mbla: (Default)
Только что была весна, синие поля диких гиацинтов. Мы от них в Прованс уехали.

И вот лето. То, что кажется вечным. Вечером лес застывает в густом зелёном свете – в зелёном янтаре. На прудах жёлтые ирисы кучкуются. И черепахи сидят на коряге по обеим стороным от скромной водяной курочки.

Облака – глядеть – не наглядеться – вот и гляди – ещё одно лето. А ведь всё на пересчёт – наперечёт.

Десять – десять минут, десять приседаний, десять лет – лет в зелёном свете, в пионах, в траве по пояс. На усыпанной тёмными ягодами черешне горделивая гугутка сидит – ягод не клюёт, окрестности, как отец Онуфрий оглядывает.

Вода капает с только что политого цветочного горшка на фонарном столбе.

Кто не успел, тот опоздал.

Из автобуса в солнечном вечере – трепыхаются поперёк улицы разноцветные флажки, – прибежали с картинки какого-нибудь импрессиониста – море, ветер, чайки кричат, флажки трепыхаются.

***

В Париже, когда бежишь по набережной, каждую минуту глаз, во что-то ткнувшись, шлёт сигнал: не забудь!

Пожилой мужик за столиком пиво пьёт, книжку читает, поглядывая на прохожих, – на соседнем стуле его собака – маленькая рыжая японская лайка.

Тёплый асфальт – по нему ноги, лапы и колёса. И танцует пара под музыку из собственного талефона, брошенного на тумбу.

Воскресная набережная – moveable feast – незыблемость, радость, надежда и опора.
mbla: (Default)

Когда в городах стали одна за другой появляться пешеходные набережные, реки опять обрели смысл.

В 80-х годах прошлого века Сена текла бурая, по набережным ползли, неслись и стопорились в пробках машины.

А теперь по нижним набережным у самой воды можно пройти весь город с запада на восток, если смотреть от нас, от нашего выхода к реке возле станции «Жавель». Ну, а восточные жители могут начать у «Библиотеки».

Неделю назад в пятницу был совсем летний вечер. Мы с Машкой еле нашли столик на острове Сен-Луи, чтоб с удовольствием сожрать мороженое. А под столиком аппарат в чехле оказался, небось, дорогущий. Официант не вызвал сапёрную команду взрывать неизвестный забытый объект (в метро висят трогательные афиши – на одной забытый мешок с игрушечным зайцем, на другой забытый портфель – вот вы, растяпы, забыли, а потом полицейским работа, и ребёнок без зайца остался, и кто-то опоздал на рабочую встречу, – граждане, будьте ответственными!) – но наш официант просто унёс аппарат в недра кафе, и пока мы ели мороженое, никто за ним не пришёл – растяпы на свете бывают, просто как я.

А потом мы брели по набережной по направлению к Лувру – по той, где год назад ещё мигала тормозными огнями скоростная дорога по правому берегу, – увы!, говорят, что дорогу восстановят, потому что в Париже пробки из-за её отсутствия стали хуже, и соответственно, воздух тоже гаже стал.

Но пока – по бывшей дороге катят велосипеды, коляски, ролики, а кто и на одном колесе. Впрочем, больше всего тех, кто пешком – «ода пешему ходу».

Столики, шезлонги, гамаки, качели...

Мы сидели на какой-то дощатой хрени – не на скамейке – на чём-то длинном деревянном, а хочется сказать, что на завалинке, пили пиво, – в соседнем киоске взяли – евро залог за стаканчик, а то б конечно, растаскали стаканы.

В медовом вечернем свете... Глядели на лица – люди улыбались иногда друг другу, а иногда просто улыбка – чеширского кота – едет человек на велосипеде и улыбается, проезжает мимо, улыбка остаётся. Люди обнимались, встречались, раскладывали скатёрки на асфальте, разливали вино. Читали книжки и болтали ногами над водой.

Не тесная толпа – а люди, делящие общее пространство, – город.

Мы сидели с Машкой – так было дико, невозможно, что нет Васьки, нет Яшки, и мы тут на набережной в нашей проходящей жизни, и десять лет назад – вчера, и позавчера сирень на Марсовом поле – нос впереди, хвост позади – огромный тяжёлый драконий хвост, а может, и лисий – следы заметать...

mbla: (Default)

Хотелось мне сказать, что моё время в живописи – конец девятнадцатого-начало двадцатого века – во Франции. Тут же вспомнила про Модильяни, про Сутина, про Матисса, про парижскую школу. Потом подумала про кватроченто и синие холмы. А потом про Джотто – как в 1979-ом открыла в Падуе дверь в капеллу Скравени, которую тогда только башней Джотто и называли – дверь была слегка покосившаяся, трава возле неё в одуванчиках. А за дверью – садишься на скамейку у стены и глядишь в синеву... Потом, совсем некстати, перед глазами возник Крамской – «Христос в пустыне», да и «Незнакомка», «Неутешное горе» вспоминать не хочется...

Вот и обобщай после этого про время...

Когда даже temps des cerises – то ли цветут вишни, то ли налились вишнёвым соком.

Мы были в субботу на выставке Писарро в Мармоттане.

Мармоттан, как всегда, хорош, и ещё лучше, потому что через дорогу в Булонском лесу вовсю цветут громадные каштаны. И фамилия Мармоттан – когда-тошнего владельца особняка, превращённого в музей, – напоминает о славном звере мармотте – сурке – том самом, который «и мой сурок со мною».

