mbla: (Default)
О роли бретонского языка в жизни человечества

Лавры товарища Сталина в языкознании не дают мне покоя.

Название моего любимого департамента в Бретани – по-французски Finistère – конец земли. Ну, там и вправду земле конец – аж до Америки за Атлантикой.

По-бретонски этот департамент называется Penn ar Bed. Ar – артикль, Bed – земля. Pen – конечно же, конец – названия мысов в Бретани очень часто начинаются со слова pen – один из прекраснейших мысов – Penhir.

Так можно ли сомневаться в том, что бретонцы, конечно же они, обогатили нас словом пенис!

О свинcтвах

Вчера я видела фотографию сфинксов под снегом, и не с детства родных свинствов, которые у Академии художеств на набережной каждую ленинградскую зиму, а то и осень, и весну – выстаивают хоть под вьюгой, хоть под ленивым толстым снегопадом, и на спинах, на шапках на лапах у них нарастают небольшие сугробы.

Нет, это были не украденные европейцами сфинксы на родине – в Египте. И в подписи под фотографией утверждалось, что снега там не было 122 года.

И тут я задумалась – за свою сфинксовую долгую жизнь, почти бесконечную в сравнении с нашей, сколько ж раз видели они снег? Машка, правда, предположила, что они уж позабыли, что к ним давно пришёл немецкий доктор – трудно ж вечно жить и всё помнить.

Но я верю в сфинксов – захотели б, рассказали б нам и про снег, и много-ещё-про-что, но что им с нами, с букашками разговаривать?
mbla: (Default)
Роман Лейбов оживил community "spacetume"

Последняя там тема: "Город, в котором я больше не живу"

В городе, в котором я больше не живу, зимой к концу первого урока тьма за окном становится тёмно-синей. Замерзает река, и можно обойтись без мостов.

В городе, в котором я больше не живу, иногда показывают наводнения, и если повезёт, отпускают с последних уроков, и бежишь на набережную, чтоб повисеть на садовой решётке, глядя, как автобусные колёса рассекают мутную воду.

В городе, в котором я больше не живу, стоят двое Свинств, и я так и не смогла понять, почему у них нет пятаков и есть львиные лапы. Однажды в Америке их увидел на картинке египетский приятель Али и воскликнул горестно: и ваш царь тоже вор!

В город, в котором я больше не живу, весну прикатывают в серебряных бочках толстые тётеньки в платках и в грязных белых передниках – по доброте они соглашаются налить квасу на две копейки, если трёх не находится. А потом идёт ладожский лёд, вздымая реку горбами, и цветёт черёмуха.

Трамваи в городе, где я больше не живу, приветствуют издалека топчущихся на остановке людей – двумя огнями сияют – у каждого свои – у сорокового, который ходит в школу, два зелёных.

Если 19 копеек в кармане, то в кафе из железной вазочки можно съесть алюминиевой ложечкой (мечта Веры Павловны!) два шарика мороженого, а если вдруг в кармане на две копейки больше, то его польют вишнёвым сиропом. У метро продают шоколадные батончики за целых 28 копеек. Если повезёт, мороженое под шоколадом земляничное. И ясно, что осталось потерпеть ещё каких-нибудь десять лет, и можно будет каждый день есть его вместо супа и второго!

В городе, в котором я больше не живу, в зимнем овощном магазине на каменном полу натекают лужи, и пол присыпают опилками, и продают из бочек капусту «провансаль» с виноградинами, и мягкие мятые пахнущие плесенью солёные огурцы.

В магазине «диета», открытом до одиннадцати, в который заходят после филармонии, продают селёдочное масло и шоколадное тоже. И однажды на наших глазах отказались отрезать 100 грамм сыра от небольшого оставшегося куска незадачливому иностранцу, но отрезали нам, потому что мой приятель гордо сказал: я свободный человек свободной страны и имею право на сто грамм сыру!

В городе, в котором я больше не живу, почти год я каждый день на Театральной площади выпивала чашку кофейного цвета бурды из железного бачка и съедала зефирину в шоколаде после того, как два часа мыла полы и вытряхивала железные урны в оперобалетном театре.

