mbla: (Default)
Перед самым нашим отъездом из Бретани случилось несколько жарких дней.

Так что пару раз я поплавала с маской и трубкой. В принципе, я могла бы в любую погоду плавать с маской – в страшном чёрном костюме от головы до пят, но мне слабО его надевать.

Когда я его во Vieux Сampeur’е покупала, продавец помог мне его натянуть, кокетливо поддувая в рукава, чтоб руки по ним продвигались. Он меня уверил, что только так и надо, и что костюм должен прилегать.

Короче говоря, надеть его можно только с чьей-то помощью. И это бы ничего, я бы смирилась, но беда в том, что без помощи мне его и не снять, а вот это уже совсем невыносимо – выходишь на солнце, хочешь шкуру сбросить, а приходится с чьей-нибудь помошью её медленно стаскивать. Так что в костюме я почти не плаваю.

В жару вода в бухте нагревается, и если купаться не с океанской стороны полуострова, а с залИвной, да ещё заходить с небольшого, отделённого от прочего мира скалами, пляжа, то совсем тепло.

Отплываешь, заворачиваешь за угол, и возникает сильнейшее ощущение собственного присутствия в вечности. Скалы высоченные, до неба, наверху вереск смутным лиловым пятном, на торчащих из воды камнях бакланы сидят в растопырку, неподвижно сушат крылья, морские чайки кричат, тени их по скалам проскальзывают.

Неподалёку от того пляжа три грота, – вплываешь в грот, как под своды собора заходишь. Было на удивление тихо, и в каждый из них я заплыла очень далеко, туда, где рыжий в зеленоватых прожилках потолок опускается почти на голову, и откуда выход – небом с овчинку, когда оборачиваешься, и где-то внутри в скалах утробно плещет, урчит, разговаривает, вздыхает невидимая живая душа «прекрасного и яростного» мира.

Потом поворачиваешь к выходу и постепенно возникает нежный мир за аркой – на возрожденческой картине – небо, отсвет облаков.

Человеческое присутствие изредка обнаруживает себя – в один из гротов заплыла байдарка, мимо скал неподалёку проплыл кто-то, стоя на доске, неспешно поводя веслом.

Это присутствие не мешает – теплокровное. Я очень надеялась встретить тюленя, или дельфина, – но не сложилось. Только здоровенного кальмара я повстречала в подводном лесу. После того, как я к нему поднырнула раза три, я ему явно надоела, и он скрылся в чащобе. Кальмары – чистые хамелеоны – на Средиземном море они розовые у розовых скал, а на Атлантике зелёные в зелёных лесах. Здоровенные рыбины – с руку до локтя (под водой они казались ещё больше) проскользнули тихо. А потом я увидела на скале огромного серопёрого раскормленного птенца чайки. Потянулась к нему, но он косолапо отошёл, да и мама-чайка недовольно что-то буркнула.

Мы уже неделю как вернулись из Бретани, уже другая, парижская повседневность кажется неизменной – сейчас и всегда – а через две недели последний хвост лета маячит – месяц на Средиземном море – и я на полях что-то там записываю по памяти – чтоб не пропало. Шаги командора, неизбежное настоящее, мелькают в окнах, сменяясь, картины.
mbla: (Default)
У нас и грозы-то не было, – так, ночное дальнее ворчанье, но враз закончилась жара, которая дней пять под синим небом чуть колыхалась.

Услужливый планшет, помимо новостей общего значения, сообщил, что в Иль-де-Франсе несознательные граждане в двухстах, по крайней мере, местах добрались до противопожарной воды, и фонтаны били из люков, и дети вместе с взрослыми в них купались.

В городе Мант-ля-Жоли воду 4,5 часа не могли прикрутить, кран заело, и в воскресенье длинного викенда никак не могли дозвониться до водяной компании.

Пожарные взывают к совести и к уму, – «вот как останетесь без воды, как напор ослабнет, как до верхних этажей вода не доберётся, – вот тут и попляшете».