И хороши в музее тамошние постоянные жители – любимый из любимых Моне, Койбот...

И выставка чудесная.

При имени Писарро в голове сразу возникают дождливые бульвары, газовые фонари, – а это только небольшая часть позднего Писарро.

И бродя по залам, мы глядели – на баржи на Сене, на весомые облака над водой. Туманы, прохладный день, дорога среди полей, человек с вязанкой хвороста на плечах, коровы на опушке, ветер...

Устойчивость мира, данного через пейзаж. И пусть этот мир меняется сто раз, – я узнаю его в этих надёжных пейзажах. Не на всякой выставке картины, которые хочется повесить на стенку – глядеть на них по утрам и вечерам, прислоняться к их пейзажному вечному существованию.

***

Gare d'Orsay

 

Когда туман к воде сползает постепенно

И облака сидят на креслах площадей,

Я в городе сыром завидую Гогену –

Нездешности его деревьев и людей.

 

...Сухой чертополох танцует на бумагах,

В редакциях газет – машинок чёрный лом,

А в серых зеркалах, в пустых универмагах

Красавица ольха смеётся над тряпьём.

 

И небо чёрное над набережной встало

Всё в белых искорках, как старое кино,

И на экран ползёт видение вокзала,

Где паровоз летит в стеклянное окно.

 

Всё на места свои вернётся непременно.

И утки на воде – как тапочки Дега...

Шуршит буксир Маркé над розоватой Сеной.

И тихо. И рассвет. И тают берега.

 

1995

 

 

mbla: (Default)

Когда в конце марта два года назад мы были в Тоскане, мы всё пытались понять, какие именно цветущие розоцветные деревья – миндаль.

А зимой я случайно возле самого кампуса, за углом, в саду на небольшой улочке с полной уверенностью его опознала, – благодаря засохшим почерневшим коробочкам, где прятались несобранные орехи.

Вспомнила я про него сегодня и решила его проведать. Цветёт, естественно, но я убедилась, что куда ему до цветущих вишенных. Миндаль гораздо грубей. Цветы лепятся к узловатым веткам, и миндаль, в отличие от вишен-слив, не взлетает пышным парусом, – они-то, если корни ослабят хватку, улетят, и ищи их потом на луне.

Но я не про миндаль – я про то, что пока я миндаль разглядывала, в саду напротив заорал петух! Он орал радостно и победительно, только, увы, не показывался, спрятавшись за домом.

С одним здешним петухом я давно знакома, он живёт на пути в бассейн, и Васька о нём написал, но тот петух всё ж на отшибе, на маленькой улочке, уходящей в глубину пригорода, а этот ещё ближе к метро, – этому петуху до Нотр Дам на метро 20 минут! Буду теперь по дороге на работу с петухом здороваться!

ПЕТУШИНАЯ СОНАТА..

Год не слыхал я петухов

(Париж таков и век таков –

Мир полон самых разных спектров,

Плевать, кто contra и кто pro!)

...Вдруг в полдень – в чьём-то там дворе –

Невидимое «Кукаре...»

И в двух минутах от метро,

От гулких пробочных проспектов –

В сто раз он более петух,

Чем те, в курятниках, на месте,

Где наш простой, привычный слух

И не отметил бы, что есть он!

А тут представилось, как вдруг

Он сотрясёт Париж: а впро-

чем в двух минутах от метро,

Где шинный шум мозги крошит,

Где медленно ряды машин

Прут, как фаланги Александра...

И полдень всё же, не рассвет,

И видится любой предмет,

Которому тут места нет –

Как в жёлтых листьях первоцвет,

Как среди ёлок олеандры!

Тот крик напомнит нам одно...

А что конкретно – всё равно.

Но только каждого своё

К тропинкам выведет различным,

И всех других житьё-бытьё

Нам вдруг предстанет непривычным...

Дурацкий петушиный крик –

«Кукареку!» – в толпе предместий –

Значителен... да нет – велик

Лишь тем одним, что неуместен,

Что в двух минутах пеших он

От грохота метро!

Такой старинный пошехон

Из давней деревенской дали.

...Вот-вот забрякает ведро,

Аккомпанируя ему,

А дальше ждёшь услышать «МУУУ!»

Но этого уж нам не дали...

8–11 июля 2011

mbla: (Default)
Сегодня утром, допивая кофе, я как всегда посмотрела на телефоне, когда мой автобус, и увидев, что на тот, до которого 3 минуты, я не успеваю, а до следующего целых двадцать, подумала – вот и отличный повод поехать на работу иначе, на RER, – через город – выскочить на Cен-Мишеле, глянуть на Нотр Дам, - первым взглядом из неглубокого подземелья, с лесенки наверх – парижское метро – лесенки, лестницы, – Васька всегда жаловался. Нет, эскалаторы бывают, конечно, но очень не всюду. А на нашей станции и вовсе иногда по неизвестным причинам месяцами эскалатор не работает – наверно, для улучшения здоровья и тренированности населения – чтоб каждый день по лесенкам бегали.

Я ехала в поезде, слушала совершенно неизвестного мне французского современного саксофониста Гийома Перре, который мне неожиданно понравился. По радио он играл композицию, вроде как посвящённую истории джаза, – начиналась она с таких очевидных тридцатых годов. Он выступает всегда один, играет на саксофоне и использует педали, позволяющие управляться ещё и с ударными.