В городе, в котором я больше не живу, в магазине на Малом проспекте папа однажды купил людоедские консервы: кит с горохом.

В городе, в котором я больше не живу, стоит Ленин на броневике возле Финляндского вокзала. А под стеклянным колпаком паровоз, на котором Ленин приехал делать революцию.

В электричках зимой талое месиво на полу и пахнет лыжной мазью.

И среди многих лениных один – на Московском проспекте, с протянутой рукой напротив гастронома, и есть ракурс, который не сразу найдёшь, но коли найдёшь, – под каменным пальто угадаешь бугор вздыбленного ленинского хуя.

В городе, в котором я больше не живу, в Эрмитаже огромный бородатый Зевс на троне упирает скипетр в пол, под деревянной лестницей хороводит танец Матисса, с итальянской картины смотрит из-под арки на тебя молодой человек в бархатном берете – папа уверял, что это Меркуцио собственной персоной. А на третьем этаже бархатный диванчик перед мостиком через пруд – на стене, а за окном внизу огромная площадь с аркой Главного Штаба.

В городе, в котором я больше не живу, чёрная рука идёт по лестнице, вот она уже на четвёртом этаже, а я на пятом, – и нет дома родителей!

А если зимой в эпидемию гриппа садишься на подоконник и открываешь незаклеенное окно во двор-колодец, когда никто не видит, то заболеть всё равно не удаётся.

Трамваи в городе, в котором я больше не живу, днём собираются на кольце в стаи, а ночуют в трампарке Блохина или, может быть, Леонова. А карточка, чтоб месяц ездить хоть по рельсам, хоть по асфальту, стоит 6 рублей, и если порастратился к концу месяца, их приходится одалживать.

В городе, в котором я больше не живу, пышки кольцом с дыркой посредине и присыпаны пудрой, а пончики без дырки и с повидлом.

В городе, в котором я больше не живу, спиной к реке мореплаватель стоит, как философ, а за рекой, где портовые краны, написано огромными буквами на стенке, уходящей в воду – "ТИХИЙ ХОД" – не разгоняйтесь, значит, корабли.

В июне в городе, в котором я больше не живу, цветёт сирень, сирееееень, сирееееееень...
mbla: (Default)
Мама часто плакала в филармонии, а на Шестой Чайковского всегда.

Пару дней назад я подумала, что я её от начала до конца очень давно не слышала. Куски-то часто по классической станции передают…

Сначала нашёлся ютюб с Гергиевым. И с оркестром Мариинки. И, при том, что обычно Гергиев мне нравится, тут было что-то совсем не то, какой-то пустой, не заполняющий пространство звук, и одинокий духовой голос не был отделен, не притягивал, не вовлекал в разговор.

У мамы был дирижёр безоговорочно любимый – Мравинский.

Я предложила Бегемоту поискать Шестую у него. Сразу нашёлся ютюб. Только, конечно, без столь любимых мной видео, позволяющих смотреть на руки. Тогда ведь если снимали, так на киноплёнку, только общий вид. На найденном – просто оказалась картинка – неподвижное небо с облаками.

Мравинский с первым составом ленинградской филармонии. Мы правильно не стали дослушивать Гергиева. У Мравинского было то попадание, когда с музыкой возникает личный разговор, связь. Недаром мама плакала.

Я вспомнила, что первую скрипку в первом составе звали Либерманом, был он седой в очках. Кажется, уехал ещё до нас.
Гардеробщицы в Большом зале никогда не давали номерков – эдакий знак причастности, всех-то они знали.

И туфли надо было брать в мешочке – хоть мы и бывали в Большом зале очень часто, иногда раз в неделю получалось – праздник был. Мама злилась, что папа не хотел выходить из дому сильно заранее, говорила, что пусть он догоняет, она не любит бежать, пойдёт сама на автобус.

А эрделиха Власта знала, что когда прилично одеваются, дык не в лес гулять, а в филармонию, и ей с этого никакого проку.
 
mbla: (Default)
Вчера, пока я занималась обычным воскресным в осенний урожайный сезон – огорчаясь собственной жадности, пыталась расправиться с грибами из лесу, с помидорами, яблоками, огурцами с фермы – как–то всех их вместить в берега – засолить, запихнуть в банки и ящики, – по France culture в серии «города мира» шла передача про Петербург – подробная, она была очень хорошо сделана. Правильно вплетены были куски текстов – я даже с удовольствием послушала по–французски про то, как майор Ковалёв не обнаружил на месте своего носа. И про Невский проспект.

