура, – её им город дал. Рабины в скватах, мне кажется, даже и не бывали.

А вот Хвост тесно связан со скватами. Жил он у себя дома, но во всех скватах были у него мастерские. Писал он какие-то невразумительные комбинации железяк. И, кажется, неплохо их продавал. Естественно, иногда он в сквате гитару тоже брал, – но всегда вокруг было слишком много выпивки, хэппенинга, иногда и отношения выясняли… Так что особой радости от того, чтоб в сквате его послушать, не было.

Ваське всегда становилось там скучно, мне было позабавней, но в целом не наша была это среда обитания.

Про скват возле площади Республики ходила легенда, что когда ребят стали с судом оттуда выселять, первое слушанье дела перенесли – народ так громко галдел по-русски, что у судьи заболела голова.

Один из любопытных людей, которые там тусовались, – Валентин Мария Тиль. Кажется, настоящая фамилия его Смирнов, а Тилем он назвался в честь Тиля Уленшпигеля.

Он примерно васькин ровесник, в СССР-е посидел в сумасшедшем доме после того, как на фестивале 57-го года познакомился с какими-то западными студентами и увидел репродукции Пикассо, которого тогда ещё советская власть в музеях не показывала. Тиль по его словам орал на всех углах, какой Пикассо великий, вот и угодил в дурдом. Гораздо позже, в семидесятые, он участвовал в феминистском подпольном журнале «Мария», говорил об этом – «ну, как я мог девчонок оставить» – единственный мужик в этом издании. Не помню, как именно советская власть наказала «девчонок», может, ссылкой, но кажется, все, включая Тиля, в конце концов оказались за границей.

Тиль занимался фотографией. И тогда мне страшно нравилось то, что он делает. Мы даже купили у него несколько фоток. Сейчас мне кажется, что фотошоп у фотографий в тилевом стиле выбил почву из-под ног. Он много работал с химикатами – рызмывал, менял цвет – делал всё то, что сейчас достигается компьютерной обработкой и считается скорей не очень хорошим тоном.
Химикаты не были надёжны, фотографии Тиля со временем менялись, и не всегда в предугаданную сторону.  И всё равно мне кажется, что в отличие от формальных достижений при помощи фотошопа, у Тиля в фотках проявлялось нечто более трепетное – они имели отношение к живописи, к пластичности и изменчивости портретов – посмотреть отсюда, посмотреть оттуда…

Пару раз Тиль приезжал к нам в гости. Но общение было каким-то призрачным, как призрачным оно было и с Хвостом – всегда приветливым, редко совсем трезвым и каким-то чуть иллюзорным. Поздороваешься, обнимешься – в этом кругу всегда обнимались, – неловко подумаешь, о чём бы поговорить – подхватишь какую-нибудь беседу. Через некоторое время услышишь что-нибудь странное, то ли мистическое, то ли ещё какое, не будешь знать, что ответить, чтоб не обидеть, не задеть чувств, не вступить в какой-нибудь бессмысленный спор в параллельном пространстве…

Особенно тяжело давалось такое общение Ваське – он иногда злился, чаще впрочем, нет, только плечами пожимал и приговаривал потом – «ну, он же сумасшедший» – на самом деле, эти люди существовали в какой-то параллельной реальности, с которой можно по касательной соприкоснуться, но не более того.

Скажем, никакой возможности установить, говорит ли кто-то из них всерьёз, или выпендривается, у нас не было, правду говорит, или выдумывает, как герои носовского рассказа «фантазёры» – ну, и опять же общение в этом кругу было зыбким, ненадёжным – ты договаривался о чём-нибудь, хоть даже о месте и времени встречи, и никак не мог знать,  будет ли договорённость исполнена, а если встреча состоится, на сколько минут или часов вторая сторона на неё опоздает. Васька относился к этой ненадёжности особенно нетерпимо и страшно любил хвастаться, что в жизни никогда и никуда не опаздывал. Я злилась на его нетерпимость, но в глубине души тоже не умела с этой зыбкостью и ненадёжностью дело иметь…

В результате,  в последующих скватах мы почти не бывали, с людьми из богемного круга пересекались крайне редко, и как-то ушло всё это из поля зрения.