В окно глядела, не доставая из рюкзака планшета, на котором читаю, заканчиваю уже, «Ворошиловград». За окном ни шатко, ни валко, – серенькая невнятная кисея. Я лениво подумала, что перейду набережную – и в садик возле St Julien le Pauvre, – ещё раз обернусь на Нотр Дам, а потом проверю, распустились ли уже нарциссы.

Поезд шёл вдоль Сены, мы подъезжали к Марсову полю, и в окне стеклянные дома Front de Seine неподалёку от Эйфелевой башни.
Мимо этих стеклянных домов, построенных в восьмидесятые, очень забавно ехать – там конторы, и за стеклом видишь людей за компами, иногда поздно вечером светится пара окон на здание, а за ними сидят-корпят.

Один из этих домов очень округлый, нет в нём прямых углов, и на высоком этаже за округлым стеклом, глядящим на реку, сегодня горела какая-то лампа под стеклянным абажуром, и казалось, это маяк, – чайки над рекой, баржи по рыжей воде проплывают.

Васька где-то читал, что по ночам корабли, шедшие по широченной возле Руана Сене, ориентировались на лампу в окне господина Флобера – он по ночам писал свои романы. Правда ли, нет, наверно, можно узнать, да неважно.

Когда-то капитан в тапочках на босу ногу на барже-самоходке докинул нас вместе с нашей лодкой по имени Бумбурум до верховий Свири, подарил нам лоцию и красный советский флаг. Мы несколько недель неторопливо плыли по Свири к Ладоге на вёслах. Флагом моя подруга Оля повязывала голову от солнца, а по лоции мы научились понимать створные знаки и вообще стали специалистами по речному судоходству. Жаль, если не используешь повседневно знания, они не держатся в голове...

Нарциссы в саду у St Julien le Pauvre ещё не распустились, но жёлтые стрелы бутонов смотрят вверх, и раскрылись уже мелкие белые колокольчики, которые не знаю, как называются.

Парусник у Jussieu всё стоит на тротуаре возле института арабского мира. Надеюсь, что он прижился, а не просто приплыл на выставку, посвящённую Синдбаду-Мореходу, которая там сейчас проходит. Надеюсь, что паруснику среди прохожих не слишком скучно.
mbla: (Default)
На широкой вечерней улице возле Триумфальной арки, на тротуаре, загромождённом столиками, встретились две собаки. Большой песочный лабрадор-мальчик и маленькая совсем светлая лабрадорка-девочка.

Злые человеки не спустили зверей с поводков, – я было за них обиделась, но тут же осознала, что – люди идут-сидят-пиво-вино-пьют – и может быть, не хотят падать на тротуар, сбитые мощным собаковым мужиком, и чтоб столики валились, пиво-вино проливалось, тоже не хотят.

Звери, удержанные поводками, прыгали на клочке тротуара, ставили друг на друга лапы. Собачий мужик оглашал окрестности зычным лаем. И тут появилась элегатная человечья тётенька – в чёрной шляпе с полями, в сапожках на каблуке, в чёрном пальто, похожем на фрак. А перед ней на поводке шёл чинно чёрный лабрадор. Издали услышав собрата, он натянул удила, напружинился и помчался, и изящная тётенька в сапогах и со шляпкой –полетела за ним. Те, другие две собаки, нового лабрадора просто не заметили. А я остановилась и ждала с нетерпением, как он врежется в танец, в объятья двух родственных собак, а может, промахнёт мимо них, оторвётся от тротуара и улетит к огромной круглой луне, висевшей так близко, что дотянуться до неё ничего не стоило, – в гости к лунной собачке – только что там тётенька делать будет – питаться лунным сыром?

Но нет, тётенька оказалась – не промах – в полёте она сумела вырулить к внушительной деревянной двери с начищенной медной ручкой, и даже эту дверь открыть, и утянуть за неё чёрного лабрадора – доблестная повелительница собачьих упряжек.

Февральской вечерней ночью небо не чёрное, в отличие от безнадёжного январского, а тёмно-синее, как заоконье в школе после первого урока в Ленинграде в шестидесятые годы прошлого века.

И в тёмно-синем небе у Трокадеро к луне взлетают светящиеся бумеранги, пересекая крутящийся луч Эйфелевой башни, когда он вдруг освещает площадку, где кто-то танцует под негромкую музыку, и слившиеся с вечерней ночью чёрные люди ловят в руки светящиеся игрушки, потому что игрушки эти – всего лишь бумеранги, и до луны им не долететь.
mbla: (Default)
У нас замёрзли пруды – и в ярких куртках народ выскочил на лёд – всех возрастов – кто-то коньки из закромов достал – впрочем, что удивительного – когда выпадает снег, сразу выясняется, что у людей лыжи есть – так что в снежные викенды, если такие случаются, кто на лыжах, кто на велосипедах (они бодро на толстых колёсах по снегу катят), кто на санках.
Ну, а на прошлой неделе было холодно и очень ясно, так что ни снежинки – только по утрам узоры на стёклах машин.
На льду – кто на коньках, а кто и в кроссовках, кто и просто на когтистых лапах. Люди, собаки...

Только вот беспокойно – утки куда попрятались и прочие водные птицы?

