mbla: (Default)
Вчера, проглядывая в вечерней усталости френдленту, я отступила от моего обычая по ссылкам не ходить. Сдуру. И ещё с большего дуру заглянула в нелюбимый ФБ.

В результате я узнала, что понаехавшие в Америку русскоязычные люди вкупе с отдельными израильтянами и с некоторыми москвичами, без чьих советов, ясное дело, не выживут Соединённые Штаты, – имеют что сказать о нелегальных эмигрантах.

Меня заинтересовало, а вот люди эти, пышущие праведным гневом, таким сильным, что создаётся впечатление, что у них из глотки нелегалы вырывают последнюю еду, они когда-нибудь Ремарка читали?

Я всегда вспоминаю «Возлюби ближнего своего» – как немецкие нелегалы перед войной бегали как зайцы через границы европейских стран, жили в жутких ночлежках, откуда сбегали через задние двери, если вдруг появлялись полицейские.

Как они стояли в бесконечных очередях, как их унижали чиновники, как они отчаянно завидовали русским с нансеновскими паспортами...

Колька мне напомнил, что ещё и «Триумфальная арка» есть, он как раз её стал перечитывать, почитав нынешние так называемые дискуссии...

***
Сегодня во дворе в кампусе я встретилась с Клодом, с моим учителем французского.

Мы мало общаемся, ну, просто всё время не хватает времени, и когда кажется, что прошло три месяца, вдруг оказывается, что год улетел в окно. Но очень друг другу радуемся. Обнялись, носами потёрлись и минут пять поговорили – как всегда, – оба на лету, на бегу.

И сказал он мне: «теперь ещё реже будем встречаться – я в мае отправлюсь на пенсию, всем говорю, что еду на рыбную ловлю на неизвестный срок.»

Клоду около семидесяти.

- Ну, а делать-то ты что собираешься?

- Ну как что – во-первых буду читать-читать-читать, а то я мало читал всё последнее время, во-вторых посещу всех своих друзей, до которых никак не мог добраться.

-Ну и в 18-ом в Красном кресте буду волонтёрствовать – обучать французскому (FLE – français langue étrangère).

Клод живёт в 18-ом, у подножья Монмартра.

- Им нужен преподаватель на много часов в неделю. Я думал, что буду работать с африканцами, с магребинцами, но оказалось, что вовсе нет. Украинок и болгарок буду учить.

- Красный крест их учит языку и вообще помогает, пытается как-то их трудоустраивать уборщицами, няньками… Как-то их приспособить к жизни, чтоб в проститутки не пошли.

- А как они приехали? По туристским визам? Они легалы, или нелегалы? – спрашиваю из общего любопытства.

- Понятия не имею, какая разница.

- Да никакой – говорю – и Красному кресту тоже никакой, это уж точно.

- Ну ясное дело

Взмахнули шарфами и разбежались.

***
В середине девяностых Васька в находящемся в нашем дворе клубе, где множество разных кружков, вёл кружок кукольного театра. Кукол сам сделал с помощью детей. Поставили они «Красную шапочку».

Среди участников были дети нелегалов, которые жили над супермаркетом в нашем торговом центре, – там, как оказалось, этаж, где длиннющий коридор, и из него входы в комнаты, которые когда-то были комнатами для прислуги.

Самый лучший Васькин актёр был развесёлый африканский мальчишка, игравший волка, – он так радостно рычал!
mbla: (Default)
Я очень не люблю конфликтов, – на физиологическом уровне. Мне в огромном числе ситуаций легче уступить, извернуться как-то, согласиться, чтоб только не поссориться, чтоб был мир : «Боря, папа повесился, чтоб в доме было тихо».

И при этом с тем, что я сейчас сказала, не согласится никто из тех, кто меня знает лично. Потому как, на самом деле, всегда оказывается, что уступать всерьёз я тоже не умею – и тоже на физиологическом уровне.


Не знаю даже, почему меня вдруг стало мучить то, что я всячески избегаю высказываться в жж по вопросам, где моя точка зрения отличается от точки зрения «передовой общественности».

Вот к примеру, совершенно по касательной, к слову пришлось: Довлатов представляется мне посредственным писателем. Или скажем, мне близка позиция Солженицына в его ранних книгах – в «Иване Денисовиче», в первой редакции « Круга», и только в первой редакции, и меня чрезвычайно отталкивает Шаламов…

Причём спорить мне часто совсем не хочется, а высказываться – иногда распирает – наверно, потому, что письменно я формулирую лучше, чем устно, и только письменный текст кажется мне, ну, существующим что ли.

И потом когда-то, когда я жж заводила, я считала, что завожу дневник, – и почему ж в собственном дневнике я всё время оглядываюсь…


Ведь имею же право в личном пространстве говорить, что хочу, и комменты снимать тоже имею право, когда не хочу спорить…
mbla: (Default)
Тема недели в «fabrique de l’histoire» – «музыка и война».

Я было решила, что будут нам марши играть (кто ж их не любит!), и хотелось, конечно же, ими насладиться. Но увы, в понедельник, когда речь шла о музыке во время второй мировой, у меня было рабочее собрание довольно-таки рано утром (в моём понимании рано – в половине десятого), так что послушать радио мне не удалось.

А вчера говорили о первой мировой, – и оказалось, что отнюдь не о маршах.

Об отношении композиторов того времени к войне...

Каждый раз я изумляюсь и преисполняюсь историческим оптимизмом, когда сталкиваюсь с очередным свидетельством того, какой путь не такая уж малая часть человечества прошла за двадцатый век.

Первая мировая война – бессмысленная гибель, бессмысленные убийства...

А оказывается, Дебюсси (правда, смертельно больной) и Сен-Санс (правда, старый) высказывались, причём письменно, так, как сейчас на Западе представители даже самых мерзких крайне правых, пожалуй, не посмеют высказаться. Каждое второе слово в их письмах и публичных выступлениях – «патриотизм». Призывали не исполнять немецкую и австрийскую музыку... К счастью, реальной власти у них не было, и музыка исполнялась – всё ж в демократической стране, даже в патриотическом бреду, какие-то границы есть.

Лига французской музыки была основана.

Равель отказался в неё вступить, но очень мягко – начинает письмо отказа с того, что он прежде всего патриот, но всё же он считает, что замечательные австрийские и немецкие композиторы – часть мировой культуры. И Равель идёт добровольцем на войну, но по причине плохого здоровья его берут только водителем санитарной машины.

Невообразимо. Война, в которой нет правых, – и патриотический угар на абсолютно пустом месте.

Жана Жореса убили за его антивоенную пропаганду, и именем этого тогдашнего социалиста теперь во Франции клянутся и левые, и правые.

***
Сегодяшняя передача была посвящена антивоенным песням – французским, в основном, времён первой мировой и американским времён вьетнамской. Впечатление, в 15-ом году антивоенные песни писались почти исключительно коммунистами и социалистами. И в части песен, конечно же, враги всё-таки обозначены – само собой, это капиталисты...

Как же всё это недавно – патриотизм, гомофобия, погубившая Тюринга, отдельные сортиры для негров в Америке... Как тут не стать историческим оптимистом!