А ещё разговоры с людьми разной степени известности меня, в основном, порадовали. Мне было приятно услышать Пиотровского, и я очень обрадовалась Толе Белкину – привет такой из семидесятых. Мне кажется, что я хорошо помню его квартиру, небось, коммуналка тогда была... Вроде бы шли темноватым коридором в загромождённую мебелью, как любое питерское жильё, комнату, а там холсты к стенам прислонены. Мне Белкин казался одним из лучших тогдашних художников, наряду с Оскаром Рабиным. Его картины семидесятых я хорошо помню. А новых не видела... Говорил он вчера достойно – об огромной роли Эрмитажа, особенно в такие тяжёлые времена, как сейчас.

А потом слушателям с большой помпой, упомянув все свои регалии (председатель того–сего, а чего – я не запомнила), представился некий чтец по фамилии Томашевский.

Говорил он напыщенно, а читал, на мой взгляд, ужасно, но мне по почти всегда кажется, что читают ужасно.

Торжественным толстым голосом он произнёс: «только детские книги читать, только детские мысли лелеять»

Я вздрогнула – никогда я не слышала ни о каких разночтениях – ведь это «Камень», а не стихи, восстановленные по памяти Надеждой Яковлевной и Ахматовой. Кинулась к четырёхтомнику Струве – там единственная версия – «только детские думы», и ничего нет в примечаниях, кроме того, что стих был перепечатан в Tristia.

Отправилась бродить по сети и обнаружила, что в половине мест «только детские мысли».

Всё же хочется понять – это от безграмотности замена непривычного слова повседневным, или был у Мандельштама вариант с «мыслями»?
mbla: (Default)
«Влияние Элиота на Шекспира».

«И географии примесь к времени есть судьба».

В подростковой ленинградской тоске можно было выйти на набережную, и кричал чёрный буксир «посредине реки, исступлённо борясь с темнотою». И рукой провести по шершавому граниту.

В лениградском щенячестве можно было карабкаться на пьедестал Ростралки.

Родились и выросли – «в балтийских болотах».

Ленинград у меня остался – в тогда – не Петербург литературный – Ленинград с чавканьем в башмках, когда тонешь в осенних лужах, с грязным еле-зелёным весенним салатом в овощном на углу, с пахнущей огурцами корюшкой, сиренью на Марсовом поле, ёлкой у Гостиного, загончиками, где томились пленные арбузы, тополиными ветками, пускавшими белые корни в стеклянной банке на окне, с охапками вянущей черёмухи...

Потом была Америка – от неё осталась Флорида с джунглевой стеной, подступающей к дороге, аллигаторами, поднимающими морды вверх на полянке у пруда в кампусе, с маслятами в декабре и рыжиками в феврале, с негритянскими коптильнями на болотах возле Мексиканского залива, с ослепительной золотистой рыбой amber jack в рыбном магазине, с коралловыми рифами, до которых эйлатским, как до Луны, с висящей в глубине подо мной возле катера, который нас туда привёз, огромной барракудой.

Остальные места моего в Америке обитания молчат, покрывшись пылью.

Париж угнездился во мне исподволь. Нет, он мне сразу страшно понравился, но Рим – коты в Колизее, маки на Форуме…

Я люблю Рим всё так же, не меньше, но за это время Париж в меня проник. Это как со счастливым браком...

...
Проснулась – и лес за окном, за крышами, – совсем зелёный. Только бессмысленной дурой торчит из зелени Монпарнасская башня.

Расцвёл куст белой сирени. Пышнотелые махровые розовые сакуры на всех углах...

Вечером на улицах стада велосипедов, солнце в стаканах на столиках – тонет в красном вине, сияет в белом, зайчики скачут по пивным кружкам.

И лица... Кто-то самозабвенно целуется посреди тротуара, кто-то жуёт багет на бегу, а кто-то книжку на ходу читает, ухитряясь не впилиться в фонарный столб.