Таня ступила на лёд, след от когтя оставила и тут же вернулась на твёрдую землю. Ей не очень понравилось скользить. И ещё странно – у одного берега как-то ненадёжно этот лёд выглядит, будто вода слегка проступила. А у другого и посредине, где народ, вроде крепко схватилось. Хотя я скептически подумала, что не удивлюсь, если кто-нибудь провалится.
Один вот с голыми ногами в спортивных шортах и футболке катался на кроссовках – небось, бегун.

И сразу голландцы перед глазами, Брейгель и прочие. Когда-то у Брейгеля в «Избиении младенцев», я, не глядя на название, а только на лёд, разноцветные шапки, на лошадей, несколько минут не видела в упор, что там происходит – на радостной картинке на катке...

Ежели каток, то...

Короче, зима. В пятницу мы сидели с Сашкой на Buci за уличным столиком. Обогревалки в том кафе очень высокие, и тёплый воздух успевал по дороге к нам слегка подмёрзнуть. На стульях брошены пледы, так что я в один завернулась, но всё равно ледяной воздух подбирался, заползал в щели.

Мы пили горячее вино, я грела руки тёплым бокалом. А за соседними столами люди ужинали на холоду. И в пятничный вечер нисколько их не смущал крадущийся аж из Скандинавии холод.

На улице Сены на проводах развесили абажуры – что ж – там и должны светить не уличные фонари, а под абажурами домашние лампы – там такая жизнь.

После субботнего дня открытых зверей – о, внуки бэбибумеров, идущие в первый раз на первый курс именно сейчас – сколько ж вас! – почти 400 человек пробежали – с девяти до пол восьмого шевелить к концу дня негнущимся языком – нет, не фонтан – я решила, что меня спасёт только пробежка по городу – но после открытых зверей скорей не пробежка, а проплётка, проплетенье, – я запинаясь о тротуар плелась от Jussieu к Сен-Мишелю – и белая во тьме Нотр Дам была ещё открыта, и я зашла. Там должен был начаться органный концерт, народ потихоньку собирался, но я не осталась – постояла, поглядела на невидимые ночью витражи, на отдельного от других на стуле человека с газетой,– вышла, на белое хлопанье чаек взглянула, на ледяную реку, и опять на Нотр Дам, пытаясь вспомнить, как была она когда-то чёрной, а теперь и не представить – как же это может иначе быть – белые крылья чаек, белая Нотр Дам – кивнула ей, прощаясь, подумав мимоходом, что тоже привилегия, – возможность в любой момент поздороваться с Нотр Дам...

А день удлинился уже не на воробьиный нос, а не знаю уж на чей – может быть, на мой собственный?
mbla: (Default)
Вчера по радио сказали, что дошёл до нас ледяной воздух из Скандинавии.

Мороз Красный нос надул щёки – и кааак выдохнул!

Утром в лесу скрипели подмёрзшие листья под ногами, и поскользнулась Таня, когда неслась во весь опор с сухой веткой в зубах – эту ветку послала ей с дерева ворона, – скинула, едва не попав по носу, – ветка шлёпнулась под лапы.

Потом мы с Сашкой поехали в город – когда на зелёном аптечном кресте, где высвечивается температура, она с -4 в десять утра поднялась к часу уже до +2.

Промозглый, укутанный в серую рогожу стоял день, с прилавков овощных магазинов мандарины в блестящих листьях и хурма из последних сил пытались его подсветить вместе с лампочками из кафе и отдельными ёлочными гирляндами, отлично знающими, что праздники прошли, и скоро их на год упрячут по ящикам.
На набережной стояли полиэтиленовые мешки, плотно упакованные палыми листьями, – сколько ж её – этой листвы прошлого года, которую не просто смели, а ещё и утрамбовали, и эти плотные мешки матово просвечивали рыжим – вид почему-то они имели очень самодовольный.

Мы сели пить кофе на углу Сен-Жермена возле Жюсьё, зашли внутрь, не удовлетворившись уличными электрическими обогревалками.

Болтали, перескакивая с темы на тему, оставляя зарубки – неплохо б вернуться – на нашем столе почему-то горел какой-то почти огарочек в оплывшем стакане – на других столах, вроде, никаких свечек не было. А за окном на круглом столике подмерзал пёстрый букет цветов, и за соседним уличным столом сидело двое немолодых мужиков.

Иногда в парижском кафе я вдруг вижу кого-нибудь, к кому естественно подойти и сказать «привет, давно не виделись», как когда-то в переулках возле Университетской набережной, –один из мужиков за окном ровно был из таких – мы с Сашкой допили кофе и дальше пошли – под редким мелким зимним дождём.

А когда возвращались в стемневших сумерках, мимо вагонного окна промелькнули две электрических раскрывшихся водяных лилии на асфальте – возле одного из стеклянных офисных зданий на Сене.
mbla: (Default)
Вчера мы с Бегемотом и с Маринкой сходили на выставку из коллекции Щукина.

Колька с Юлькой посетили её раньше, и Колька её назвал: «давненько не были мы дома».

Надо сказать, вот тут-то разница между москвичами и ленинградцами, проявилась в полной красе – «Эрмитаж» – «Пушкинский музей» – кто на что шёл, как на дудочку из детства. Впрочем, я про некоторые из Пушкинского позорно подумала, что они из Эрмитажа – ну да, в Эрмитаже я бывала, ну, раз в месяц, наверно, или даже чаще, а в Пушкинском раза два в год, на каникулах. Но поскольку в детстве, – тоже врезалось.