А сегодня ленивые облака, день крался на мягких лапах. Из садов пахнет жасмином.

Кончается весёлый месяц май. В отличие от января, он – галопом, и только эхо копыт в воздухе – а казалось бы, тоже 31 день...

И сплошное привычное уже неуспеванье – вот, думаешь, - занятия кончились, выборы прошли, – тут бы за «Эхо» с толком-с расстановкой взяться – спокойно, с наслаждением.

Но отметки, но подготовка к сентябрю, – новые преподы, новые программы – и нет мая, как есть, – кончился. На июнь надежда? На июль? На август? Тянись, лето....
mbla: (Default)
Только что была весна, синие поля диких гиацинтов. Мы от них в Прованс уехали.

И вот лето. То, что кажется вечным. Вечером лес застывает в густом зелёном свете – в зелёном янтаре. На прудах жёлтые ирисы кучкуются. И черепахи сидят на коряге по обеим стороным от скромной водяной курочки.

Облака – глядеть – не наглядеться – вот и гляди – ещё одно лето. А ведь всё на пересчёт – наперечёт.

Десять – десять минут, десять приседаний, десять лет – лет в зелёном свете, в пионах, в траве по пояс. На усыпанной тёмными ягодами черешне горделивая гугутка сидит – ягод не клюёт, окрестности, как отец Онуфрий оглядывает.

Вода капает с только что политого цветочного горшка на фонарном столбе.

Кто не успел, тот опоздал.

Из автобуса в солнечном вечере – трепыхаются поперёк улицы разноцветные флажки, – прибежали с картинки какого-нибудь импрессиониста – море, ветер, чайки кричат, флажки трепыхаются.

***

В Париже, когда бежишь по набережной, каждую минуту глаз, во что-то ткнувшись, шлёт сигнал: не забудь!

Пожилой мужик за столиком пиво пьёт, книжку читает, поглядывая на прохожих, – на соседнем стуле его собака – маленькая рыжая японская лайка.

Тёплый асфальт – по нему ноги, лапы и колёса. И танцует пара под музыку из собственного талефона, брошенного на тумбу.

Воскресная набережная – moveable feast – незыблемость, радость, надежда и опора.
mbla: (Default)
После майской короткой жары – обещанные дожди – всё бегом, всё в сплошном неуспеванье – и вдруг обжигает стыд – цветут акации, одуряюще цветут акации, розы лежат на заборах, как десять лет назад, как двадцать, а я бегу-бегу, – там не успела, тут опоздала...

Разговор по касательной с кем-то-не-помню-как-зовут – у Синявских она жила вместе с Ирой Уваровой, вдовой Даниэля, пока Синявские в Москве были – «а я и не знала, что во Франции столько роз».

И в первый вечер дождей, на день раньше предсказанных, свалившихся прямо во влажную жару, и дождёвка дома не то чтоб забыта, – просто не взята, – первые капли на стекле – я ещё в трамвае, – выхожу – тёплые струи прибивают к плечам футболку – и навстречу девчонка без зонтика, и мы, промокшие дотла, друг другу улыбаемся, как сообщницы...

И запах прибитой пыли – вечный детский дачный праздничный, и я несусь домой – к Ваське, к Нюше, к Кате.

Таня, мыча, изогнувшись, подняв попу с хвостом-карлючкой, потягивается перед тем, как приветственно поставить на меня лапы.

Со страшным свистом по трубе проносится время – и выплёвывает нас, голых и беспомощных, в каком-то здесь-сейчас-всегда...

В последние годы всё больше газонов похожих на луга – длинная трава, маки, ромашки, васильки, а иногда из травы розы...

«Мы смотрели на мир, как на луг в мае, как на луг, по которому ходят женщины и кони.»
mbla: (Default)

Лейденский Лука некоторое время назад поместил иллюстрации к своим рассказам об их очередном с Ишмаэлем путешествии и восхождении на горку выше шести тысяч метров. На этот раз дело было в Боливии.