Комом в горле – собственная отражённая в чужой жизнь.

Пока был Васька, время вишен – в него обострялось бессмертие и выстреливало из цветенья языком ящерки в лесу Рамбуйе, коснувшимся моего неподвижного протянутого пальца, – оно охватывало прозрачным коконом неуязвимости, качало, качало в тёплых самых главных на свете средиземных волнах...

Я бреду по набережной, как почти каждый день, – поднимаю глаза на Нотр Дам над белой вишенной пеной...
mbla: (Default)
 photo IMG_3382derevo.jpg

* * *
Я громоздил в голове города,
Не перемешав их и не перепутав
Те, что видел несколько суток,
С теми, которые знал всегда...

Жаль одного – рисовать не умею –
Ведь аппарат не живые глаза,
Каждую улицу, площадь, аллею
Лучше уж словом пересказать...

Чтоб прикоснуться к тому, что помимо
Нас, что до нас, да и после нас,
Мы создаём гармонию мифов
О городах, где бывали не раз...

Эти приезды всегда проверка
Не столько того, что изменено,
Сколько проверка себя на верность
Тому, что в память занесено:

Что изменилось и что осталось
От ломаных линий с угла до угла,
Скосилась вывеска – экая малость –
Кривая взгляда иначе легла!

Вроде всё прежнее... Или иное?
Что-то не там, не так, не то,
Перемонтируется былое,
Ну, как знакомый в новом пальто.

Чего ты хочешь, куда тебя тянет?
Так убедись в реальности стен,
И что цвета их чуть глуше в тумане,
Или в придуманности перемен...

Мелочи памяти не помеха,
Но свежему взгляду они – враги.
Тенями домов перекрещены эха,
Дальняя музыка чертит круги...

12 октября 2012

 photo 100_0290vaska.jpg

Read more... )
mbla: (Default)
Ещё чуть-чуть холодов – месяц назад за 3000 км

Из тёплой урчащей машины – глаза



Read more... )
mbla: (Default)
Ещё чуть-чуть холодов – месяц назад за 3000 км

Из тёплой урчащей машины – глаза



Read more... )
mbla: (Default)
Я спросила у [livejournal.com profile] tarzanissimo, сколько километров от Парижа до Питера, и он ответил "три тысячи". А потом добавил: "Подумать только, я бы в те годы мог съездить в Питер на велосипеде, если б не было границ - в Пицунду же ездил..."

В приморском парке

"Вон бежит собака"



Read more... )
mbla: (Default)
Я спросила у [livejournal.com profile] tarzanissimo, сколько километров от Парижа до Питера, и он ответил "три тысячи". А потом добавил: "Подумать только, я бы в те годы мог съездить в Питер на велосипеде, если б не было границ - в Пицунду же ездил..."

В приморском парке

"Вон бежит собака"



Read more... )
mbla: (Default)
В России и в Италии носит серый жилет, во Франции - чёрный фрак.

Варит кашку.

Развязывает любые узлы.

Изредка крадёт кораллы, а иногда и кларнеты.

При этом страшная неудачница - вечно что-нибудь проворонит.

Read more... )
mbla: (Default)
В России и в Италии носит серый жилет, во Франции - чёрный фрак.

Варит кашку.

Развязывает любые узлы.

Изредка крадёт кораллы, а иногда и кларнеты.

При этом страшная неудачница - вечно что-нибудь проворонит.

Read more... )
mbla: (Default)
Холодный закат возле Андреевского рынка



Read more... )
mbla: (Default)
Холодный закат возле Андреевского рынка



Read more... )
mbla: (Default)
Любое перемещение в пространстве в место, где продолжает жить кусок собственной жизни – и оказываешься нос к носу с временем.

Видишь тётенек на улице, кажется, они старше лет на сто, ведь ты сам-то такой же, как те самые сто лет назад, а когда вдруг в какой-нибудь бумажке увидишь чёрным по белому свой возраст, не год рождения, а именно возраст, твёрдо знаешь, что не про тебя. И пытаешься представить себе какую-нибудь тётеньку девочкой, своей возможной одноклассницей, и не можешь.