В сквате возле Республики мы познакомились со скульптором Юрой Гуровым. В Париж он прибыл, как он утверждал, в запечатанном грузовике вместе со своими работами – немалого роста у него были, кстати, работы. Ко всем он обращался «старик», что в начале девяностых удивляло – чай, не шестидесятые на дворе. Возвращаться в Россию Гуров не собирался, а деться-то куда? Он попросил Бегемота помочь ему в составлении прошения на отъезд в Австралию. Бегемот заполнил нужные бумаги, пожимая про себя плечами, – какая Австралия, нафиг им там скульптор Гуров, не знающий английского языка. Но удивительным образом Гурову дали разрешение на иммиграцию. На радостях он предложил Бегемоту в благодарность за труды взять какую-нибудь его работу. Выбрать было довольно просто – бОльшая часть гуровских скульптур не вмещалась под потолок обычного жилья...

Так у Бегемота появилась небольшая гипсовая девочка по имени Железная Маша. Маша стоит в гостиной, иногда на голову ей надевается элегантная соломенная шляпа, или попросту платочек.

Но Гуров не поехал в Австралию, неожиданно он получил предложение остаться во Франции в должности главного скульптора города Монтаржи.

Мы с Васькой нисколько не сомневались, что эту должность устроила ему Валька, у которой деревенский дом как раз неподалёку от Монтаржи, и она хорошо знакома там с людьми, которые могли помочь.

Валька в сквате бывала и очень дружила с актрисой Олей Абрего, у которой с Гуровым был роман.

Удивительно ж мир устроен – крючочки зацепляются друг за друга, ниточки тянутся, сплетаются...

Перед тем, как вступить в должность, Гуров поехал в Россию – и там погиб. Мы думали, что под Псковом он на машине влетел в столб, но вот только что в чьих-то воспоминаниях прочитала, что он выпрыгнул из автобуса и попал под машину...

...

Ещё была тогда в Париже некая ассоциация русских художников и писателей, а может, только художников, не помню, в которой председательствовал Вадик Нечаев.

У них было помещение в здании возле моста Мари, куда селят художников из разных стран, приглашённых в Париж на временные стипендии. Пару раз мы туда ездили на литературные вечера, и Васька там стихи читал. Потом перестали. Как-то это было абсурдно, неуместно.

У меня оба эти раза слились смешным образом в один, хотя однажды дело было под Рождество, у нас был Димка, и мы отправились туда втроём на машине, – тогда в Париже ещё можно было запарковаться. По дороге у нас опять! отлетела выхлопная труба, но мы бодро поехали дальше, оглашая воем окрестности. А второй раз дело было в июне.

Оба раза было полно народу, смешение жанров и стилей.

Кира Сапгир, первая жена Генриха, читала нудноватую прозу про монаха и блудницу, где главным героем был принадлежавший монаху «приндмет», – по мнению посещавшей его блудницы этот приндмет был очень невысокого качества. Даже и ничего произведение, но сугубо слишком длинное.

Васька читал какую-то лирику.

Естественно, пили клошарское вино, за которым бегали в магазин «Ed». Был такой дешёвый магазин в Париже, теперь, кажется, именно он заменился похожим по ценам магазином leader price. У художников его звали, естественно, Эдиком – «надо сбегать к Эдику за вином!»
...

Read more... )
 
mbla: (Default)
Один и тот же лес то кажется зимой еловым, то осенью буковым, когда под ногами жёлтые с красноватыми прожилками листья улеглись упругим матрасом.

В пестроте маслячьи коричневые шляпки видней моховиковых. И на чёрной воде игрушечного озерца застыли без якоря листья-лодки.

В замедленном кино белая лошадка валяется в изумрудной траве, машет копытами в воздухе. И листья, шурша, опускаются на глинистую дорожку, в вересковый куст, перетянутый паутиной.