 Я до этих картинок добралась только в воскресенье. До того я уже видела фотки Ишмаэля.

 И у меня очень двойственное отношение возникло.

 Меня эти пейзажи и привлекают, и изумляют, и отталкивают абсолютной чужестью, инопланетностью. Ни одной травинки, зелёная гамма просто отсутствует.

 Луна ли это, где «не растёт ни одной былинки»? Да нет, луна выдержана в жёлто-лимонно-сырных тонах.

 Красная планета Марс, где до сих пор, несмотря на обещания Долматовского, не расцвели яблони? Может быть. Цветовая гамма марсианская.

 И вдруг у Луки последняя фотка – а на ней пес – обычная земная дворняга с симпатичным печальным чуть недоверчивым лицом.

 Я написала Луке:  «На Марсе есть жизнь - там совершенно земные собаки!»

 А он мне ответил: «Собака вообще любой пейзаж способна очеловечить, как ни парадоксально это звучит»

 И правда – пожалуй, никого нет человечней собак. Люди в экзотических местах тоже глядят с фоток экзотические, а вот собаки...

 Да и без всякой экзотики – собака в корзинке в метро высовывает любопытный нос, по улице идёт пёс, хвостом поводит...

 Души собачьих людей – их собаки.

 И какая-нибудь бродячья собака вдруг глядит на нас с фотки и говорит нам: все мы тут люди-человеки.

mbla: (Default)

Весна – это когда к горлу подступает тревога. Каждый год всё это повторяется – бело-розовые лепестки устилают улицы.

И проходя мимо цветущей сирени, вытягивая нос хоботом к крепким кистям, – пытаюсь вспомнить по прошлому опыту, сколько ей цвести, и никогда не помню.

Вроде и осень – ненадёжное время, сколько там листьям держаться-не падать, но про осень знаешь, что за ней зима, неподвижная зима, и где-то очень далеко весна маячит, а хрупкость весны – когда ещё всё хорошо, всё катится в лето, но не удержать, не ухватить это летящее цветенье – и только стоять на берегу огромной реки и махать, махать вслед собственной жизни отсутствующим платком.


***

Облезлая скамейка. Рейки

Среди вишнёвых лепестков,

Но не окрасить им скамейки:

Так ненадёжны, и не клейки –

Коврами пенятся с боков.

И даже самый лёгкий ветер

Сметает их, лишает сна…

Они как море на рассвете:

Из зеркала встаёт волна…

Подобно их неверной пене,

 

За катером, за кораблём

След – вспененное сообщенье:

Оно исчезнет до прочтенья

Как лепестки под ветерком.

27 мая 2010

mbla: (Default)
Школьные каникулы в парижском районе... Пару дней назад получила смс-ку от Софи с фотографией светящегося и пустого пляжа в Лаванду - в двух шагах от нашего средиземноморского рая.

А вчера пока мы с Бегемотом и с Таней по лесу гуляли, пришла смс-ка от Ксавье с фотографией с холма заросшей лесом бухты на Корсике и с сообщением, что он полчаса назад купался.

Маринка прислала Бегемоту фотку с каланок, где она вчера купалась. И сообщила температуру - в Марселе в воздухе 21, в воде 17. Ну, а у нас моря нету, но в воздухе 19, и летнее небо.

IMG_6508

Read more... )

IMG_6521
mbla: (Default)
Мы с Сашкой стояли на автобусной остановке. В девятом часу ещё не стемнело, небо светилось тем последним напряжённым внутренним светом, за которым махнёт розовым хвостом перистое облачко, потом невнятная бесцветность окутает, – и накроет весенней темнотой вместо зимней тьмы.

И вдруг над лесом возникла пара – огромная цапля и вырезная ворона. Они летели рядом, коренастая ворона казалась дуэньей, верной горничной, любящей, снисходительной, – позволяет себе рискованные шутки, но горло перегрызёт за госпожу цаплю.

А цапля летела вытянув бесконечную шею, притворяясь, что мы, людишки, задрав головы стоящие на остановке, её совсем не интересуем.