А как наша личная память входит в общую память человечества? Какими ручейками в реку?
Рассказываем чего-то кому-то, вон даже пишем. Клочки чужих воспоминаний перемешиваются с собственными. И на каком-то уровне память становится общим местом, и так хочется, чтоб не уходило личное.

Странное всё же желание чему-то принадлежать, и так принадлежим, больше, чем надо.

Казалось бы наоборот – личное, только своё – так сильно размывается временем, в воспоминаниях всегда столько совпадений.

И на какой-нибудь твой день с особенным закатом найдётся чужой такой же.

Папины рассказы про то, как до войны бегали за машинами, кричали «мотор», у Грековой старый профессор в личных записях вспоминает, как на аэродроме однажды попал в струю авиационного бензина, и это было то самое – из детства.

Бабушка, выросшая в местечке Колышки под Витебском, рассказывала, как на Пасху их неверующая мама тайно от верующего папы, давала детям хлебушек.

Наша с Машкой любимая бабушка, жившая в квартире на Херсонской улице.

В последний мой вечер в Питере мы поехали по делам, а потом решили немного прокатиться. И отправились искать этот дом на Херсонской, в котором я не была с моих 16-ти лет, а Машка, значит, с 11-ти.

Я помнила, что напротив садик, Машка, что неподалёку рынок.

Конечно, рынок, откуда бы брались иначе корешки – перевязанные ниткой маленькие связки – худенький кусочек сельдерейного корня, кусок морковки, ветка петрушки. Десять копеек пучок. Или пятнадцать.

Бабушка Бабаня варила с ними любимый суп рататуй – картошка, морковка, вот этот вот пучок, и – что ещё? Какие там овощи в Ленинграде зимой. А я мясных супов не любила, вообще мяса не любила, а этот овощной суп – радость.

Только во Франции узнала, что рататуй – смесь тушёных овощей – баклажаны, кабачки, помидоры, лук.

Ездили на трамвае – моё, никому больше не нужное – сижу в трамвае у окна и верчу в руках, обязательно что-нибудь надо было вертеть, да и сейчас подбираю резиночки, карандаши, – пластмассового Буратину в ядовито-зелёном колпаке и красном кафтане – потом он у меня пропал, так его было жалко, а в магазинах продавались другого цвета, в лиловых колпаках.

Мы очень легко нашли нужную дверь – и вправду – садик напротив, наискосок. А дверь – на бабушкиной лестнице Ленин останавливался, и табличка висит.

По дороге думали – вот постучимся в новым русским среди ночи, наверняка сделали шикарное жильё из бабушкиной коммуналки – то-то будет веселье...

Увидели, что открыто, обрадовались, вошли.

И нет там никаких новых русских, наверно. Обшарпанный подъезд перегорожен глухой железной дверью с кодовым замком, на лестницу с широченными подоконниками не пройти.

Надписи на стенах: «И ещё раз бдительность», «Ушла жена? Выгнали с работы? Враг близко. Не спи»

Сели в машину, проехали мимо некрасовского рынка. Потом домой...

Read more... )
mbla: (Default)
Любое перемещение в пространстве в место, где продолжает жить кусок собственной жизни – и оказываешься нос к носу с временем.

Видишь тётенек на улице, кажется, они старше лет на сто, ведь ты сам-то такой же, как те самые сто лет назад, а когда вдруг в какой-нибудь бумажке увидишь чёрным по белому свой возраст, не год рождения, а именно возраст, твёрдо знаешь, что не про тебя. И пытаешься представить себе какую-нибудь тётеньку девочкой, своей возможной одноклассницей, и не можешь.

А как наша личная память входит в общую память человечества? Какими ручейками в реку?
Рассказываем чего-то кому-то, вон даже пишем. Клочки чужих воспоминаний перемешиваются с собственными. И на каком-то уровне память становится общим местом, и так хочется, чтоб не уходило личное.

Странное всё же желание чему-то принадлежать, и так принадлежим, больше, чем надо.

Казалось бы наоборот – личное, только своё – так сильно размывается временем, в воспоминаниях всегда столько совпадений.