И конечно же, по уровню социальной защиты и социальных возможностей строй, при котором вообще-то живёт весь Запад, превосходит самые смелые надежды социалистов начала двадцатого века...
mbla: (Default)
Носорог пару дней назад написал, что впервые прочёл у Даниэля "Говорит Москва", и что Даниэль в этой книжке – оптимист.

Я сначала подумала, что я книжку основательно позабыла, – в конце концов, читала я «Говорит Москва» в 79-ом, сразу после отъезда из Союза.

Оказывается, нет, ничего я не забыла, только книга читается нынче иначе. Лоджевское «влияние Элиота на Шекспира»...

Ну, да, были тогда праздники – первое мая, седьмое ноября. Народ кое-где заставляли ходить на демонстрации. Люди участвовали в этих телодвижениях с разным соотношением равнодушия и отвращения, вяло волокли портреты, если приходилось, или просто плелись в шеренгах. Никому это было не нужно, как и речи Брежнева, как последние известия, где сообщали об очередных трудовых успехах очередных колхозов или заводов. Это было нудно и беспросветно, как бесконечный осенний дождь. Когда по радио бубнили последние известия, уши у людей схлопывались, чтоб вяло расхлопнуться при звуках какого–нибудь дурацкого шлягера.

А интеллигенция, несомненно воспринимавшая себя, как некую важную жизнеобразующую общность, разговаривала на кухнях, читала и распространяла самиздат и тамиздат, и держала глухую оборону.

И Даниэлевский день открытых убийств легко вписывался в это общество, отчего книга казалась очень страшной. Ну, сообщили о новом празднике – дне открытых убийств – в последних известиях среди других жвачных бессмысленных слов... Сначала все возмущаются, потом привыкают, и кому-то даже оказывается на руку – и кто–то предлагает любовнику воспользоваться случаем и убить мужа. И первоначальное возмущение становится привычным – ну, ещё один советский праздник, после которого по радио сообщают о выполнении и перевыполнении, и вон Эстония недовыполнила.

В тогдашнем чтении именно обыденность вызывала ужас.

Так читалась «Говорит Москва» во времена, когда в голову не могло придти, что телевизор может успешно работать вышкой из «Обитаемого острова», что кто-то попрётся выполнять и перевыполнять добровольно, а не пинком под жопу…

Если в самом деле, эта книжка может нынче представляться оптимистической, значит, времена изменились куда сильней, чем мне казалось...
mbla: (Default)
Отчитываюсь по следам комментариев.

По совету [livejournal.com profile] yucca, [livejournal.com profile] patricus и [livejournal.com profile] anna_i я прочитала первую часть под названием «Курильщик», почти дочитала вторую под названием «Шакалиный восьмидневник», и на этом я бросаю.
Мне очень не нравится. Мне скучно, я не понимаю, зачем плетутся все эти бесконечные фэнтазийные кружева. У меня от этой книги ощущение фальши.

Очень многословное рукоделие.

 Ощущение абсолютной немотивированности, включая немотивированность разделения на части и немотивированность названией этих частей. Немотивированность поступков и эмоций.

Узоры не складываются в смысл. Может быть, надо прочесть третью часть, чтоб эти картинки сложились, но мне страшно не нравится язык, длинноты, украшательства, – и при том, что я редко что-то бросаю на середине, тут я уже давно давлюсь. Мне кажется всё ж, что почти две части из трёх – достаточно, чтоб составить представление. Я этого читать не могу.
mbla: (Default)
Сегодня утром слушала по радио дико мне симпатичного Даниэля Кон-Бендита – даже когда он несёт околесицу, – это такая родная своя околесица, – а впрочем, мне кажется, он её давно не несёт. Правда, он был связан с малосимпатичными и малоумными немецкими зелёными, но как-то я ни разу от него не слышала в их стиле глупостей.

Из самых, по-моему, симпатичных и сохранившихся людей 68-го года.

А сегодня во время утренней встречи на France cul он говорил, мне кажется, просто разумные вещи – и про Европу, которой ни в коем случае нельзя распасться, и про пропорциональное представительство в парламенте, и про необходимость компромиссов в политике, и про то, что эгоизм «мы шторки повесим, чтоб нашему раю ни краю, ни сносу» – ни до чего хорошего не доводит.

А ещё он сказал то, что мне давно кажется, – а какого чёрта Франция по просьбе Англии сторожит всех этих ребят в Кале, которые стремятся в Англию, – может быть, умней было бы их туда на кораблях в нормальных условиях отвезти, и пусть Англия разбирается – кого-то принимает, кого-то нет. Короче, лагерь людей, которые стремятся получить право жительства в Англии, должен, вроде, и находиться в Англии.

А в конце передачи у него спросили, считает ли он, что сейчас быть молодым куда грустней, чем в его время.

«Да – сказал он – у нас были кретинские идеи про щастье для всех, можно было весело faire les conneries, не было безработицы и не было спида»

- Но был же сифилис – возразил ведущий – лет на десять младше Кон-Бендита

- Ну, сифилис, это совсем не то же самое, что спид.
mbla: (Default)
В 70-ые годы прошлого века в советской жизни было известно, что муж – глава семьи, он думает о важных вопросах, – например о том, кто будет президентом США! А подчинённая жена занимается всякой хреновиной – ну, типа решает, покупать ли кооперативную квартиру, и где достать денег до получки.

Слушая утром последние известия, без всякой с ними связи, я подумала – есть в этом глубинная правда. В мире, в котором тётеньки получили права и возможности, они ринулись в организацию – в политику, в управление. Их в этих областях деятельности чрезвычайно много, с каждым годом всё больше, и никого не удивит, если ещё через сколько-то лет, половина стран будет управляться тётеньками на самых высших постах.

В куче мне знакомых семейств организацией – хоть каникул, хоть повседневности – ведают тётеньки, и дяденьки с удовольствием эту роль им уступают. А ведь собственно, политики – это такие домоуправы в большом масштабе.
В медицине и в биологии тётенек очень много и становится всё больше, а вот в точных науках процент тётенек, кажется, не особенно увеличивается.

Мы тут недавно вчетвером с Колькой, Юлькой и Бегемотом за ужином занимались маразмом – составляли в голове список существенных русских поэтов двадцатого века, а потом и на планшет я записывать имена стала. Собственно, стали мы этот список составлять в споре о Высоцком, которого Бегемот считает крупным поэтом, а остальные трое относятся сильно прохладней – так что мы называли поэтов, которых заведомо считали крупней Высоцкого. И я обратила внимание, что кроме двух великих, ни у кого из нас тётенек в списке не оказалось.

Малое присутствие тётенек для меня оказалось крайне удивительным открытием – две великих, и никого не нашла для себя во втором ряду. И в прозе самой крупной – тоже почти не нахожу.

А вот директоров компаний, заместителей директоров, руководителей партий – три вагона и две маленькие тележки.
Получается, что организаторские способности, или интересы, по среднему у тётенек очень выраженные, а в точных науках и в литературе лидируют всё ж в среднем дяденьки.

А возвращаясь к началу, – я-то ведь согласна с той тётенькой, которая говорила, что муж занят важным, а она хренью...
mbla: (Default)
Плавать в закрытом бассейне очень скучно, толком думать не получается, отвлекаешься на счёт кругов. Наверно, надо задачки в уме решать – Патрик мне сказал, что в ожидании транспорта всегда что-нибудь интересное считает.