Проплыли над крышей вокзальчика – и исчезли за домами.

Куда летели? Может быть, на тот самый бал, который «барыня прислала сто рублей–да и нет не говорите, красного и чёрного не надевайте–вы поедете на бал», в который мы играли на днях с девочкой Мурьком.

Ворона, впрочем, в чёрное разодета.

А на следующий вечер та самая цапля, а может, и другая, материлизовалась у нашего пруда, где взлетела из зарослей рогоза практически у Тани из-под лап-бьющих по траве копыт. И тут же приземлилась на полянке в двух шагах от нас.

Воскресный вечер, упавший в пруд розовыми облаками – мальчик и девочка лет двадцати боксировали друг с другом в настоящих боксёрских кожаных перчатках – вот он, феминизм! А с другой стороны через в облаках воду доносилась негромкая дудочка, – там на мостках сидел человек и что-то наигрывал, напоминая то ли о «Тенях забытых предков», то ли просто о чём-то невнятно балканском.

Мари-Этьен, наша бретонская хозяйка, написала мне, что страшная февральская буря по имени Зевс промчалась ветром в 192 километра в час, прогибая оконные стёкла, и даже пришлось эвакуировать смотрителя маяка.

Но это было в феврале, а пару дней назад, на десять дней раньше срока, она видела двух жаворонков.

Из сорочьего гнезда за окном на зазеленевшем тополе утром высунулась маленькая птенячья головка, а вовсе не мамин длинный хвост.

А если где холодно и снежно, то это я виновата, как вчера справедливо заметил Дима, – я ведь колдую, пытаясь задержать весну, чтоб разом не облетали махровые, как розы на торте, сакуры, и чтоб сирень медлила... А в северных краях апрельский снег.
mbla: (Default)
Когда-то в первую осень из двух проведённых в северной Флориде я страшно удивилась, что в несусветную ноябрьскую теплынь – в 25 градусов, когда каждый вечер мы залезали в бассейн на лужайке в центре нашего квартирного комплекса, падали жёлтые листья с обычных деревьев средней полосы, которые во Флориде тоже растут.

Что ж – сказали мне умные люди – листья реагируют не на тепло, а на световой день.

У нас сегодня 23 градуса – весна несётся, хлопая крыльями, ветками, осыпая лепестки с первыми расцветших вишенных и магнолий.
Завтра слабый дождик запахнет землёй и прибитой пылью, и станет 19, а в субботу и 14.

И видела я вчера, что сирень приготовилась на взлёте.

Цветенье – с опереженьем недели на две, но стойкие форзиции ещё не осыпались.

А листья – как всегда, их теплом не выманишь, тихо разжимают кулаки каштаны, в зелёном пуху тополь – как обычно в конце марта, деревья – доблестные хранители календаря.
mbla: (Default)
Рассеянно глядя в окно на цветущую магнолию, спутавшую ветки с отцветающей форзицией, смотря на толстые каштановые почки и летящую зазеленевшую иву, я подумала о том, как с нарастанием собственной невечности растёт чувство вины. В юности оно было разве что в теории, и совершая плохие поступки, вовсе не казалось, что когда-нибудь станет стыдно. «После нас хоть потоп» – очень по сути юношеская мысль, а когда начинаешь ощущать хрупкость жизни, всё острей нужно – чтоб не потоп.
mbla: (Default)
«Какой большой ветер» - он разогнался и толкнул мою тележку, с которой я на рынок хожу. Я деньги из стенки брала, тележка смиренно рядом стояла, – и вдруг как покатилась с ветерком – еле успела её за хвост ухватить.

На рынке марокканец, у которого я овощи покупаю, орал хрипнущим на ушах голосом: «Tomates, salade, jamais malade » – французский вариант «an apple a day keeps the doctor away ».

А потом и говорит – надо разнообразить – и завопил без перерыва: «Tomates, salade, toujours malade ».

