mbla: (Default)
В одном из наших мест в лесу Рамбуйе, возле озерца, к которому мы спускаемся с холма по крутой тропинке, а можно прийти снизу, из ближней деревни, по узкой лесной совершенно непроезжей дорожке, стоит памятник – бюст дяди 19-го века с классическими того времени торжественными усами.

Видели мы этот памятник – ну, я не знаю, сколько раз. В 91-ом году мы туда совершенно случайно с Васькой пришли, или в 92-ом, не помню. И уж 3-4 раза в год с тех пор ездим мы гулять именно в эту часть леса. Там отличная круговая прогулка километров на 13.

Там растёт рябина, и когда мы попадаем туда в правильное время, мы собираем её и настаиваем водку. Нюша плавала в озерце за утками, а Катя просто так, она уток не гоняла. По берегу речки сразу за озером весной ослепительно жёлтые заросли калужниц.

У озерца скамейка, Васька бутерброд там ел и мандаринами с Нюшей делился. Однажды неподалёку Нюша за гадюкой в вереск кинулась, – сумели отозвать истерическими воплями.

На памятнике написано Léon Germain Pelouse, 1838-1891. Почему-то этот усатый дядя меня никогда не привлекал – ну, стоит среди леса, и стоит, какая разница, кто он такой. В эгоцентризме собственной жизни мы им не заинтересовались.

Некоторое время назад в этой части леса Рамбуйе появились железные сразу укоренившиеся в пейзаже таблички с названиями местных растений, и ещё такие же таблички, сообщающие, что во второй половине 19-го века тут, в долине речки Cernay, расширение которой – наше озерцо, ставили мольберты художники.


И вот в эту субботу Бегемот вдруг задумчиво сказал : интересно, кто же такой этот дядя с усами?

Рядом с дядей обнаружилась незаметная железная табличка, и наконец-то мы её прочитали.

Художник был – Léon Germain Pelouse. Жил в ближней деревне. Каждый день на рассвете, проснувшись от стука кувалды своего соседа-кузнеца, он брал мольберт, краски в тюбиках (их, оказывается, изобрели только в середине 19-го века), приговаривая, что эти самые тюбики – величайшее изобретение человечества, и отправлялся на этюды.

Целая группа художников жила в этих местах. Только они прославились куда меньше Коро или Тройона, поэтому городок Барбизон с группой барбизонцев у всех на слуху, а долина речки Cernay – нет.

Дома я спросила у Гугла: «что ты, Гугл, можешь мне рассказать о художнике с подходящей художнику фамилией Pelouse (то бишь лужайка).

Гугл мне ответил: «серая ты дура, Пелуз в Орсэ висит, не хвора туда сходить. Но ладно уж, так и быть, полюбуйся»

И я в стыде и позоре полюбовалась: хороший, между прочим, художник. Столько в пейзажах нежности.



Pelouse-souvenir-Cernay

Тот самый берег речки-ручейка, где весной цветут калужницы.


Read more... )
mbla: (Default)
***
Личность летнего дерева скрыта листвой
И от взглядов так заслонена...
Лишь когда всё осыплется – только зимой
Разглядишь на стволах письмена.

В этих чёрных узорах живут письмена –
В них древнейшая мудрость есть,
Ещё в те, в те записанная времена,
Когда некому было прочесть...

Ну какую же клинопись можно сравнить
С тесным текстом, с древесной корой?
Разве что... вот когда-то... и так... может быть –
Был пограмотней зверик лесной?

Да не только в лесу. Даже тут, во дворе
Тоже скрыто немало всего,
И не думай наивно... что в тёмной коре
Не рассказано ничего,

Кто б сумел разобрать эту вязь. Да, постой –
Повесть до-временных этих лет,
Если нам не прочесть уж и вовсе простой,
На снегу хоть вороний след?

Впрочем крестик вороний читать? Ерунда:
Всё же не забывай о том,
Что безграмотный и человек завсегда
Расписывался крестом!

Личность зимнего дерева перед тобой,–
Но как взглядом ни шарь по стволам,
Никому не дано идиотской судьбой
Разобрать, что написано там...

Буквы там в завитках, а не просто узор,
Столько смыслов упрятанных есть –
Так взлетающий в готике старый собор
Целиком никогда не прочесть.

Скрытый в переплетениях витражей,
Персонажей и символов ворох
Нам рассказывает многоцветностью всей
То, что знать нам дано о соборах...

А собор ни один не похож на других,
И органно звучит – не бумажно –
И раскручивается, как медлительный стих,
Где всё стройно и чётко и важно...