Сегодня, стоя после бассейна под душем, подумала я про разное гендерное (не иначе, как чтение френдленты навеяло).
Собака Катя, встречаясь с собачьей дамой, или собачьей девицей схожих с собой габаритов, требовала от неё знаков почтения и подчинения: «Встань передо мной, как лист перед травой, подставь на обнюх правое ухо, теперь левое. Вольно!»

Если же дама, или девица по наивности, растерянности, или чувству собственного достоинства спину не гнула, то Катя тяжёлой ньюфской лапой валила её на землю и щёлкала зубами у самого бедного носа. К счастью никого никогда не кусала.

А всё почему? А патаму шта Катя была доминантная сука!

Меж тем при встрече с собачьим мужиком Катя либо равнодушно обнюхивалась с ним – видали и получше – либо, если скажем, шёл навстречу большой красавец ротвейлер (почему-то к ним у неё была слабость), виляла жопой, вздыхала, пускала в ход все свои девичьи чары. Однажды еле знакомый ротвейлер шёл по дорожке на поводке, и когда Катя к нему подбежала, он толкнул её толстой лапой. Катя аж перекувырнулась и тут же поскакала обратно к нему – «вали меня, вали».

Но однажды Катя повстречалась в лесу с питбулихой – доминантной сукой. Когда я и питбулий человек ухватили каждый свою, две доминантные суки стояли нос к носу и щёлкали зубами в трёх сантиметрах от носа противницы.

...
Я вообще-то тоже доминантная сука. Если к примеру на работе моя сфера ответственности пересекается со сферой ответственности другой доминантной суки, и есть спорная территория, я буду изо всех сил её метить – мою косточку не трожь – ррры. Мужику в подобной ситуации я вполне могу уступить, если он мне симпатичен. Недоминантная сука уступит сама.

Когда-то после моего третьего курса мы вшестером с тремя палатками отправились в горы – три девочки, три мальчика (а пара только одна). Я до сих пор считаю, что благодаря высказанному мной и принятому всеми предложению – селиться так, что в палатке девочка с мальчиком, а не в одной две девочки, в другой два мальчика, в третьей пара, – мы жили мирно и складно.

Я собственно к тому, что с феминизмом, или без оного, во всех сферах жизни гендерные отношения присутствуют... Можно только стараться их поворачивать во благо, а не во вред.
mbla: (Default)
Мне кажется, что разрешение гомосексуальных браков – это первый шаг к отвоёвыванью свободы в решениях, связанных с имуществом, с детьми, с собственной смертью...

Как ни странно, раньше отчасти эта свобода у человека была – он мог завещать имущество, кому хочет, и детей оставить, умирая, кому считает нужным...

Почему собственно говоря два человека, которые обобществляют имущество, чтоб общество уважало их желание, должны объявлять, что находятся друг с другом в сексуальных отношениях?

У бабушки нашей были в Москве подруги – Таня и Тамара. Жили вместе. Вместе занимались внуком одной из них. Были они лесбиянки, не были? А какая разница?

В современном обществе, чтоб уважали твои права на общее имущество, или на общих детей, надо заявить себя сексуальной парой. А вот скажем братья–сёстры и этого выхода не имеют – так что и вывезти брата–сестру в другую страну невозможно, и имущество обобществить, и детей воспитывать.

Или другая жизненная ситуация – умирает человек, и есть друг–подруга–семья друга–подруги, которые хотят взять ребёнка. И как же это бесконечно сложно, если вообще возможно...

...

В своей заботе о том, как бы кто не обидел слабого по разумению общества человека, современная система приводит к тому, что люди имеют гораздо меньше возможностей распорядиться своей жизнью и имуществом по собственному разумению, общество опекает их, как трёхлетних детей.

Старый Форсайт решает, что хочет завещать часть своих денег Ирен, и оставляет их ей, никого не спрашивая. Сейчас такое невозможно.

Я знала человека, для которого очень был важен дом, который он в молодости купил на краю деревни в Тичино – в этот дом он ездил всю жизнь, когда только по работе получалось, на выходные приезжал из Базеля, обустроил его по собственному вкусу, – и дом был для него одушевлён, нёс на себе отпечаток его личности. Похоронили его там на деревенском кладбище...

А теперь – может, он уже разрушился тот дом, опечатанный в ожидании суда... Мой знакомый завещал его сыну от первого брака, но вторая жена, с которой он к тому времени не жил больше десяти лет, с этим не согласилась...

А к его подруге, с которой он прожил последние годы, пришёл судебный исполнитель – их общее имущество описывать...

...

Мне кажется, не за горами законы, который позволят людям создавать союзы, никак не связанные с их сексуальными отношениями, и одновременно законы, которые обеспечат людям гораздо большую свободу в принятии решений.
mbla: (Default)
Захотелось откомментировать собственный предыдущий пост – в ответ на замечания людей, которым подборка фотографий, на которую я дала ссылку, активно не понравилась.

Сразу скажу – из этих фоток многие, и на мой взгляд, не имеют никакой ценности – попадание их в подборку диктуется в действительности их пропагандистской простотой и китчевостью.

Но некоторые, мне кажется, дают понимание того, почему имеет смысл фотографировать – не только кистью и словом, хотя словом, с моей точки зрения, можно просто всё. Ну, как рояль может всё, а скрипка отнюдь нет, но из этого не следует бессмысленность скрипки. Так и слово может всё, но из этого не следует меньшая важность других способов взаимоотношений с миром.

Говорить о тех фотках, которые мне кажутся пустыми, смысла не вижу, дальше только о тех, которые мне показались значительными. Пожалуй, я их и перечислить по памяти могу:

1. Человек умер на вокзале
2. Пожарный поит коалу
3. Человек после торнадо нашёл свою собаку
4. Вход немецких войск в Париж
5. Человек листает семейный альбом на развалинах дома после землетрясения.
6. Человек на улице возле автобусного окна, другой человек за окном
7. Луна и Земля
8. Ребёнок, который начал слышать

Сначала я хотела сказать, что от того, верим ли мы, что фотки не постановочные, всё зависит – то есть, если представить, что фотограф схоронился за кустами, как когда диких зверей фотографируют, то ок, а если нет, то возникает ощущение обмана. Потом подумала и решила, что такого рода рассуждение несправедливо – ну, потому что исходя из него, надо отменить театр.

Мне репортёрские фотографии кажутся намного интересней художественных (пейзаж тоже может быть репортёрской фоткой) – вообще-то потому, что рассказ я за репортёрской фоткой сама создаю, и для меня как раз эта возможность додумать вообще в искусстве чрезвычайно важна, а особенно в фотографии, в выхваченном кадре.

Про каждую из фоток, которые для меня остались, я могу рассказать.

Мне кажется, что вот эта фотография, где внезапная смерть, она очень негромкая, очень достойная. В ней одиночество. И в ней минута остановилась. Дальше приедет скорая помощь, сообщат близким… Завертится. А тут – вот эта минута остановки, ещё можно не поверить, – и жизнь, расколовшаяся на до и после.

Фотка с коалой – по-моему, на ней человек работает работу. И счастливый момент этой работы, ощущение, что не зря, нежность – всё тут получилось.