В лесу расцвели ветреницы, каштановые листья разжимают зелёные кулаки, и я видела кленёнка с листьями с ладонь.
А по улицам рядом с белыми вишенными парусами поплыли розовые.
mbla: (Default)
Дождь шёл целый день – хлопал по лужам, сочился из плохо закрученных небесных кранов, стоял стеной между землёй и небом – целый божий день.

И только к вечеру вдруг раздвинулась равномерная серость, и между чёрными рваными краями туч засияла солнечная полоса, крокодил, заглотивший солнце слегка приоткрыл рот. Солнце не выкатилось, но всё ж сказало нам «куку», и в последнем свете мы с Таней и с Бегемотом побежали в лес.

Нарциссы на улице, мокрые, встряхивались, по разливанным лужам на дорожке шла рябь, будто по супу в тарелке, когда на него дуешь, листья диких гиацинтов выскочили из подземелья зелёными стрелами, и раззвенелись певчие птички, которых я позорно не различаю по голосам, а сороки трещали вовсю, и одной даже пришлось задать известный вопрос: «что лучше, сорок пЯток, или пятОк сорок?»

Улица в субботу, когда почти нет машин, на закате, как весной с ней часто бывает, вздымалась к золотисто-розовому горизонту.

И вот уже почти темно, почти потухло яблочное небо, тополь стоит, распушившись оживающими ветками, на нём топорщится гнездо, куда сегодня сорОк и сорочица нырнули вдвоём с головой.

Кончилась зима, в который раз кончилась зима…
mbla: (Default)
Поднимаюсь по лестнице мимо огромного окна. За окном очень много неба – густо-голубого с серебряным отливом.
Меня нагоняет Амар – наш препод электроники, приехавший из Алжира лет 30 назад.

– Погляди на зимнее небо, – а знаешь, ведь художники его всегда писали – на картинах летние пейзажи, а небо-то зимнее! Так что фигуративной живописи не бывает!

– Ну, сегодня небо уже, пожалуй, весеннее.

– В Петербурге, небось, хорошо весной?

– Только не ранней – в раннюю снег тает, и вылезает вся до того укрытая осенне-зимняя грязь. Ты, небось, про белые ночи – дык они-то в мае.

– Да, у меня брат в Монреале, он то же самое говорит – тает снег, и вся грязь вылезает.

– Вообще всё ж весна, пожалуй, в средних широтах лучше всего – если так будет продолжаться, на днях вишенные расцветут. Время, когда подпарижское цветенье, может, и обскакивает средиземноморское.

И мы поговорили о пустынном Маврском массиве, о нашем августовском рае, – Амар обрадовался, что и у меня из главного – холмы над морем, сосны, пробковые дубы, кабаны, да олени, да зайцы, да цикады.

– Но нет ничего лучше зимнего неба!
mbla: (Default)
О роли бретонского языка в жизни человечества

Лавры товарища Сталина в языкознании не дают мне покоя.

Название моего любимого департамента в Бретани – по-французски Finistère – конец земли. Ну, там и вправду земле конец – аж до Америки за Атлантикой.

По-бретонски этот департамент называется Penn ar Bed. Ar – артикль, Bed – земля. Pen – конечно же, конец – названия мысов в Бретани очень часто начинаются со слова pen – один из прекраснейших мысов – Penhir.

Так можно ли сомневаться в том, что бретонцы, конечно же они, обогатили нас словом пенис!

О свинcтвах

Вчера я видела фотографию сфинксов под снегом, и не с детства родных свинствов, которые у Академии художеств на набережной каждую ленинградскую зиму, а то и осень, и весну – выстаивают хоть под вьюгой, хоть под ленивым толстым снегопадом, и на спинах, на шапках на лапах у них нарастают небольшие сугробы.

Нет, это были не украденные европейцами сфинксы на родине – в Египте. И в подписи под фотографией утверждалось, что снега там не было 122 года.

И тут я задумалась – за свою сфинксовую долгую жизнь, почти бесконечную в сравнении с нашей, сколько ж раз видели они снег? Машка, правда, предположила, что они уж позабыли, что к ним давно пришёл немецкий доктор – трудно ж вечно жить и всё помнить.