И на какой-нибудь твой день с особенным закатом найдётся чужой такой же.

Папины рассказы про то, как до войны бегали за машинами, кричали «мотор», у Грековой старый профессор в личных записях вспоминает, как на аэродроме однажды попал в струю авиационного бензина, и это было то самое – из детства.

Бабушка, выросшая в местечке Колышки под Витебском, рассказывала, как на Пасху их неверующая мама тайно от верующего папы, давала детям хлебушек.

Наша с Машкой любимая бабушка, жившая в квартире на Херсонской улице.

В последний мой вечер в Питере мы поехали по делам, а потом решили немного прокатиться. И отправились искать этот дом на Херсонской, в котором я не была с моих 16-ти лет, а Машка, значит, с 11-ти.

Я помнила, что напротив садик, Машка, что неподалёку рынок.

Конечно, рынок, откуда бы брались иначе корешки – перевязанные ниткой маленькие связки – худенький кусочек сельдерейного корня, кусок морковки, ветка петрушки. Десять копеек пучок. Или пятнадцать.

Бабушка Бабаня варила с ними любимый суп рататуй – картошка, морковка, вот этот вот пучок, и – что ещё? Какие там овощи в Ленинграде зимой. А я мясных супов не любила, вообще мяса не любила, а этот овощной суп – радость.

Только во Франции узнала, что рататуй – смесь тушёных овощей – баклажаны, кабачки, помидоры, лук.

Ездили на трамвае – моё, никому больше не нужное – сижу в трамвае у окна и верчу в руках, обязательно что-нибудь надо было вертеть, да и сейчас подбираю резиночки, карандаши, – пластмассового Буратину в ядовито-зелёном колпаке и красном кафтане – потом он у меня пропал, так его было жалко, а в магазинах продавались другого цвета, в лиловых колпаках.

Мы очень легко нашли нужную дверь – и вправду – садик напротив, наискосок. А дверь – на бабушкиной лестнице Ленин останавливался, и табличка висит.

По дороге думали – вот постучимся в новым русским среди ночи, наверняка сделали шикарное жильё из бабушкиной коммуналки – то-то будет веселье...

Увидели, что открыто, обрадовались, вошли.

И нет там никаких новых русских, наверно. Обшарпанный подъезд перегорожен глухой железной дверью с кодовым замком, на лестницу с широченными подоконниками не пройти.

Надписи на стенах: «И ещё раз бдительность», «Ушла жена? Выгнали с работы? Враг близко. Не спи»

Сели в машину, проехали мимо некрасовского рынка. Потом домой...

Read more... )
mbla: (Default)
Рейс мой был в 7:45 утра. Встать нужно было в то самое время, когда встречаются жаворонки с совами – в 5 утра.

Приехали в аэропорт вовремя, я даже без особой нервотрёпки прошла контроль безопасности – снимите куртку, башмаки, отвинтите голову, можете привинтить обратно, проходите.

Погрузилась в самолёт в Милан, спокойно подумала, что на пересадку в Питер у меня уйма времени, успею кофе в Италии выпить; с удовольствием – что пролетим над Альпами, и я их поснимаю через грязное стекло; уткнулась в книгу.

В тот момент, когда пора было самолёту взлететь, раздался приятный голос пилота: «мы готовы, а вот в Милане утренняя дымка, небольшая, обычная. Нас попросили вылететь через 10 минут, дымка вот-вот поднимется, но лёгкая задержка получилась.»

Никакого беспокойства я не почувствовала – вполне успевала.

Через 10 минут самолёт спокойно отъехал на посадочную полосу и там остановился.

По радио раздался недовольный голос пилота: «не понимаю, что происходит, со мной такое впервые за всю мою двадцатилетнюю карьеру – подтверждения на вылет не поступило, сейчас их запрошу ещё раз».

Через пять минут: «Дымка вместо того, чтоб подняться, опустилась. В Милане густой туман. Нас просят подождать час».

Тут сразу несколько человек кинулись к стюардессам – люди, летящие из Милана в Банкгок, в Софию, в Дели... Нас 60 человек пересадочных. Практически всё население самолёта. И в самом деле, зачем лететь в Милан в 7 утра в воскресенье? Можно, наверно, и попозже.