Найденная собака – ну, и так ведь понятно – мне кажется, если такое считать слюнявостью, то надо отменить значительный кусок мировой классики, когда не считалось непристойным открыто выражать чувства. Да, в нашей цивилизации это не принято, но было принято ещё совсем недавно. И наверно, с детьми и собаками до сих пор можно – тут не только обретение, любовь, – ещё и ответственность – перед зависимым ответственность сильней всего… И вина перед собакой – а виноваты в чём-то мы всегда – хоть потому, что короток собачий век…

Вход немецких войск – унижение, страх, предчувствие судьбы, может быть…

Семейный альбом на развалинах – со всеми случается когда-то, пусть метафорически… И такая смесь чувств – было ли? Было-было! Доказательства!

У автобусного окна – мне там неважно, что корейцы, северный и южный, я недостаточно про всё это знаю, и наверно, подставляю своё – жизнь прошла, за встречей через жизнь, в которой что-то когда-то было вместе, потом врозь, расставание навсегда.

Луна и Земля – да, просто радость! Вот оно! Жизненная удача – увидеть!

Ребёнок – имеет некоторое отношение к планетам – беспримесная радость…
mbla: (Default)
Интеллигентские семидесятые – с моей колокольни. Не претендую на хоть какую-то полноту.

В Советском Союзе во второй половине 60-х и в 70-ые сосуществовали две реальности.

Одна омерзительная – с пронизывающей ложью, с тупыми запретами, часто бессмысленными в том числе и для власти, с портретами членов ЦК на улицах, с тарабарскими бормотаньями, за которыми уже давным-давно не стояло ни эмоционального шаманства, ни какого бы то ни было смысла, с дискриминацией каких-то групп населения, с цензурой, с унижением, когда ты вынужден был безмолвно присутствовать на каком-нибудь очередном собрании, с 58-ой статьёй уголовного кодекса, и так далее, и тому подобное... Эта реальность называлась советской властью.

И вторая реальность – та, в которой  люди жили. В этой второй они бывали счастливы, или несчастны, как и при прочих устройствах общества –тоталитарность советской системы тех лет не была всепроникающей, она оставляла немалое пространство для жизни.

Уж не говоря о том, что советская власть была меценатом, как и часть авторитарных давних режимов, – она дуриком печатала не только произведения, её воспевающие, но и просто разные книжки, часто даже книжки по сути ей противостоящие, – печатала и платила авторам... Она создала дворцы пионеров с их прекрасной системой кружков, и так далее, и тому подобное – тут тоже можно продолжить...

Я бы сказала, что у интеллигенции того времени жизнь была сильно интересной и заполненной.

В этой жизни читали и с восторгом обсуждали книги, хранили и распространяли нелегальщину, перепечатывали на машинке целые тома, и получалось при этом, что читал ты это перепечатанное куда вдумчивей, устраивали квартирные выставки, организовывали сложные горные и байдарочные походы, катались на лыжах по воскресеньям, обсуждали на кухнях смысл жизни, на этих же кухнях читали вслух Солженицына, и держали портреты хоть Пастернака, хоть Цветаевой, хоть Солженицына на письменных столах...

Естественно, первая реальность врывалась во вторую – повседневно –отвращением, с которым приходилось всё же посещать собрания, заполнять анкеты, или сдавать экзамены по научному коммунизму…

Неповседневно – очень страшно – ощущением унижения и полной беспомощности. Когда железная тупая машина давила кого-нибудь, оказавшегося на пути. Для меня самым  жутким впечатлением 70-х был суд над нашим приятелем-художником, само существование которого в дальнем спальном ленинградском районе досаждало местной милиции. Тётка-судьиха, честная тупая бабища, по честности убрав обвинение в подброшенных наркотиках, спрашивала у Володи, почему он тунеядствует, и предлагала ему пойти работать на обойную фабрику. Она не посадила его в лагерь, «только» закатала на химию, и абсолютной была беспомощность перед этой махиной, винтиком которой являлась судьиха. Не только мы – в советской системе никто и звать никак – оказались беспомощны, но и вальяжный признанный писатель Битов, пришедший на этот суд в распахнутой шубе – в заплёванном коридоре человек из другого мира.

Мне кажется, что когда люди сейчас говорят о возвращении советского, они имеют в виду этого рода беспомощность.

Примерно в то время стали говорить «мы рождены чтоб Кафку сделать былью» – но эта фраза и сейчас применима, да и во времена Салтыкова-Щедрина была на месте, только Кафка еще не родился...

Унизительно было просить разрешение поехать за границу – представать перед парткомом, где тупоумные тётки и дядьки решали, можно ли тебя, крепостного, отпустить в турпоездку в какую-нибудь соцстрану. Чем отвечать на их вопросы, уж лучше было плюнуть на Польшу, а отправиться на байдарке на Северный Урал (для настоящих мужиков!), или в горы.


Read more... )
mbla: (Default)
На ту же тему

Существует, как известно, мир реальный, в котором учат, лечат, науками занимаются, булки выпекают, софты производят, или там автомобили.

Есть люди, которые берут на себя организацию этого мира, – работа не слишком простая и несомненно вполне осмысленная.

А рядом растёт армия людей, занимающихся ритуальными плясками и песнями в мире, параллельном реальному.

В Советском Союзе любая деятельность сопровождалась шаманством – произнесением слов про неизбежную победу коммунизма и руководящую роль партии и правительства. Бумажные советские люди не просто так прозябали, а жили в непрестанной борьбе. Но спрашивается, с чем бороться, если общество уже почти идеальное? Однако место подвигу всегда находилось – ведь лучшее борется с хорошим, а хорошее ему не уступает!

Советские писатели не оставались в стороне – они создавали романы о борьбе лучшего с хорошим – и это был социалистический реализм.

Живя в Советском Союзе, мы думали, что этот фиктивный мир, где хорошее борется с лучшим, существует только в СССР, мы воображали, что государственные ничейные деньги можно безболезненно выкидывать на помойку, что можно печатать трескучие книги, которые никто никогда не купит, можно платить людям зарплату за время, которое они проводят на партсобраниях...

Мы твёрдо знали, что уж на Западе, где частная собственность, так не бывает. Разве будет владелец заводов-газет-пароходов собственные денежки прямым ходом в унитаз спускать? Нет, мы знали, что так быть не может, потому что так не может быть никогда.

Конечно, все мы читали Кафку, но ведь «Процесс» – это не просто бессмысленный ужас, это злобный бессмысленный ужас, – мы связывали его с фашизмом.

И нам решительно не приходило в голову, что существует благожелательная бессмыслица, благожелательный ужас... Парад непуганых идиотов.

В течение двух дней я принимала участие в этом параде – в подготовке к подтверждению знака качества, присвоенного нашей школе три года назад – ISO под каким-то номером.

В родном Сэсэсэре тоже присваивали знаки качества! Но не было там контор, куда следует обращаться, чтоб обучили, как знак получить – какие бумажки заполнить и каким голосом песню качества пропеть.

И не надо было в СССР знак волшебный каждый год подтверждать, а раз в три года номерок на нём менять.

...

Три года назад наша школа наняла дяденьку – хорошо одетого седовласого вальяжного – несколько месяцев он к нам хаживал, рассказывал, что на каждое действие должно быть его описание, и любой плевок  должен своему описанию соответствовать.