Контрфорсы ли, своды в пути к облакам,
И лесной безымянный труд,
Мир забрасывает безвестным векам,
И не знает – найдут – не найдут...

Ну а вдруг этим текстам и впрямь повезёт
Хеттской письменности судьбой?
Или – как той записке в бутылке, что вот –
На песок нам выносит прибой?

1 ноября 2012


IMG_5387



IMG_5398

Read more... )
mbla: (Default)
Дальние лошади в тумане – неподвижными камнями, и пруд – безбрежным морем, и недвижные тополя над дорогой.

В лесу отдельные каштановые листья сияют на голых деревьях.

И стук невидимых копыт – «там скачет год верхом на годе».

И дятел невидимый постукивал, и за забором привалившегося к лесу аббатства гремел невидимый водопад.

А вот гуси – один серый, другой белый – на улиточной ферме, где мы закупали улиточек таких-сяких, – с рокфором, с помидором, – гуси кричали, разевали рыжие клювы, у одного пучок травы за клюв зацепился. Они корпулентные, эти гуси, им нипочём туман.

И коза паслась, вполне уверенно, не опасаясь, что проглотит её туман, и поминай, как звали.

Впрочем, почему-то Таня тоже не волновалась. Носилась по лесу, взмахивая ушами, однако не взлетела. В отличие от уток, которых на пруду было видимо-невидимо. И кряканье их никакому туману не заглушить.

В городке Дампьер, где покачивались шары на ёлках, и пингвины собрались у кафе, и булыжная мостовая погромыхивала под колёсами, на проводе через улицу висел то ли серебряный конёк-горбунок, – то ли «золоторогий олень затрубил мандаринной зимою…»

Из постера, посвящённого жизни улиток, я узнала, что живут они до трёх лет, но только непонятно, это срок, после которого их съедают, или естественная продолжительность улиточьей жизни. А ходят улитки со скоростью 6 сантиметров в минуту.

Когда я рассказала об этом Кольке, он (без калькулятора!) сосчитал, что за жизнь улитка проходит 117 километров. Не дойдёт от Дижона (родины улиток!) до Парижа. И откуда только в Париже улитки? – сказал Колька.

Мы ехали мимо синих безвидных полей, голые платановые ветки плыли в небесном молоке.

Китчевым фильмом прокручивалось у меня у голове под музыку Пьяццоллы с диска в машине – в тумане почти ощупью бредёт женщина, – и встреча на краю тумана, на краю поля – «и дольше века длится день, и не кончается объятье»...

Совсем непохожий фильм, но тоже китчевый – человек идёт-идёт, и пропадает в тумане. И на белом поле написано: Конец.
mbla: (Default)
«Арлекинада осенних лесов», и лошади надели попоны.

Утром, отнюдь не ранним, незадолго до полудня, туман был такой, что на лугах лошади возникали из ниоткуда, когда мы проезжали мимо них по крошечной дорожке.

А там, где чуть прозрачней туман, – на краю поля то ли лошади, то ли коровы, а может, попросту огромные валуны.

Красный дикий виноград крадётся по каменным стенам подпарижских деревень.

И вороны сидят на голых пашнях.

Казалось бы, после мощных коротких дождей грибы должны были вырасти – ан нет, меньше чем во все прошлые субботы – только на жарёху подберёзовики с маслятами, да один красавец-красный, ну и на солку всякая фигня, впрочем, включающая несколько рыжиков, но недостаточно, чтоб их отдельно солить.

Наверно, грибы послушались моего желания с ними не возиться – совершенно они не нужны. Да и вообще я больше люблю грибы собирать, чем есть, ну, только вот суп – живой лесной суп, и солёные рыжики вкуса леса.

Толпы мухоморов высыпали по обочинам тропинок – может, это были мухоморные дожди, и красные пятнистые зонтики, распялившись, падали в траву – только их собирать и на базаре продавать.

В лесу в октябре шуршат, «срываясь с веток», каштаны и жёлуди, – всё кажется, что кто-то копошится в кустах.

Ссорились сороки.

С лошадьми в лесу мы несколько раз повстречались. Таню на поводок приходилось брать, а то уж очень ей хочется с лошадьми дружить. Лошади глазами косили. Всадницы и всадники здоровались, про грибы спрашивали.

А потом раздался стук копыт за спиной. И вдруг затих. И я учуяла дыханье. Обернулась. Всадница сказала: она всегда останавливается, когда видит мешок, ей в таком морковку приносят, вот и надеется.

В мешке, увы, были только маслята с подберёзовиками.