Но я верю в сфинксов – захотели б, рассказали б нам и про снег, и много-ещё-про-что, но что им с нами, с букашками разговаривать?
mbla: (Default)
В субботу выпал редкий день. В горах ранний снег, и даже открылись первые лыжные станции, на равнине почти всю неделю шли тягомотные дожди. И вдруг – неожиданное, хоть и обещанное, синее небо.

Высоко не отправишься – куда-то не доедешь, увязнешь в ранних снегах, куда-то доедешь, но не погуляешь без плохо приготовленных летом саней и лыж, так что Ишмаэль поставил машину в деревне с многообещающим названием Aigle, на южном склоне, – и мы втроём с М. стали подниматься мимо деревенского замка вверх на холм по лесу среди сияющей меди, среди самоварного золота. А на склонах напротив, не таких и дальних,  лежал снег, и заснеженный еловый лес вдали был зимним Карельским лесом, поставленным напопА.

Виноградники какие-то облетели, а соседние, повёрнутые иначе (к лесу задом, к солнцу передом?),  сияли тем же самоварным золотом, и синие кислые гроздья сами шли в руку.

И яблоню мы встретили облетевшую – с последними яркими яблоками на безлистных ветках. И ослика встретили – девочку-красавицу, и она хлопала ушами, гуляючи по поляне, а потом  валялась на мокрой траве и болтала в воздухе ногами, и кажется, красовалась перед нами. И блестела её мокрая серая шёрстка.

В одной из деревень, через которую мы проходили, за уличным столом деревенского кафе сидел человек и играл на аккордеоне, и ещё один, не помню, на чём. И люди выпивали, смеялись, болтали, и собаки бегали – как тут без собак.

Мы мимо прошли, помахали только... и дальше пошли.

А потом мы спустились к Роне –  к речке, не к речище, как в Арле, и прошли вдоль неё несколько километров, встречаясь с собаками и с людьми.

И день был не предзимний, а звенящий весенний – с нестаявшим ещё снегом в горах, с небом, насквозь просвеченным солнцем .

И только когда мы дошли до машины, и стремительно стемнело после коротких слабых сумерек – в шесть часов вечера наступила осенняя ночь.

«Пускай в горах ложится первый снег. Ещё в долинах давят виноград».

Один из дней-подарков, когда не знаешь чем отплатить за всё это – за взгляд на небо, на склон, на алые ягоды на кусте...
 
mbla: (Default)
Довольно удивительно, выйдя из дому утром ещё во тьме под почти проливным непрерывным холодным дождём, в полусне закинуть рюкзак на заднее сиденье одновременно со мной подкатившей к перекрёстку бегемочьей машины (у Бегемота тоже утренние занятия), самой свалиться на переднее, и минут через пятнадцать вдруг обнаружить, что вода на глазах волшебно обращается в другое агрегатное состояние, смачно хлопают о ветровое стекло здоровенные снежинищи, градусник показывает забортные +2, потом +1, и Бегемот презрительно замечает  на моё изумление,  что на то, чтоб растаять, энергия нужна, и, естественно снижается температура.

Приехав, убедились, что днём ожидается +8, так что оледенение нам пока не грозит.

Китайцы, с которыми у меня был семинар, во множестве опоздали, свалив это дело на разбушевавшуюся стихию.

Занятия на четвёртом этаже,  снег угомонился, так что гляжу я из окна на полузасыпанный листьями газон, где с зелёной травы быстро сползает белизна, на мокрые крыши маленьких домиков, на почти совсем зелёные тополя. А вот котов, которые обычно во множестве шныряют по кампусу, не видно, – по домам сидят, в окна глядят на то, как засыпает снежком герань на наружных подоконниках.
mbla: (Default)
Октябрьским воскресным утром глядишь на лес в окно – лениво одеваешься, застываешь с носком в руке. Зелёный лес, чуть схваченный осенью. Ничего ещё не предвещает голых тычущих в небо прутьев. Но от знания, что это скоро, так просто не отделаешься, да и через слегка подлимоненные верхушки тополей просвечивает небо.