К примеру, чай чтоб вскипятить, надо воды налить, и чайник с водой на плиту поставить, или там, если электрический, то в розетку включить. А если без воды чайник поставить, то нарушение технологии будет, но только в том случае, если ты в описании процесса постановки чайника указал, что его надо наполнить.   А если ты забыл об этом сказать и потом в чайник воды не налил, то это не страшно – у тебя ведь процесс  не предусматривал наполнение чайника водой, так что всё качественно – соответствует описание процессу – знак качества можно давать.

Процессы бывают разные – к примеру – утром одеться – трусы снизу, штаны сверху – чем не процесс! Надо зафиксировать в документе, что штаны надевать на трусы, тогда если наоборот, будет нарушение процесса.

И ещё у качества должны быть индикаторы, это очень важно. Индикаторы количественные – что-нибудь нужно непременно посчитать.

Ну, а как иначе нанятый нами качественный конторский дяденька на свой костюмчик заработает? Он же честный, он же не даром хлеб ест, он не может на три минуты в школу зайти, – ему с каждым побеседовать нужно про процессы и индикаторы – вчера, он может конфетную фабрику учил качеству, а сегодня высшее учебное заведение учит – мы демократы – качество, так качество – у всех быть должно.

Два дня дяденька беседы проводил с ответственными лицами, увы, и со мной, а потом всех нас собрал и речь произнёс про то, что качественные мы – старался, не хуже советского политинформатора, – хлеб свой отрабатывал на полную катушку. Ну, я поглядела на народ в аудитории – у всех телефоны – я на мэйлы отвечала, директор не знаю уж что на телефоне печатал, Николя лекцию на компе готовил, Кристиан ФБ читала – каждый своё, в точности как на политинформации. А дяденька старался: «Amélioration continue»!!!! – ну чем это хуже борьбы лучшего с хорошим?

Ясно всякому и каждому, что всегда и всё можно улучшить. К примеру, отличное дело –улучшать сайты  (деньги ж на развитие есть  – как тут будешь на месте стоять!). Можно  интерфейс переделать, чтоб ты долго искал нужную кнопку в незнакомом углу, можно музыку заиграть – ищешь расписание поездов, и развлекайся культурно, можно иконку, которая всегда на виду была, спрятать потщательней, чтоб ты интеллектуальные свои способности поразвивал. Возможностей много!

А дяденька – он только готовит к подтверждению знака качества – вот в январе придёт тётенька, она и подтвердит. А в сентябре через полтора года новенький кто-то, чтоб новую цифирку на ISO поставить. А как иначе? У нас и процесс, и индикатор, и постоянные улучшения.

Одно удивительно – мы всё-таки ещё и студентов иногда учим, но это, в общем, никого не интересует.

Мне вот только обидно, что знаки качества не выжигают на директорских лбах – вот была бы красота.

Наверно, умных и делателей нисколько не меньше, чем было раньше, и не надо алармистки кричать, что пройдёт некоторое время, и мы начнём терять технологии, потому как количество дяденек и тётенек, рассуждающих про борьбу лучшего с хорошим, перейдёт критическую черту, нарушится соотношение мира настоящего с миром фиктивным, и этот фиктивный нас сожрёт и погибнет сам, потому как паразиту надо ж на ком-то паразитировать... Но иногда страшно становится...
...

Год назад Галка предложила на Рождество повесить в гостиной большой лист бумаги, чтоб Васька на нём писал, кого он хочет повесить к хуям. Но как-то мы этого не осуществили, забыли. И решили мы в этом году наверстать. Галка купила лист ватмана, написала «Повесить к хуям», в скобках указала васькин копирайт. На стенку мы этот лист не пришпилили, места нет, а свернули в широкую трубку и на васькин письменный стол поставили, чтоб разворачивать и заполнять по мере. Дяденьку внесли, но безымянным, только описательно, – «качественный дяденька». Имени его не в силах я запомнить. Видимо,  защитная реакция ...
mbla: (Default)
У меня, собственно, один вопрос: а зачем на него все дают ссылки?

Да, стыдно и неприятно читать. Высокомерное, несправедливое, мелочное неумное интервью.

Но в конце концов, не впервые. По-моему, ещё неприятней читать похвалы Бродского заведомо ничего не значащим стихам: с барского плеча, не жалко...

Кстати, я попыталась вспомнить, был ли хоть какой-нибудь существенный поэт, которого Бродский «открыл», – и нашла – Юрий Кублановский. Его первый сборник, отобранный Бродским, по-моему, очень хорош. На мой взгляд, лучший сборник Кублановского.

Что прибавляет к пониманию Бродского чтение этого интервью? Осознание, что гениальный поэт может быть неумным и мелким в высказываньях? И так все знают, и зачем лишний раз повторять?

Папа любил цитировать Лидию Корнеевну Чуковскую, с которой он несколько раз в Москве общался. Он сказал что-то очень неприязненное о Евтушенко, а Лидия Корнеевна ему в ответ: «поэта надо судить по лучшему».

И это, по-моему, такая безусловность – судить по лучшему – и к гениальным это тоже относится...

Естественно, специалистам интересно всё, да и читатели иногда любят вовсе не лучшее – но это всё ж, когда речь идёт о стихах, о прозе, о книгах, о картинах, – а подобные интервью не относятся к литературному наследию. Мне кажется, такого рода интервью посмертно публиковать и распространять – ну, неделикатно что ли...
mbla: (Default)
Пару дней назад я слышала передачу про France cul, – как у меня часто случается, по дороге на работу – так что без конца и без начала.
Это была беседа с американским экономистом, фамилии которого я не запомнила, а потом искать поленилась. Говорил он, в частности, про то, что рабочий день в развитых странах можно было бы укоротить до трёх-четырёх часов. Уже дескать в 30-ые годы шла речь о том, что 15-ти часовая рабочая неделя совершенно достаточна для экономики.

Теперь – сказал он – огромная часть профессий 30-х годов исчезла, зато сколько же появилось бессмысленных родов деятельности в администрации. И назвал несколько занятий, ну там – управление трумпампум, изучение управления трамтямтям, – запомнить  этих названий даже на две минуты я не сумела, зато сразу вспомнила предмет «научный коммунизм».

Все остальные советские предметы выучить вполне можно было, даже не очень трудно. Ну, научный атеизм – это история религии; история партии – лживая, но всё ж история; политэкономия капитализма  не работала так, как Маркс предсказал в 19-ом веке, но содержание в ней было. С политэкономией социализма дело обстояло несколько хуже, но тоже через пень колоду сдать было можно.

А от научного коммунизма я приходила в ступор. Это был набор бессмысленных, бессвязных, лишённых содержания фраз. Причём этот набор слов занимал страниц триста учебника, и нужно было попугаем что-то из него пробормотать на госэкзамене. Даже наизусть этот чёртов учебник выучить было невозможно – не стихи ж! И даже не проза.

Однажды я даже посетила лекцию, не помню уж что меня на неё привело. Читал нам этот предмет молодой человек, слегка брызжущий слюной, с кривоватой чёрной чёлкой. Кажется, он взялся откуда-то из провинции, и вот достиг высот – доцент на кафедре!  На той лекции, которую я посетила, он сообщил нам, что Джордано Бруно подстригся в монахи. В общем, вполне могли ему в парикмахерской сделать монашью причёску, – в конце концов что тут такого.