Папоротники стоят густые медные солнцем просвеченные.

Прозрачный над камнями ручей всё говорит-разговаривает, речь его не сливается с шуршаньем листьев и желудей. И Таня оборачивается на падающие листья – нет, не мячики с неба летят.

Осень дана, чтоб ездить по тихим пустым дорогам, чтоб глядеть на лошадей в попонах, чтоб бояться зимы, чтоб проглядывать глаза, пытаясь увидеть в пестроте листьев грибы.

Дана, да и весь сказ – чтоб любить, как впрочем, и все остальные времена года, даже зима ненавистная для этого дана.
mbla: (Default)
Несмотря на полное отсутствие дождей, упорные маленькие-беленькие и такие же невелички-подберёзовички пробились. Ну, не тьма, как неделю назад, но вполне достаточно и на суп, и на жарёху, и в маринад.
Вдруг из лета сделалась осень. Нет, лес ещё совсем зелёный, но уже каштанчики лежат под каштанами, и мелкие зелёные яблочки под лесными яблонями. И не 20 с лишним градусов, а 15 днём, а уж ночью просто холодрыга.

Крепкая такая хрусткая яблочная осень. К тому же на нашей придворной ферме завёлся вид яблок со странным незапоминающимся названием. Danliri ? – нет, так произносится аэропорт в Дублине, или гавань – не помню – тридцать лет прошло – а пишется – ну, как всё по-ирландски пишется, так что истинное удовольствие владеющих кельтскими языками просить глупых иностранцев неизвестные им слова читать. Нет, как-то иначе называются эти сочные кислые яблоки – по моему спецзаказу такие выросли.

И ещё ослика на ферме для общей радости жизни завели – пасётся за магазином, где творог, сыр, молоко продают – ждёшь, пока самого свежего творога тебе вынесут, и на ослика любуешься. А ослик поел травы, а потом голову поднял – задумался – стоял – размышлял о вечности.

Мы сегодня на ферму из леса заехали, а темнеет нынче рано, так что на обратном пути проехали мимо косых лучей, падавших из-под облака на кукурузную стерню, и коровы уже шли домой с поля.

Твёрдые золотые лучи упирались в жёсткую стерню, выходя из-под тёмно-синей тучи.

Вот кому я завидую, так это Моне. Да что уж – всем этим ребятам-импрессионистам завидую, ну, кроме Ренуара с конфетной коробки.

Вроде как у них было право каждый вечер, каждый день глаза проглядывать. А я гляжу жалким зрителем, ничем отплатить не могу.
mbla: (Default)
Грибной сезон начался.

Сегодня из лесу Рамбуйе мы с Бегемотом и Таней, которая ленилась и вместо того, чтоб грибы собирать, носилась и бесилась, привезли около восьми килограммов грибов, из них шесть с лишним килограммов белых.

Остальное - маслята и подберёзовики. Никаких других грибов не растёт пока совсем - ни сыроежек, ни зелёных груздей, и даже мухомор попался всего один.

Сняла я их отвратительно, потому что мысль о том, как их надо будет чистить, жарить-парить-варить, наверно, отравляла съёмку. А если учесть, что как всегда, закуплена еда на неделю, не учитывая грибов, и совершенно непонятно, когда их ещё и есть...

Но всё - мы с Колькой и с Юлькой с ними с грехом пополам справились... Значительная часть в виде заготовки для зимних печальных супов отправится в морозилку.

IMG_4664 rez

IMG_4664 small
mbla: (Default)
Воскресным вечером пустые места на парковке, на ферме у магазинчика всего несколько машин и даже возле полей можно легко поставиться

«Народ нынче в поле» - но не такой уж многочисленный – в малиннике, на грядках с огурцами.

Вторая половина июля – самое каникулярное время. Пустые дороги, нечастые автобусы.

Не слишком жарко в поле – смородина, крыжовник, малина, - в прошлом году Юлька познакомила меня с вареньем ералаш – название-то какое! У нас, правда, не употребляли этого слова, у нас говорили «бидрюк». Как-то мама зашла в комнату, где всё было как обычно – непостеленые кровати, одежда не свисала с люстры только потому, что есть сила земного тяготения, и брошенное падает на пол, или в лучшем случае на стул.

Какой бардак – надо полагать, сказала мама – а я услышала «какой бидрюк».

– Что такое бидрюк?
– А то, что у нас дома

Ералаш – много крыжовника, много чёрной смородины, поменьше малины. Чёрная смородина на ферме почти кончилась, красная пошла в ход.