«Ты проходил здесь столько раз, читая красные афиши». Афиш у меня нет, но где-то в коробке со старыми письмами, среди которых почти нет полученных в Париж – когда я переехала из Штатов во Францию, почти сразу кончилась советская власть, стало можно ездить, да и звонить стало дёшево – следующая волна писем – это уже электронная почта, –где-то в этой коробке программки концертов, которые мама присылала – серенькие такие с колоннами на обложке...

И давно уже получилось, что больше раз, чем там, на площади Искусств, я стояла на берегу этого лесного озерца, глядя на корягу и на её отражение, фотографировала круги от плывущей Кати. При Нюше аппарата у меня ещё не было, а Васька не очень любил снимать. Таня не лезет в воду, раз не лезу в неё я.

«Теперь ты видишь: мир без нас ещё прекраснее и тише»

А это желание сесть на берегу, опуститься на жёлтые листья, замереть – оно от того, что хочется узнать, каков и в самом деле мир без нас...

Мир, где звери ещё говорят – подойдёт заяц, по плечу хлопнет, ухом махнёт – пойдём поиграем! А с волком на этой неделе встреча в детском отделе книжного магазина Gibert jeune, афишки пригласительные у входа висят – все на встречу с волком.

Время перевели, тёмные вечера скоро обступят...

А про щастье – это когда зимним воскресным ранним вечером прижавшись под одеялом – и по потолку фары лениво ползут, и вздыхает в чёрном коридоре чёрный зверь, и понедельничьи дела дела где-то царапают...

Или глядела в двухтысячном предрождественской почти зимой, стоя у больничного окна, на перекрещенные светящиеся улицы, и всё позади, и завтра заберу домой, и впереди новая бесконечность...

Или ехала из Дефанса после занятий с добычей – с увиденной вороной, которая почти уже в небе запуталась в небоскрёбах.

Темнеет – тихо темнеет – вот ещё светло, и вдруг – совсем темно – и цапля белыми крыльями бьёт по черноте над автобусной остановкой...
mbla: (Default)
У ньюфов перепонки на лапах, чтоб плавать сподлапней, и чёрные пятна на языке – для красоты.

У Тани тоже есть пятно на языке, хоть пуделям и не положено. Досталось от Кати с Нюшей.

А сегодня мы с Таней поутру посетили нашу ветеринарку – это такой приятнейший светский визит – там и сама ветеринарка, и девочка-помощница – целуют, умиляются, – а что в уши полезли, и укололи – «дык я уколов не боюсь, если надо, уколюсь», и вообще – хочешь быть красивой, научись терпеть – говорила мне мама, когда я в детстве скандалила из-за того, что меня заставляли что-нибудь одёжное мерить.

Собственно, отправились мы к ветеринарке, потому что Таня башкой трясла – Колька справедливо подумал про её родство с Есениным, хоть она белая и не человек, – но «голова моя машет ушами, как крыльями птица». И ясное дело – башкотрясение всё ж не только попытка, взлететь, но увы, и признак отита.

Короче, я к чему – ветеринарка стала на всякий случай просматривать ухо на предмет каких-нибудь травяных вредных метёлок, их там не нашла и решила заодно поглядеть, нет ли метёлок в лапах – и тут изумлённо воскликнула – «у неё же на задних лапах перепонки!» На передних нет – а на задних вот они – здоровущие перепонищи. Надо сказать, что мы когда-то задумались о перепонках, когда обнаружили, что Таня очень любит плавать – но искали их только на передних лапах, и не нашли. И вот оказывается… У ньюфов перепонки на четырёх лапах, а у пуделей (некоторых) только на двух.

После ветеринарки, чтоб достойно завершить светское утро, мы посетили по дороге домой ещё и придворный овощной, где третье поколение овощников народилось, и годовалый Валентэн с большим энтузиазмом с Таней полизался под одобрительные возгласы дедушки-овощника – обними собачку!

Васька в таких случаях раздувался от гордости, и я с трудом его уводила из правильных мест, где с уважениям относились к Нюше и Кате.

Дождик тем временем прошёл на наш заоконный тополь, у которого в зелени появились первые жёлтые пятна.
mbla: (Default)
Я когда-то, наверно, бОльшую часть помещала, но мне тут захотелось собрать вместе фотки, имеющие отношение к недавно написанному. Вкладка какая-никакая мне в помощь.