Эрмитажный Сезанн – отпечатанный на сетчатке натюрморт, – фрукты на скатёрке.

Завтрак на траве Моне. Мане-Моне – я в детстве в них запуталась и очень удивлялась, глядя на Моне, отчего шум-гам, почему скандал!

Мои любимые из Москвы красные Матиссовские рыбки разевают рты, смотрят лупоглазо – «Ходят рыбы, рдея плавниками».

Радостный зал Матисса. Как же я его любила и люблю! А танец – даже на экране балдеешь от щастья, глядючи. Его, конечно, не привезли. Мой любимый "разговор" с мужиком бородатым в пижаме и женщиной в кресле, – и дерево за окном, и недовольство друг другом в комнате, – тоже не привезли.

И пруда моего любимого не привезли, и чудесного эрмитажного Ван-Гога не было, но, может, это и не Щукинская коллекция?

Зато был родной Писарро – Париж, и каштаны, такие нежно-зелёные, что и глядеть на название не надо, сразу видно, – весна.

Когда-то (в школе я ещё училась) была в Эрмитаже огромная выставка импрессионистов, под марку импрессионистов попали и Гоген с Ван-Гогом, – и эта выставка из Франции тоже в глазах осталась – воздух, тонна воздуха у Кайбота, и полуголые паркетчики; тихо пьёт, совсем бесшумно, белая лошадь в таитянском лесу у Гогена. Сеятель Ван-Гога вышагивает по планете.

Народу, конечно же, на Щукине, фамилию эту французы не могут произнести – две школы – в одной он ШтукИн, а в другой ЧукИн, – толпа-толпища. И выставка огромная. И в принципе я очень сильно теперь предпочитаю индивидуальные выставки. А то – только погрузишься в Матисса, как Эрмитажный изломанный, из встречающихся твёрдых деревянных поверхностей Пикассо – и из этого дерева – возникает бешеный танец. А в одном из последних залов неподвижная, как северные боги, вырезанные эскимосами, женщина у Пикассо – невозмутимо глядит на какую-то хрень Родченко – уже не из коллекции Щукина – какой-то хлипкий крест на одной картине, «слева молот, справа серп – это наш советский герб» – на соседней.

«Хочешь жни, а хочешь куй, всё равно получишь победу коммунизма»

Мы были у выхода, и я осознала, что мы каким-то образом не зашли в последний зал, потому что Юлька мне сказала, что в последнем зале чёрный квадрат, и там же из Щукинской коллекции Сезанновские арлекины в чёрный ромбик.

Бегемоту с Маринкой неохота было на квадрат смотреть, мне тоже неособо, но арлекинов хотелось, так что мы вернулись и обнаружили, что в сложной конфигурации помещений мы и в самом деле не свернули в последнюю спрятавшуюся комнату.

И да – живые арлекины, и мёртвый квадрат, ровно такой же неприятный и никчемушный, как на репродукциях.

Глянули и пошли домой – пробежав через Булонский лес, выпив пива в полном под завязку кафе у метро, будто и не на краю города мы, а в самом центре – только народ целиком парижане, туристов нет совсем.

Конечно, отлично было кивнуть на выставке не просто знакомцам, а «до детских припухлых желёз»... Но ещё другое – пейзажи, которые начинались с этих картин тогда, в детстве, – пришли ко мне – завершился круг, и входя в зал, я узнаю родные подпарижские пирамидальные тополя, и острую скалу в Этрета, и радостный Кольюр, и Ветёй с церковью высоко над Сеной, и бретонский пейзаж, который никак не могу перпутать с нормандским...

И это новое измерение. Во Франции я оказалась дома через пейзажи, через Эрмитаж. А теперь из родных картин материализуются ставшие моими пейзажи.

***
Выставка эта в Fondation Guitton. И здание построено Франком Гери. Уже в 2014-ом его открыли, и только моя обычная лень до сих пор меня туда не привела.

Вот идёшь по тёмному Булонскому лесу – и вдруг вдали возникает – нет, не сияющий дворец, где жило бедное доброе чудище, и рос цветочек аленький, - а огромный сияющий кит – на лужайке! Потом Маринка прочитала на табличке, что это айсберг – но айсберги ведь родственники китам! И внутри у входа там плавают стеклянные рыбы. Бегемот сказал, когда я отметила, что кит заглотил рыб, что не кит это, а кашалот.

И очень внутри у кашалота тепло, светло, спокойно. Ездишь на эскалаторах – а как же иначе в кашалоте передвигаться? И расплываешься – рот до ушей – такой вот кашалот.

Как бы Ваське, по-настоящему любившему архитектуру, кит этот понравился – вечно он говорил, что после строительства шестидесятых возникла опять самая настоящая архитектура.

А когда мы вышли, я услышала песню кита, стеклянный Кит звучит, поёт негромко – будто ручей из-под земли прорывается. Но ведь китовая песня и должна быть водной?
mbla: (Default)
Я ехала утром в автобусе, где пахло ёлкой.

В мороз ёлки пахнут сильней – наверно, запах примерзает к воздуху. Но какие у нас морозы? Так, +3. Да и в автобусах топят.

Но было чуть холодней обычного, и пахло ёлкой, как вчера на улице возле цветочного магазина.
Постукивают на ветру шары на ёлках. То там, то сям.