Read more... )
mbla: (Default)
Рейс мой был в 7:45 утра. Встать нужно было в то самое время, когда встречаются жаворонки с совами – в 5 утра.

Приехали в аэропорт вовремя, я даже без особой нервотрёпки прошла контроль безопасности – снимите куртку, башмаки, отвинтите голову, можете привинтить обратно, проходите.

Погрузилась в самолёт в Милан, спокойно подумала, что на пересадку в Питер у меня уйма времени, успею кофе в Италии выпить; с удовольствием – что пролетим над Альпами, и я их поснимаю через грязное стекло; уткнулась в книгу.

В тот момент, когда пора было самолёту взлететь, раздался приятный голос пилота: «мы готовы, а вот в Милане утренняя дымка, небольшая, обычная. Нас попросили вылететь через 10 минут, дымка вот-вот поднимется, но лёгкая задержка получилась.»

Никакого беспокойства я не почувствовала – вполне успевала.

Через 10 минут самолёт спокойно отъехал на посадочную полосу и там остановился.

По радио раздался недовольный голос пилота: «не понимаю, что происходит, со мной такое впервые за всю мою двадцатилетнюю карьеру – подтверждения на вылет не поступило, сейчас их запрошу ещё раз».

Через пять минут: «Дымка вместо того, чтоб подняться, опустилась. В Милане густой туман. Нас просят подождать час».

Тут сразу несколько человек кинулись к стюардессам – люди, летящие из Милана в Банкгок, в Софию, в Дели... Нас 60 человек пересадочных. Практически всё население самолёта. И в самом деле, зачем лететь в Милан в 7 утра в воскресенье? Можно, наверно, и попозже.

Read more... )
mbla: (Default)
Питер 1








Зимой где-то там, в самой глубине одёжек, бесконечных, тяжеленных, шапок, капюшонов, сапог, длинных пальто (в куртке мёрзнут колени) прячется живая душа. Укутывает нос и не вылезает.

А ноги всё вспоминают - пальцы в сапогах цепляются за ледяные корки на тротуаре, скрип-скрип-скрип - липовая нога.

В изобильных всегда открытых магазинах - будто люди всё ещё вознаграждают себя за 70 тощих лет - чавкающая кашица под ногами, от которой не деться никуда.

Только винные отделы тоскливые - ни грузинских, ни молдавских, пара видов чилийских-аргентинских, зато водка - самая разная, хоть на липках, хоть на берёзовых бруньках.

И сколько же всяких магазинов да аптек - узнаю французские наименования, даже наш магазин intersport тут как тут - вот когда Луну, на которой не растёт ни одной былинки, наконец колонизируют, там наверняка будет ещё больше круглосуточных магазинов - и первыми полетят туда бизнесмены строить рыночные отношения.

На улицах плакаты - Единой России и Справедливой России - упитанные хари - на Единой России написано "Мы не обещаем, мы работаем", на Справедливой "Справедливость каждому". На некоторых плакатах вместо харь лицо - это фигурист, представляющий не помню, какую из двух Россий, вторую представляет футболист.

На афишах какой-то жуткий тип в майке с голыми толстыми плечами и огромным крестом на груди - поёт русский шансон.

В магазинах радио - громкое немелодичное бумканье про любовь-морковь.

Топчутся на Невском замёрзшие совсем люди, на спине у них плакаты с телефонами - позвони и получи хоть курсовую, хоть диссертацию - быстро и на отлично.

А на Среднем стоит человек с надписью "лучший мёд" на спине - медовый магазин за углом. И рядом какие-то девчонки при исполнении надевают точно такие же грязно-белые простыни, на которых написано "Единая Россия", одной из них всё кажется, что она надела криво, она всё поправляет и просит подружку поглядеть.

Дорогие заляпанные грязью машины. Дорогие шубы.

Реклама ювелирных магазинов - то ли "любишь, купи", то ли "любишь, докажи".

Сеть суши-баров "Япошка", но почему-то не видела еврейского ресторана "жидовочка".

И ночью - когда почти нет машин, нежно освещённые улицы. Ледяная Нева, печальный Крузенштерн, подъёмные краны, заваленные снегом ступеньки биржи, сияющий Эрмитаж.