Read more... )
mbla: (Default)
Предыдущее

Это хвостик вчерашнего - про лес, про лягушек, про соловьёв, про Нюшу, про бегемочье стихосложенье, про одичалую сирень и надписи на стенках, и про то, как машину у нас уводили...

***

Для Васьки лес – естественная среда обитания, – и не тайга дикая была ему нужна – вполне удовлетворялся очеловеченным близким к жилью пространством – называл себя пригородным жителем – в Питере жил возле Сосновки – на первом этаже – лыжи на ноги, палки в руки – и вперёд, или летом велосипед. И в Париже не хотел оставаться в городе, был полностью доволен Медоном – ну, вот только если б вместо квартиры дом у станции, или хоть балкон завалящий. А качество дома он оценивал участком – если большой, значит, отличный дом, а коли мал – на фиг ваще такой дом сдался – ежели почти без сада.

***

Однажды осенью 91-го, разнообразя наши пути, мы после работы свернули в Верьерский ближний лес. Мы никогда там не были, но пару раз из машины видели оленей, мирно жующих травку прямо за дорожной загородкой. Ничего особенно интересного мы в том лесу не нашли – каштаны, буки, прямые дорожки – лесопарк, а не лес. Но солнечный был невесомый вечер... Когда мы пришли к машине, чтоб домой ехать, Нюша решила, что погуляла она недостаточно – бросилась наземь – и в воздухе молотит всеми четырьмя лапами, башкой мотает и зубами щёлкает, ухмыляясь во весь рот – попробуй ухвати. Нам пришлось в машину сесть и мотор завести, чтоб она вернулась в ум. А с того дня она просто для щастья, от полноты радости стала кидаться на землю и лапами болтать, смеясь во всю пасть – как лошадь. Разбежится – и шмяк, и хохочет!

Лес и в квартиру к нам приходил. Один раз в кармане обнаружился проросший жёлудь, из которого в здоровущем горшке у нас вырос дубок и прожил несколько лет... Потом захирел, конечно. Плющ как-то посадили и по стенке пустили, но не понравилось ему в квартире. И диким гиацинтам, пролескам, тоже не очень понравилось – мы луковицы весной откопали, и они дали побеги и расцвели – только бледными немощными цветами – не хотели дома синеть во всю небесную синь.

Васька вообще очень любил разводить растения – я пытаюсь сейчас их не загубить – его это хозяйство. Филодендрон зарастил целиком стенку. Я-то люблю цветущее, а Васька – листья. Азалию нам приручить не удалось, отцвела и с концами... А вот бугенвилея разрослась и цветёт. Мы даже книжку купили про домашние растения. Но как-то раз у нас завёлся противный паразит, кукоживший листья, и, несмотря на васькины старания, сожрал фуксию и ещё что-то. Машка отростки какие-то привезла – она-то тоже разводит и умеет. Вместо погибшего пёстролистного кротона подарила Ваське новенький маленький из парижского цветочного магазина. Осенью 2012-го. А Васька как-то его неудачно пересадил, и он погиб... Мы с Галкой и Славкой бродили перед Новым годом по городу в попытках найти кротону замену... А их зимой не продают. Чудом на цветочном рынке на Ситэ нашёлся горшочек... Но не пёстрый. Стоит вот у меня...

Два года, начиная с осени 95-го, я раз в неделю учила будущих программистов в техническом институте в Фонтенбло. Васька меня туда возил. Начинались у меня занятия не слишком рано, мы никогда не ездили по темноте – а вот зимой солнце впереди низко над дорогой било по глазам. У меня было там, наверно, часов шесть, если не 8, практических занятий. Факультет на отшибе, на краю леса – прямо за ним поле для стрельбы из лука, потом заросли одичалой сирени – весной мы её ломали, заворачивали в мокрую тряпку, везли охапками домой – а дальше смешанный лес, плоский довольно, с огромными камнями на полянках, и уже потом подъём на фонтенблиные пупыри. На границе сирени и леса соловьи – кажется, нигде я не встречала их столько – мы звали это место – соловьиной школой. Там даже удавалось, если повезёт, иногда их увидеть – разевающих клювы самозабвенных мелких немеханических.