И день тёплый прозрачный, и даже маки по дороге на ферму на краю поля расцвели.

И ромашки-космеи, и львиный зев, и подсолнухи, и помидоры, и на засохших грядках лежат, вцепившись хвостиками в жухлую ботву, огурцы-переростки.

А вот вечером за окном черным-черно. И всё тут. До апреля.

Но только какое там «время, вперёд», когда сплошное – время, постой!
mbla: (Default)
Садовник продаёт нас-Турции. Рыжие на газоне медленно проплывают мимо автобуса, ползущего в утренней полупробке.

И всё чаще в палисадниках встречаются вовсе не из наших средних широт олеандры. Однако цветут, светятся ёлочными лампочками. Не так конечно, как огромный куст в саду на Средиземном море, не в нашем теперешнем, – давным-давно, возле дома, где однажды мы снимали половину первого этажа. А за олеандром кончался сад, и этот гигантский куст красовался, прислонившись к бамбуковым зарослям на пустыре. Куст этот оказывался каждый божий день на пути предзакатных солнечных снопов, – он и вообще был хорош, но вечером на закате – его было время. Он сиял розовым с золотом, и к закату надо было обязательно добраться до дому – не пропустить! И, естественно, этот куст попал в стих! И бамбуковые заросли тоже попали.

Интересно, как он поживает сейчас – наверняка пережив своих тогдашних хранителей. Шестнадцать лет назад дом принадлежал старикам. Старуха бодро занималась хозяйством, даже стирала дачникам одежду в большой стиральной машине на хозяйской стороне дома. А старик не спускался вниз – из комнаты на втором этаже, почти целиком застеклённой корабельной рубки, – из кресла глядел на море, на острова. Как же я тогда завидовала его комнате, – проснуться утром – и первый взгляд на море, будто рукой трогаешь обнажённый мир – не заслонённый домами, стенами... И вечером море дышит в темноте.

А ещё фуксии – их тоже немало в подпарижских палисадниках. Но лучшая росла в кемпинге на Ансишном озере. Пышная бело-розовая фуксия. Мы с Васькой и с Нюшей приехали в этот кемпинг после того, как во Флоренции бедолажные воры залезли в нашу припаркованную у вокзала машину, сломав замок. Они утащили сумку с англо-русским словарём и однотомником поэзии Вальтера Скотта, а ещё и чемодан с футболками и трусами. Ну и вместо того, чтоб ехать дальше в Рим в машине без замка, мы повернули обратно во Францию, переночевали на стоянке у автострады и на следующий день были в Анси, где дней за десять до того начали наше путешествие  – с Нюшей, королевственно развалившейся на разложенном заднем сиденье нашего форда и с шишкой в лапах, чтоб в дороге грызть. Нюше воры очень подфартили – ей-то по лесам-по горам явно куда интересней бродить, чем по городам, пусть даже итальянским. Двадцать четыре года назад.

Пока не истреплешь пять пар железных башмаков. Вот яблоки на ветках в чужом саду – значит, осень. Потом снег в горах – крупными хлопьями – зима, значит... На плече волшебный кот, собака и ослик рядом бредут. Пока не истреплешь железных башмаков ровно пять пар.

Но железных башмаков нету, а в кожаных куда ж пойдёшь? Только домой – под дождиком, мимо яблок на дереве в чужом саду – осень, значит....
mbla: (Default)
Словами тут

К сожалению, день был серый, и ещё у меня в аппарате сломалась автоматическая наводка на резкость, так что фотки поганенькие

Возле Трокадеро

IMG_3165


Спустились к реке

IMG_3166

Read more... )

August 2017

S M T W T F S
   1 23 4 5
6 7 89 10 11 12
1314 1516 171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Aug. 19th, 2017 11:14 am
Powered by Dreamwidth Studios