Так вот нынешнее менеджеровское шаманство от научного коммунизма ушло недалеко, –согласна я с дяденькой.

Недели две назад мне пришлось потратить два дня на присутствие на семинаре, посвящённом ежегодному entretien d’évaluation – это когда ты с подчинённым раз в год обсуждаешь его успехи и ставишь перед ним новые задачи. Зачем наш директор пригласил к нам (деньги заплатил!) тётеньку из соответствующего заведения, зарабатывающего проведением подобных семинаров, мне невдомёк. Может быть, если твои сотрудники участвуют в этих игрищах, то вверенное тебе заведение заносят в красную книгу дебилов, например. И быть в книге дебилов в обществе важно и почётно, ну, как носить красные штаны.

Пришла тётенька, похожая на небольшую курносую круглую матрёшку. Не вредная, не противная, даже, может, не идиотка,  - просто делом таким занимается, которое в нынешнем обществе считается полезным – и начала рисовать диаграммы – внизу, к примеру, твои знания, повыше умения, а сверху личность. И не просто диаграмма, а диаграмма мистера такого-то, господина Дураковского.

Потом задание нам дала. Лист разделён на две колонки, в одной фразы типа «многие мои подчинённые дураки», или «сегодня светит солнце». А из другой колонки нужно каждой фразе выбрать правильное соответствие: факт она, или оценка, или ещё что.

И вот взрослые люди с высшим образованием прилежно занимались этой чушью два дня. А в последнем упражнении нам прочитали текст про некую не слишком юную тётеньку, которая живёт близко от станции, собирается на свидание, надевает не очень дорогой наряд с ценной брошкой, а потом у неё не заводится её старая машина.

Учительница первая моя сказала, что каждый должен написать на бумажке, сколько героине лет, сколько стоит её платье и брошка, как далеко от станции она живёт...

Мы написали, тётенька-училка собрала наши бумажки, выписала ответы на доске (они, естественнно, оказались разными), и тётенька нам важно сообщила: «вот видите, сколько в нас субъективности».

На матрёшку учительница была похожа не просто так – она по маме из Ростопчиных. Русского  не знает, но проводила занятия в разных странах, путешествуя с мужем-важным менеджером – в Бразилии, в Штатах, в Англии и вот теперь во Франции.

Надо сказать, что в процессе этих занятий, я в какой-то момент озверела и сообщила, что мои, так сказать, подчинённые – умней меня в сто раз, занимаются наукой, преподают не меньше меня, и это я их слуга – организовываю жизнь так, чтоб им было удобно, и беру на себя нудную хуйню, чтоб освободить им время.

Поскольку тётенька не злобная, она мирно это приняла и сказала, что да-да, понятно, специфика учебного заведения... Они ж одинаковые семинары проводят в инженерной школе и в фирме, торгующей косметикой.

Впрочем, инженерные школы зачастую ухитряются нанимать девочек, которых научили продавать помаду, чтобы они на всяких салонах, где учебные заведения себя рекламируют, показали товар лицом... Естественно, они этого не умеют, показываем товар мы, а девочки хлопают глазами и вспоминают диаграммы, которым их учили в плохоньких учебных заведениях.

Васька, когда слышал слово менеджер, хватался за отсутствующий пистолет. Остальные участники разговора пытались его образумить, объясняя ему, что среди людей, которых он нежно любит, есть менеджеры. Я злилась и справедливо утверждала, что я в значительной степени  менеджер – кроме преподавания, занимаюсь организацией. Старалась при Ваське особо менеджеров не ругать.

Но вообще-то рядом с миром, где решают задачи, пишут книги, лечат, делают компьютеры и мосты, как пиявка, как кровосос, функционирует мир администрированья без понимания. Это, увы, очень наглый мир, уверенный в собственной нужности.

Уже от многих выпускников я слышала, что инженеров-менеджеров сколько хочешь, а вот где взять думающих, технически грамотных!

А ещё администраторы очень любят покупать что-нибудь новенькое, они видят модернизацию в том, чтоб  вместо экселя использовать тяжеленную неповоротливую информационную систему, достаточно сложную, – и поскольку не очень умеют ею управлять, попадают к ней в рабство. Не могут изменить чего-нибудь вполне примитивного и важно говорят: система не позволяет в середине года добавить два часа в такой-то курс.

....

Ишмаэль объяснил мне, зачем нужны хорошие менеджеры – они удерживают тупое руководство, падкое на рекламу, от покупки очередной побрякушки.

И самый страшный ужас в том, что дети в массе своей не хотят идти ни в точное образование, ни в гуманитарное, - зато в менеджеры и в психологи несутся с носорожьим топотом.

Уууууу
mbla: (Default)

Когда посадили Ходорковского, российская власть ещё делала вид, что она более или менее «нормальна» – играла в демократические игры с Западом, и арест безоружного Ходорковского омоновцами в масках, несмотря на чеченские войны и вошь на троне, был всё-таки громом, пусть и не среди ясного неба.
Сейчас ситуация совсем иная, властеносцы давно уже не притворяются государственными мужами – ну, бандиты, воры даже и не в законе, – потому что у тех, что в законе, определённая судебная система есть.

А вот уподобление нынешней власти советской мне кажется притянутым за уши, с тем же, или даже с большим успехом, её можно уподоблять власти гаитянской, аргентинской, когда люди исчезали средь бела дня, и многим другим диким организациям общества, существовавшим и существующим на земном шаре.

Всё ж основой советской власти был механизм, безличная система, в которой те, кто сверху, тоже были её винтиками, пусть и хорошо смазанными. Стоило кому-нибудь «верхнему» лишиться должности, как вся эта смазка пропадала – по сути не могли советские начальники особенно красть – всё, чем они владели, было не их, прилагалось к их положению в механической системе.

Правила игры были объявлены – была статья 58 за антисовесткую пропаганду, за «хранение и распространение» можно было посадить официально, и за очернение перед Западом тоже, и за клевету. Бубнёж закрытых судов 70-х соответствовал организации общества с официальной цензурой и официальным объявлением собственной непогрешимости.

В практическом отношении разница между нынешним положением вещей и тогдашним тоже очень велика. Причём, отличия есть как в пользу нынешней ситуации, так и в пользу тогдашней.

Тогда страна была закрыта – хлопнуть дверью было нельзя.

И мне кажется, что люди, никогда не жившие в абсолютно закрытой стране, не очень хорошо понимают, что это значит – когда отъезд по ручейку «еврейских» виз означал переход в царство мёртвых, да и эта возможность выскочить существовала меньше десяти лет...

Бандиты наказывают за попытку их сместить, боятся коллективных выходов на улицу и совсем не боятся слов. Это тоже очень серьёзное отличие. Слово в советские времена имело колоссальное значение, сейчас никакого – мели Емеля.

С другой же стороны, в 70-е посадить конкурента по бизнесу за педофилию, за гомосексуализм, или ещё за что, нельзя было, хотя бы потому, что бизнесов не было. Но в семидесятые и доносы с целью завладеть жильём соседа не практиковались, это удел тридцатых. Впрочем, ещё и потому, что ни фига жильём не завладеть было, даже если б соседа и отправили в тюрьму.