Однажды накануне нашей поездки в Фонтенбло у нас угнали машину. Васька вечером пошёл в неё зачем-то, вернулся растерянный – нету. Взяли бегемотную. У въезда на дорогу остановились, пропуская грузовик, – и тут нам в жопу въехали. А надо сказать, что Васька вечно проклинал французскую привычку усаживаться на жопу едущей впереди машины. Ярился, ругался, изводя собственных пассажиров... Ну и вот. Вреда-то особого не произошло – ни нашей машине, ни въехавшей. Из машины обидчиков вывалились, размазывая слёзы, тётенька и двое небольших детей, которые между рыданиями, подвывали – «когда мама за рулём, всегда что-нибудь случается» – Ваське ничего не оставалось, как начать детей утешать, да и маму заодно – ну, подумаешь, ну, с кем не бывает, ну, головка квадратная...

О покраже машины Васька, естественно, сообщил в полицию ещё в тот вечер, когда она пропала. Ну а вернувшись из Фонтенбло, посетило меня желание, которым я с Васькой не поделилась – пойти нашего красавца-форда поискать – ну, зачем, скажи на милость, уводить старое корыто? Я попросту прошлась по улицам неподалёку от того места, с которого он исчез. И вдруг вижу родимого – стоит себе возле магазина. Васька поехал тут же в полицию о находке сообщить – ну, полицейский пошёл с ним осмотреть машину и показал ему отпечатки подростковых ладошек – мальчишки брали покататься – хорошо не врезались никуда...

Пока я учила студентов, Васька гулял с Нюшей, работал. Если дождь или холодно, то в машине – карандаш да блокнот всегда при себе. Иногда ездил к Вальке в её загородный дом в часе езды оттуда, а иногда в центр Фонтенбло – посидеть в кафе. Васька тогда передвигался с необычайной лёгкостью – подскочить куда-нибудь на машине проблемой вообще не было.

В хорошую погоду весной, осенью мы гуляли ещё и после моих занятий, сидели на тёплых камнях, болтали.

Как-то в викенд свозили в ту часть огромного леса Фонтенбло Бегемота с Маринкой, ушли тогда довольно далеко, и на нависающей над тропинкой скале накарябали куском валявшегося рядом камня – «здесь был Вася» – пару лет назад, когда мы с Бегемотом там прошли, надпись была...

Нюша в ту прогулку в почти жаркий день на песчаных поднимавших в воздух взвесь тропинках, внизу под известняковыми горбами, страшно хотела пить – пересохли любимые лужицы в углублениях в камнях, где если повезёт, удавалось даже выкупаться. Вода кончилась... И тут мы вышли на пруд – казалось, она его просто вылакает – был пруд – и нету...

Потом мы часто из других уже мест к пруду этому ходили, а однажды весной нам повезло невероятно. В лесу среди сосен и скал мы услышали дальний хор – и пошли, как на дудочку Крысолова... Чёрт его знает, что это было – мы не понимали – слаженный переливчатый густой звук – он наполнял воздух, который стал весомым и вибрировал. Мы вышли к пруду – на каждом листике, на каждой веточке на воде сидел лягух, раздувался и, забыв обо всём, солировал – и вместе они сливались в хор – мелькнуло почти виденьем – через секунду в воде, в совершенно пустом обезлягушенном пруду оказалась Нюша – плавала, пила, вздыхала – когда наконец вышла, Васька схватил её на поводок, и мы затаились. Минут через десять лягушачьи головы стали друг за дружкой появляться над водой – оглядывались робко и запевали. Нюша тянула в воду, но Васька её крепко держал. Я слышала неоднократно не худший лягушачий хор, в Дордони, например, но ни разу больше я не видела зелёных восхитительных хористов с раздутыми пузырями, страстных. И на этом пруду больше нам так ни разу не повезло.

Read more... )


June 2017

S M T W T F S
    123
456 7 8 910
1112 1314 15 1617
181920 21 22 2324
252627282930 

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jun. 27th, 2017 07:07 pm
Powered by Dreamwidth Studios