А возле Жюсьё у института арабского мира, у здания затейливого стекла, построенного при Миттеране, вдруг за поворотом, ниоткуда, из тёмного декабря, только слегка просвеченного ёлками, возник парусник. Он на тротуаре огромен, на большой асфальтовой площадке перед стеклянным зданием – самый настоящий парусник – перед ним табличка, что сделан он в Омане в 92-ом, что поработал он рыбачьим кораблём, что какой-то француз купил его, когда истёк срок его службы, что снабдили его новой оснасткой и вышел он в море из бретонского городка Дуарнэнэ, поплавал и отправился в Дуарнэнэ в корабельный музей – и теперь вот привезли его в Париж.

Очень надеюсь, что у нас его уже не отнимут. В Бретани и так море, и так корабли, а нам-то сухопутным парижанам достаются только чайки, да бакланы на Сене, да баржи! И чайки не чета бретонским, маленькие городские.

Пусть уж стоит громадный красавец, – парусники – шедевры – истинный в них полёт, и смелость, и благородство.
« Never let me go » – корабль в лесу, который обязательно надо увидеть... А в «Бегущей по волнам» хорошо одно название...
И сжимается горло от парусника на асфальте, и держусь за тёплую Васькину руку – он даже салфетки с парусами в Бретани из кафе тащил, а тут целый корабль...

И сколько же миров живёт, дышит – одновременно, рядом, параллельно...

На ёлку в нашей комнате на Шестой линии мама накидывает светлую пушистую хрень – волосы феи... Я не очень нравлюсь себе в детстве – я эгоистка, каких мало... И только совсем поздно как-то научаешься обуздывать эту смесь тщеславия, одеяла на себя, пиханья-локтями-при-входе-в-трамвай... Папа достаёт ёлку из-за окна, за половиной окон во двор-колодец ёлки, комната вымораживается мгновенно, нас с Машкой из неё гонят... И острый запах леса и каникул... Когда и вправду всё впереди, и совсем неизвестно, как оно всё будет.
mbla: (Default)
"а из нашего окошка..."

IMG_5277

Read more... )
mbla: (Default)
Проходя вечером мимо решётки Люксембургского сада, мимо Сената, мы с Машкой увидели в сенатском окне на каком-то там возвышенном этаже - ярко освещённую заоконным жёлтым светом голую жопу. Мраморную. Неподвижную.
mbla: (Default)
В субботу мы с Машкой нога за ногу брели по плавно темнеющему предвечернему городу.

Зимняя ранняя ночь ещё не наступила... Кое-где уже продавали ёлки, и проходя мимо цветочных магазинов, мы погружались в еловый дух, в запах лапника, который подстилали когда-то под брезентовую палатку, в запах праздника, с детства обещающего – светящееся окно в игрушечном домике.

Мы шли по улице «Ищи полдень», не в её части, близкой к Сен-Жермену, тысячу раз прохоженной, а ушли за Кентавра, туда, к Монпарнасу, и вдруг неподалёку от Распая оказались на площади, где, похоже, что я не бывала – посредине сквер, а там стоит бронзовый человек в пиджаке, худой, лысый, печальный – в землю врос.

Рядом с ним две стеллы бронзовых с него ростом, исписанных сверху донизу, и повёрнутых друг к другу так, что образуют книгу.

Что написано, мы в густеющей тьме прочесть не смогли. Но перейдя из сквера на тротуар у домов, узнали, что находимся на площади Альфонса Девиля.

Дома я стала искать в гугле, кто же это такой. Я узнала, что оный Альфонс Девиль был адвокатом и журналистом, и политическим деятелем, что родился он в середине 19-го века и прожил до начала тридцатых двадцатого. И портрет его в гугле есть – толстый жовиальный усатый месьё. Нет, не тот печальный лысый человек, вросший в землю.

Тогда я ввела в поисковую строфу «памятник на площади Альфонса Девиля».

И узнала, что это – Франсуа Мориак работы Хаима Керна, и открыли его к двадцатой годовщине смерти Мориака в 1990-ом.
А на стеллах названия мориаковских книг без имени автора. И нигде не сказано, кто это стоит без куртки в такой холод.
Ещё прочитала, что Миттеран, оказывается, большой любитель Мориака, радовался этому памятнику, который в его президентство поставили.

И вот странно – или может быть, не странно – поглядев на бронзового – у меня возникло желание толком прочесть Мориака. Я читала его давно и очень мало.

А тут захотелось познакомиться с этим грустным человеком...

Наверно, того Хаим Керн и добивался. Он, оказывается, перед тем, как взяться за памятник, не только Мориака перечёл, но и о нём стал читать, – сросся, видимо, с Мориаком, как я с Сильвией Плат, когда мы с Васькой её книгу для литпамятников готовили.

Жалко, что только сейчас я туда забрела, – в нашей с Васькой парижской книжке есть улица «Ищи полдень», и жалко мне, что этот бронзовый Мориак туда не попал.
mbla: (Default)
Вечером в кафе на Buci мы с Машкой для разнообразия выпили порто – холодно для того, чтоб пиво пить, и жарко, чтоб горячее вино с корицей.