Советская власть семидесятых предполагала определённые правила игры, и ты совершенно точно знал, когда и как ты их нарушал. С бандитами игра идёт без правил.

И ещё одно свойство семидесятых – всем нам, советскую власть ненавидевшим, казалось, что если это механическое устройство общества убрать, наступит  почти золотой век. И слово для нас играло основополагающую роль, и чтение этих запретных, пришедших с запада книжек, часто и вовсе не антисоветских, совсем не политических, было почти оргазмической радостью... Так что нам тогда достались времена «прекрасной наивности»...
....

Я очень надеюсь и даже, пожалуй, твёрдо верю, потому что рациональная база не вполне тут достаточна, что бандиты не закроют границ, что это им страшно – ведь их-то награбленные денежки в западных банках, и им-то ездить необходимо...

mbla: (Default)
Бредовость принятых думой за последнее время законов превосходит, мне кажется, советский бред.

Ролик, где Путина с женой расспрашивают про развод и про то, как им понравился балет «Эсмеральда», тоже впечатляет сильней, чем советские кинохроники. Эдакая бледная немочь, которая в каждой второй фразе употребляет слово «шикарно». Как танцевали? Шикарно. Как постановка? Шикарно. Но по общему впечатлению слабоват для лагерного пахана. То есть опять же – Брежнев определённо презентабельней – большой такой с бровями.

Любопытно, как Березовский, который по утверждению Фельштинского, Путина поставил, используя Абрамовича, почти как мальчика на посылках, – дескать, Рома, если с кем надо любезно поговорить, всегда сумеет, – мог считать, что самое стёртое невыразительное безликое существо станет надёжно управляемым правителем. Небось, Цвейга не читал про Жозефа Фуше.

Но на самом деле, я не про это. И дикарские законы, и правитель-паханёнок – ну, какой-нибудь папа Док уж точно был сильно хуже.

А вот всерьёз пугает избиение младенцами.

Мне бы теоретически казалось, что использование детей – скорей способ, которым пользуются те, кто ещё не у власти, а только рвутся к ней. Ведь, вроде, для тех, кто уже у корыта – это слишком опасно. Не может ли быть, что за этими детьми стоит кто-нибудь пока что никому не известный.
Ну, или не может ли это избиение детьми быть многоходовкой – чтоб народ в какой-то момент решил, что дядя Путин их защитит от погромов, как когда-то давно я слышала от вполне вменяемых людей, что Путин защитит от антисемитов, от Жириновского и т.д. и т.п. – нужное подчеркнуть.
mbla: (Default)
Начала я читать с предисловия, написаного Мириам Анисимофф, писательницей, журналисткой, а в молодости ещё и актрисой, и певицей. Поглядев в Википедию, я узнала, что Мириам Аниссимов родилась в швейцарском лагере для перемещённых лиц в 43-ем. Её родители, до войны жившие в Лионе, по происхождению польские евреи, во время войны сумели укрыться в Швейцарии.

Предисловие само по себе меня уже очень заинтересовало. Фактически это очень эмоционально написанная биография Ирен Немировкски (буду уж её по-французски называть).

Отец Ирен – богатый киевский банкир. Мать с самого начала терпеть не могла дочку, совсем ею не занималась, воспринимала её, как помеху в светской жизни. После революции семейство бежало в Финляндию, потом во Францию.

Ирен училась в Сорбонне, в 18 лет начала писать романы, вышла замуж за человека по имени Михаил Эпштейн. Он тоже был из банкирского семейства и сам работал в банке. Ирен стала печататься у Альбана Мишеля – сейчас это из лучших издательств, которое так и называется по имени своего основателя.

Ирен терпеть не могла еврейства, воспринятого социально, как определённый образ жизни, но при этом ощущала, по словам Мириам Аниссимов, свою корневую связь с собственным происхождением. Любопытно, что во «французской сюите» я совсем не почувствовала ни её еврейскости, ни её русскости. Книга мне показалась написанной француженкой со здешними корнями.

Тут, конечно, очень зыбкая территория. Некоторые пишущие об Ирен Немировски обвиняют её в антисемитизме, особенно в Америке об этом много говорили, путая национальное и социальное, как часто бывает. Понятно и естественно желание выдраться из ограниченной, установленной веками затхлой жизни с её запретами и жёсткой организованностью – отсюда место евреев в революции, отсюда «Происхождение» у Багрицкого. Острое желание вырваться из местечка столь же естественно, как острое желание вырваться из деревни, так страшно описанной у Чехова. Да, собственно мои бабушки-дедушки это прошли.

Ну, а у богатого банкирского круга, как и у русского купеческого, своя страшноватая печать – жадность, ростовщичество...

Ничего не скажешь – революция возможность выдраться обеспечила. Евреи в среднем оказались подвижней других – думаю, что сказались века уважения к образованию, что в очередной раз показывает, что не так важно, чему учить, – важней всего чему-то учить. И дети людей, трактовавших Талмуд, стали заниматься физикой и математикой.

Ну, а возвращаясь к биографии Ирен Немировски – на дворе, между тем, наступил конец 30-ых годов. К этому времени Эпштейны крестились и крестили своих двух дочек. Насколько я понимаю, крестились они, вероятно, не только из шкурных соображений, хотя и эти соображения несомненно были. Посещать церковь Эпштейны не стали, но какой-то общий интерес к католичеству, по крайней мере, у Ирен был.

Началась война. Оккупация. Печататься Ирен больше не могла – евреев печатать было запрещено. Альбан Мишель продолжал ей ежемесячно платить – в счёт будущих гонораров. Несмотря на то, что Эпштейна из банка тоже выгнали, особых материальных трудностей у них не было. Богатства, вероятно, тоже не было, мать Ирен капиталами не поделилась, но и бедности они не хлебнули.

И тут начинается странное. Эпштейны уехали из Парижа в деревню в Бургундии, где жила мать няни их девочек.

Почему они не рванули в Швейцарию? Почему не кинулись в Ниццу, где безбедно, в неге и богатстве, проживала бабушка детей, мать Ирен?

Так или иначе, никаких попыток спрятаться они не сделали – надели жёлтые звёзды на себя и на детей и стали жить. Ирен писала «Французскую сюиту». Работать ей нравилось в лесу. Каждое утро она уходила в свой рабочий кабинет – на поляну, где писала, сидя на пне.

Напрашивается мысль, что они попросту не понимали, что дальше будет, но если верить предисловию со ссылками на дневники, это совсем не так. Вроде бы Ирен предчувствовала, что погибнет... Тогда что заставило её остаться и выполнять правила? Гордость? Та гордость, ради которой жертвуют жизнью? Но ведь не только своей, получается...

Короче, как-то утром в дверь позвонили и Ирен уволокли – в конечном счёте, в Освенцим. Эпштейн попытался её вызволить, писал невероятно униженные письма к самым разным лицам, находящимся близко к оккупантам. Альбан Мишель тоже пытался как-то помочь – пустил в ход связи, чтоб добраться до начальства в оккупационных войсках... Очень тяжко читать эти письма, где Эпштейн униженно рассказывает, как семья Ирен ненавидела большевиков, и как большевики их преследовали. Естественно, кончилось дело тем, что его тоже арестовали. Ирен не дожила до газовой камеры, умерла от тифа. Эпштейна сразу отправили в Освенцим и там немедленно убили...