Толпа единым телом протискивается в узкие двери на Василеостровской. Лица, лишённые выражения, в вагоне.

Белый сверкающий снег в Приморском парке, яркие лиловые тени, ледяные прозрачные берёзы.

И иногда на улице, в магазине - лица, совсем свои, родные, понятные, и куда-то укалывает какое-нибудь выражение, поворот головы, взгляд, и затапливает. И всегда это так, в каждый приезд - дотрагиваешься - ау - есть ещё - не делось.

А при подлёте к Парижу, когда впервые за две недели трава, зелёные квадраты на земле, проползает в голове - наверно, я, помимо всего прочего, климатическая эмигрантка...

Read more... )
mbla: (Default)
Питер 1








Зимой где-то там, в самой глубине одёжек, бесконечных, тяжеленных, шапок, капюшонов, сапог, длинных пальто (в куртке мёрзнут колени) прячется живая душа. Укутывает нос и не вылезает.

А ноги всё вспоминают - пальцы в сапогах цепляются за ледяные корки на тротуаре, скрип-скрип-скрип - липовая нога.

В изобильных всегда открытых магазинах - будто люди всё ещё вознаграждают себя за 70 тощих лет - чавкающая кашица под ногами, от которой не деться никуда.

Только винные отделы тоскливые - ни грузинских, ни молдавских, пара видов чилийских-аргентинских, зато водка - самая разная, хоть на липках, хоть на берёзовых бруньках.

И сколько же всяких магазинов да аптек - узнаю французские наименования, даже наш магазин intersport тут как тут - вот когда Луну, на которой не растёт ни одной былинки, наконец колонизируют, там наверняка будет ещё больше круглосуточных магазинов - и первыми полетят туда бизнесмены строить рыночные отношения.

На улицах плакаты - Единой России и Справедливой России - упитанные хари - на Единой России написано "Мы не обещаем, мы работаем", на Справедливой "Справедливость каждому". На некоторых плакатах вместо харь лицо - это фигурист, представляющий не помню, какую из двух Россий, вторую представляет футболист.

На афишах какой-то жуткий тип в майке с голыми толстыми плечами и огромным крестом на груди - поёт русский шансон.

В магазинах радио - громкое немелодичное бумканье про любовь-морковь.

Топчутся на Невском замёрзшие совсем люди, на спине у них плакаты с телефонами - позвони и получи хоть курсовую, хоть диссертацию - быстро и на отлично.

А на Среднем стоит человек с надписью "лучший мёд" на спине - медовый магазин за углом. И рядом какие-то девчонки при исполнении надевают точно такие же грязно-белые простыни, на которых написано "Единая Россия", одной из них всё кажется, что она надела криво, она всё поправляет и просит подружку поглядеть.

Дорогие заляпанные грязью машины. Дорогие шубы.

Реклама ювелирных магазинов - то ли "любишь, купи", то ли "любишь, докажи".

Сеть суши-баров "Япошка", но почему-то не видела еврейского ресторана "жидовочка".

И ночью - когда почти нет машин, нежно освещённые улицы. Ледяная Нева, печальный Крузенштерн, подъёмные краны, заваленные снегом ступеньки биржи, сияющий Эрмитаж.

Толпа единым телом протискивается в узкие двери на Василеостровской. Лица, лишённые выражения, в вагоне.

Белый сверкающий снег в Приморском парке, яркие лиловые тени, ледяные прозрачные берёзы.

И иногда на улице, в магазине - лица, совсем свои, родные, понятные, и куда-то укалывает какое-нибудь выражение, поворот головы, взгляд, и затапливает. И всегда это так, в каждый приезд - дотрагиваешься - ау - есть ещё - не делось.

А при подлёте к Парижу, когда впервые за две недели трава, зелёные квадраты на земле, проползает в голове - наверно, я, помимо всего прочего, климатическая эмигрантка...

Read more... )

June 2017

S M T W T F S
    123
456 7 8 910
1112 1314 15 1617
181920 21 22 2324
252627282930 

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jun. 27th, 2017 07:07 pm
Powered by Dreamwidth Studios