Ноябрь после того, как зимние когти показал, приземлился на мягкие лапы. Незлой ноябрь с дождями, падающими на листья, – они лениво лежат на тротуаре, изредка переползают с места на место, совсем редко подпрыгивают, чтоб взвиться в воздух и мягко спланировать обратно. Листья очень быстро высыхают после дождей, шуршат обёрточной бумагой, пахнут винной пробкой.

На толпу, текущую мимо столика на тротуаре, можно смотреть вечно.

Париж ещё не украсился к Рождеству, – и хорошо, и спокойно, и нечего раньше времени наряжаться.

Кто-то за соседним столиком книжку читает, кто-то в компьютер глядит. А куда же ещё один кто-то отправился на велосипеде с десятью багетами в корзинке на багажнике?

Человек на улице exposed – кто-то берёт в руку бокал с красным вином, кто-то в паре с собакой идёт мимо, а потом – обратно мимо нас, приобретя в пути багет.

Седой лохматый мужик с женщиной в белом берете проходят, держась за руки.

Кто-то читает на ходу, кто-то задумался, кто-то один, кто-то в паре, с собакой, в компании.

И всех жалко. Неправильное слово, но когда глядишь на благополучных людей, идущих – кто с багетом, кто с тортом, кто с букетом – в основном небось домой с работы, – по этой вечно праздничной улице – хрупкость благополучия, вечерняя зимняя тревога – она в глазах смотрящего.

С прилавка напротив, через нашу полупешеходную Buci (раз в сто лет проползёт машина), торгуют ракушками, устрицами – морской нерыбной снедью. С большой любовью какая-то пара выбрала себе ужин.

А рядом с рыбным прилавком дурацкий магазинчик всякой всячины, включая почему-то шляпы в нескольких коробках на улице, под криво висящим на стене зеркалом.

Девица подошла, шляпку надела, покривлялась перед зеркалом, прыснула и дальше пошла.

Потом двое элегантных молодых людей подоспели – один с чёрной ухоженной бородой, другой безбородый. Стали беретик выбирать. Чёрный. Тот, что безбородый, на бородатого беретик надел, тщательно очень заломил – фик-фок на один бок. С продавцом побеседовали, взяли беретик, поцеловались и дальше пошли. Потом вдруг вернулись. Мы удивились – решили, что они и второму беретик купят, но нет – с продавцом опять поболтали, опять поцеловались и ушли.

А мы всё сидели, даже и не болтали особенно – сидели, попу было не оторвать, – тёк между пальцев медленный вечер, тянулся.

И люди всё шли, на велосипедах тихо ехали, останавливались.

Долгий благополучный кусок истории – с послевойны – только всё равно на каждого когда-нибудь обрушивается небо.
mbla: (Default)
Я, как это мне свойственно, с опозданием на 30 лет посмотрела впервые в жизни Stranger than paradise.

Я была настроена (по Юлькиным словам) на то, что фильм хороший, но гораздо хуже, чем Night on Earth. В результате мне показалось, что он ничем не хуже, и очень сильно чувствуется в обоих фильмах одна рука. Совершенно та же пластичность кадров, некоторая их отделённость друг от друга, будто сменяются живые картины, что в stranger than paradise ещё подчёркнуто разделяющим сцены чёрным экраном.

Но при том, что между фильмами 7 лет, один 84-го, а второй 91-го – они разных эпох.

Stranger than paradise фактически идёт за Керуаком, уводит чуть ли не в пятидесятые.

Совершенно чудесные кадры, когда перед тем как сорваться во Флориду, Вилли и Эдди в заснеженном Кливленде переходят какую-то путаницу рельсов, и Эдди говорит: «вот почему так – едешь-едешь, приезжаешь – и всё оказывается одно и то же...» Вся эстетика, темп, какая-то наивная невинность этих карточных шулеров и игроков на скачках относит в это ощущение юности мира.

Я вспомнила, как сразу после приезда в Америку одни мои знакомые на только что купленной древней машине поехали в гости к другим – из Детройта, кажется, как раз в Кливленд, и когда они» уже подъезжали и увидели те же небоскрёбы, Ирка запаниковала: а мы не сбились с пути? Может, мы вернулись обратно в Детройт».

Смотрела я stranger than paradise на одном дыханье. И, конечно, была тут личная рифмовка – когда ребята въезжают во Флориду – эта будка на въезде в Orange state – и от неё предощущение праздника.

Когда Джейк получил постдочье место в Гэйнсвиле, в University of Florida, мы в мае поехали снимать квартиру, чтоб в сентябре было куда вселиться, и эта пограничная будочка, где бесплатно поили апельсиновым соком, была входом на ёлку. Правда, не любила я в детстве ёлок.

Мы заранее думали про Флориду – вот повезло – два года у тёплого моря, да ещё бонусом аллигаторы – крокодилов в детстве и юности я коллекционировала, и они стояли на рояле – резиновые, пластмассовые...

А случайный отлёт Вилли в Будапешт, откуда он когда-то прибыл в Америку, рифмуется со случайным отлётом во Вьетнам в «Hair», – как комическое может рифмоваться с трагическим.

В воскресенье я пошла с Таней в наш лес. И как я иногда делаю, когда иду с ней вдвоём, решила радио послушать. И попала на своей любимой France cul на передачу про Керуака в связи с выставкой в центре Помпиду, на которую мне даже захотелось пойти (поглядим, выберусь ли), посвящённой beat generation.