Когда Эпштейна арестовали, нянька немедленно спорола у девочек жёлтые звёзды, собрала чемоданчик, куда вместе с самым необходимым уложила рукопись «Французской сюиты», и увезла девчонок. Сначала она их поместила в какой-то монастырь, но поскольку старшая девочка не научилась откликаться на чужое имя, на всякий случай забрала их из монастыря и увезла к каким-то знакомым в Бордо.

Кстати, недавно по France cul я слышала передачу, где еврейские дети, которых прятали во время войны в самых разных семьях, рассказывали про то, как это было. Оказывается, в Париже существовала ячейка Сопротивления, которая отвечала за отправку из города еврейских детей – кого-то направляли в монастыри, кого-то в крестьянские деревенские семьи. Часто эти семьи понятия не имели, кого они прячут. Одна женщина рассказывала про то, как кюре совершенно невинно спросил у неё, в какую церковь ходила её семья до войны. Девочка назвала церковь в Менильмонтане просто потому, что она была неподалёку от их дома, а на вопрос, кто там служил, сказала наобум «Отец Жан».

Были монастыри, где заботились о том, чтоб еврейских детей оставить в их вере, не крестить.

Другая женщина очень интересно рассказывала про то, как её и сестру взял к себе чрезвычайно ворчливый крестьянин, который прекрасно знал, кто они, и евреев вечно ругал. По вечерам в подвале они слушали де Голлевское радио из Лондона. А после войны он их хотел усыновить. Но тут конца истории я не узнала, потому что в метро залезла, и радио отрубилось.

Кончилась война... Девочки нашли в Ницце бабушку, но она не пустила их на порог. Безбедная эта бабушка дожила, как сказано в предисловии, до ста трёх лет.

Девчочки выучились – им собирали деньги на жизнь – Альбан Мишель уже умер к тому времени, но его зять что-то платил, в память матери образовался комитет поддержки детей, люди скидывались.

Одна из девчонок стала издательницей, другая не помню кем. Рукопись из чемоданчика никто не читал, старшая девочка думала, что это личные дневники матери, и ей было слишком страшно их читать. Потом у неё захотели купить материнский архив, и она всё-таки решилась открыть тетрадку... Это было в 2004-ом.

Всё это я узнала из предисловия. А сама книга – ну, она немного хуже, чем я надеялась. Написано чуть-чуть ходульно. Но всё равно хорошая книга и невероятно интересная.

Там две части, фактически два почти отдельных романа, а должно было быть ещё по меньшей мере два. Сохранился общий план следующих книг.

Первая часть – июньское бегство из Парижа, перед приходом немцев. Толпа беженцев на дорогах, бомбёжки. Убегают пешком, уезжают в автомобилях. Практически это галерея портретов самых разных людей, – там и трусливый эгоистичный модный писатель, самодовольное богатое буржуазное семейство, их сын, который убегает на войну, пара очень скромных интеллигентов, служащих в банке, их сын в армии, его ранили, и он остался в крестьянском доме, где его выхаживают три женщины – мать, дочка и приёмная дочка.

А вторая часть – оккупация. Маленький бургундский городок, где расквартирован немецкий полк. Отношения с немцами, среди которых есть очень интеллигентные тоскующие по дому, по каким-то учёным занятиям, по мирной жизни офицеры, вырванные на войну с мясом. Жители привыкают к немцам, немцы к жителям. Это уже не вражеская армия, а люди, с которыми как-то сосуществуют. Девчонки кокетничают с оккупантами – а с кем ещё... Идёт какая-то жизнь – с пивом в кафе, с поцелуями. Один из офицеров, Бруно, сближается с молодой женщиной по имени Люсиль. Муж Люсиль, почтенный представитель городской буржуазии, которого женили на ней, считая, что у её отца есть деньги, а потом денег не оказалось, находится в плену. Этому мужу она нафиг не нужна, у него постоянная связь с модисткой в другом городе. А Бруно пишет музыку, читает книжки, разговаривает с Люсиль – оккупант в чужой стране... И наверно, роман между ними состоялся бы, если б не то, что другого совсем юного офицера-переводчика убил крестьянин Бенуа, в доме которого тот жил. Бенуа убил немца, убил собаку, которую немецкий полк подобрал где-то во Франции, убил собственно потому, что приревновал офицера к жене. К Люсиль прибегает жена Бенуа с просьбой его спрятать. Люсиль соглашается. Разговаривать с Бруно она больше не может. Свекровь, живущая с Люсиль и ненавидящая её, случайно узнав, что она прячет в подвале Бенуа, перепрятывает его в собственной комнате...

Полк угоняют в Россию. Они не хотят уходить. Бруно уверен, что его убьют. И городок не рад, что уходит полк – ведь это уже знакомые немцы, а кого пришлют, неизвестно...

Напоследок Люсиль просит Бруно похлопотать для неё о талонах на бензин. На машине она увозит Бенуа в Париж...

Следующая часть должна была быть о Сопротивлении, в котором Люсиль принимает активное участие. Бруно убьют на восточном фронте.

...

«Французская сюита» стала бестселлером, переведена на множество языков...

Остаётся от неё очень сильное впечатление, хотя по сути это всё-таки средняя литература. А вот дышащая живая история... Не отделаться от грустной мысли, что миру очень повезло, что немцы считали славян низшей расой, – кто знает, как повернулась бы война, если б на оккупированных территориях в России немцы вели бы себя так же, как в оккупированной Франции...
mbla: (Default)

Последние дни мне везёт на интервью с учёными, я ведь радио слушаю на бегу, по дороге на работу, или с работы, так что вечно всё хватаю по кускам.

Вчера вот попала на интервью с Мирославом Радманом, биологом с кучей всяких регалий, занимающимся старением.

И опять удивительно приятно было послушать. По происхождению он из Хорватии (он говорил, естественно, из Югославии – родился он в 44-м, и надо полагать, когда образовалась страна Хорватия, он уже давно жил в Париже).

Когда журналистка у него спросила, а не страшно ли пытаться увеличивать человеческую жизнь – и так перенаселение, где мы все поместимся – он ответил, что нет, не страшно, и вообще хватит пытаться останавливать те или иные исследования – это невозможно, движущая сила человечества – любопытство, и вопросы человек будет задавать, и пытаться на них отвечать будет, – такова его, человека, природа.

И  вообще надоело слушать про опасности науки. Атомная бомба – это не результат исследований, а применение результатов, а уж что и как применять – можно топор использовать для убийства, а можно и для того, чтоб дров нарубить (впрочем, про топор он не говорил).

...

Мне показалось, что занимающиеся наукой люди долго терпели, не говоря особых слов, это наступление мракобесия. Где-то оно проявляется в вере в колдунов вкупе с верой во вредность прививок и в силу молитв, где-то всего лишь в точке зрения, что науки нам нужны исключительно прикладные, а ещё в рассуждениях о том, что науки не приносят столь желаемого щастья...

Может, наконец учёным надоело молчать?

June 2017

S M T W T F S
    123
456 7 8 910
1112 1314 15 1617
181920 21 22 2324
252627282930 

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jun. 27th, 2017 07:07 pm
Powered by Dreamwidth Studios