Это была беседа с одним из устроителей выставки, c Harry Bellet, историком искусства, журналистом и писателем. И при том, что он приблизительно моего поколения, он говорил про Керуака, про Аллена Гинсберга, про Берроуза, как про своих личных знакомых.

Я узнала очень много нового. Конечно, и по фамилии можно догадаться было, тем более по фамилии, которая пишется через редкую букву K, что корни у Керуака бретонские. Оказывается, его отец придавал этому значение, говорил сыну, чтоб тот помнил о своём бретонстве.

Детство Керуака прошло в Массачузетсе, но и отец, и мать его были французские канадцы, квебекцы.

Включили запись, где Керуак говорил по-французски – такой забавный квебекский выговор.

Оказывается, Керуак до школы по-английски не говорил совсем, и звали его ti Jean (petit Jean). Мало того, первую версию «on the road» он написал по-французски. А перешёл на английский и назвался Джеком из-за ссоры с матерью, не одобрявшей его дружбы с евреем Аленом Гинсбергом и с неграми – в знак протеста отказался от материнского языка.

Я не знала, что Керуак был очень даже образованным – Джойс ему был важен и нечитанный мной до сих пор Селин. Мало того, он говорил, что не согласится ни на какую литературную премию, пока её не дадут Селину.

А для Гинсберга Пруст очень был важен.

В общем, эти ребята росли не на пустыре.

Потом Белле рассказал про прототипа одного из героев «on the road» – того мужика, что за рулём, который любит больше всего на свете движение, скорость.

У него в каждом городке была жена, а часто и не одна, и он их всех посещал. Детей тоже было множество. И умер он на дороге – от сердечного приступа.

Я слушала, развесив уши, и такие ещё ставили прекрасные записи чтения и стихов, и прозы, записанные в те почти незапамятные времена.

К Парижу все эти ребята имели отношение – они болтались между Парижем и Нью-Йорком. Естественно, не французская культура их привлекала, а то, что Париж – перекрёсток. Когда-то в метро такой постер висел: «Париж – перекрёсток». Мне очень жалко, что я им не обзавелась.

Придя домой, я поглядела, что написано про Керуака в википедии. И узнала в дополнение к передаче, что Том Уэйтс вдохновлялся Керуаком. И тут круг замкнулся. В Night on Earth – в центре песня Тома Уэйтса, в Stranger than paradise Тома Уэйтс, как Юлька мне сказала (я ухитрилась не обратить внимания) играет. Так что не зря мне всё время мерещился Керуак!

А ещё Белле сказал, что логично было бы такую выставку в Америке тоже устроить, и он с этим предложением обращался в какой-то музей современного искусства, не запомнила, в какой, – и не получил ответа.

Потом американские друзья сказали ему, что битники нынче не в почёте, и если какой аспирант захочет диссер о них писать, так не найдёт научного руководителя...
mbla: (Default)
Иногда, чаще вечером, попадаешь в резонанс – бредёшь нога за ногу, бормочешь под нос стихи, а то и песни поёшь.

От арки к башне под еле крапающим дождиком, в медлительных светлых ещё сумерках. Я случайно свернула на Виктора Гюго вместо Клебера, спохватилась на площади с фонтаном, возле овощной палатки с полиэтиленовой крышей, повернула к Трокадеро по Пуанкаре, наткнулась на церковь времён прекрасной эпохи – мало таких – похожих на Елисеевский магазин церквей – даже по ступенькам поднялась, внутрь заглянула.

На тротуаре бигль сидел возле столика – серьёзный такой. Поглядели друг на друга.

А за решёткой какого-то придомного садика отдельное тонкоствольное дерево – издали показалось мне ослепительной цветущей мимозой – но нет, листья это были.

«Есть в осени первоначальной», есть в осени первоначальной…

По Сене кораблик прошёл и скрылся за мостом, а волны остались – качались свинцовые осенние серопенные.

«Умрёшь – начнёшь опять сначала…»

Глупый какой Алексан Алексаныч – да кабы опять сначала, – «ночь, ледяная рябь канала…»

В такой вот шуршащий вечер, вглядываясь в лица в кафе – не, не Рип ван Винкль – попросту же мы двадцать лет назад.

«начнёшь опять сначала, и повторится всё как встарь» – сумерками под нехолодным дождиком – и жёлтые листья цыплятами мимозы. И бигль улыбнётся и поведёт хвостом.
mbla: (Default)
Засыпая, думала про единорогов.

Ну ладно, с кентаврами всё сложно. Их со времён Древней Греции не встречали в силу успехов биологических наук, запрещающих человеку скрещиваться с лошадью. И там действительно много вопросов возникает. Вот у Сезаровского кентавра, который стоит на улице «Ищи полдень» возле Драконовской улицы, у него два хуя. А это, возможно, биологический нонсенс. И с многими органами непонятно, как у кентавра дело обстоит.
Успехи физических и биологических наук драконам запрещают летать и иметь несколько голов. Да, и огонь изрыгать – непорядок.

Но с единорогами-то в чём дело? Почему они не встречаются не только в наших северных лесах, но и в Бразилии, где такое изобилие невиданных зверей? Только вот на гобелене в музее Клюни и познакомишься с таким прекраснейшим зверем…

Несправедливо.

August 2017

S M T W T F S
   1 23 4 5
6 7 89 10 11 12
1314 1516 171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Aug. 19th, 2017 11:11 am
Powered by Dreamwidth Studios