И малосольные огурцы по-васькиному – быстро-быстро – хвостики отрезал, огурчики залил кипятком, прибавил укропа с чесноком, да листьев дубовых и смородиновых, да соли здоровую горсть – и ешь через сутки, жуй, хрусти!

В нашем лесу под каштаном среди мохнатых опавших каштановых серёжек вдруг ястребиное перо – что делал у нас ястреб – нет же лугов поблизости – разве что поляна у пруда – над ней огромное небо с облаками – прослышал ястреб, что по соседству много неба, пролетел над лесом, обронил перо – я его подняла и в карман рубашки положила – в Васькиных рубашках, которые я таскаю, маленькие карманчики – а перья я ему всегда приносила, и сам он подбирал.

Запиваю малину молоком из чашки, на которой Катина фотка, – она на закатном пустом пляже почти позирует в нашем средиземноморском ежеавгустовском раю. А на другой чашке – Катя в траве в Дордони. Как отделяется фотка после смерти – вот она тут, и помню, как снимала, и вздохи где-то медлят эхом посреди коридора, где гуляет сквозной ветерок.

И Нюшенька глядит со стены в Нининой шляпе, жуёт пластиковую полоску, которой крышка к бутылке от воды крепится. На лапу ей несколько цветочков Нина бросила.
Да, в кеминге на озере Сетон – за стеной берёз не попала на фотку сладкая озёрная вода над жёлтым дном. Нюшенькино последнее лето.

В лесу Рамбуйе первые подберёзовики, и у входа в лес возле заросшей травяной дорожки, тонущей в цветущих лиловыми кистями кустах без названия, как водится, пасутся рыжие мохнатые коровы. Одна лежала вся в блестящей густой шерсти, жевала нежными губами траву, мокрый нос сиял, и расставлены громадные рога – ночью на них катящуюся кубарем луну ловить.

Жужжит лето. Тянутся до окон первых этажей пригородные мальвы возле многоквартирных городских домов.

Лето-не лето, – всё равно люди умирают, болеют неизлечимо, погибают бессмысленно...

Кто-нибудь через сто лет поглядит на наши облака. Это утешает?

Вчера из головы не уходило мельком в последних известиях услышанное про погибших в Кабуле.

Все привыкли к тому, что там убивают. Не Ницца. Сел в самолёт, через сколько-то там часов в Кабуле... Привыкли? Ну, как мы привыкли жить, зная, что человек смертен? Я – человек, значит – я... Так что ли?

Вроде бы в одной французской лаборатории нашли лекарство, по крайней мере у мышей, останавливающее рассеянный склероз.

Утром слышала по радио интервью с капитаном кораблика, который курсирует в море, подбирая беженцев. Они спасли больше 1800 человек. Интернациональная команда: капитан француз, помощник из Гондураса, и ещё двое – хорват и украинец. Общий язык английский. Не дослушала, увы, батарейки в приёмнике кончились.

Наверно, нет другого вида живых существ, где был бы такой разброс между отдельными особями – одни спасают, другие губят, одни находят средства от болезней, совершают великие открытия, пишут картины, другие...

Так оно всегда было и, надо полагать, всегда и будет...

Лето. Сегодня тёплый дождик небось прольётся. А я пойду поплаваю – авось петух мне что-нибудь по дороге прокричит, и точно я встречусь с сияющим олеандром в чужом саду.
mbla: (Default)
Синь и вправду сосёт глаза

IMG_0844

Read more... )
mbla: (Default)
Вдруг вчера выпал летний денёк. В полупроснувшемся зябличьем лесу, когда хлюпает под ногами, и Таня вытягивала из пузырчатых луж совершенно чёрные лапы. В футболке – горячо на солнце – лесная мелочь – ветреницы, какая-то сумасшедщая земляничинка раньше срока расцвела.

Тополя в красных серёжках, ивы распушённые, зелень на молодняке, но крепкие взрослые деревья ещё голые.
И наконец, когда уже выходили из лесу, на дорожке с травой посредине, мимо мохнатых коровок, – целый день жданная кукушка – досрочная апрельская...

Тане очень хотелось познакомиться к подошедшим к изгороди благородно рыжим бычком – странное дело – собаки, ежели больше неё по размеру, дык очень страшные – а лошади с копытами, бычки с рогами – чего их бояться.

Этот бычок всё поворачивал голову, чтоб из-под длинной чёлки хоть что-то разглядеть, и на мокром живом носу налипла вкусная травина. Добрый бог, рисующий полоски на кошках и точечки на мухоморах, должен бы послать мне друга-бычка – с расставленными рогами – накалывать на них то ли луну, катящуюся с неба, то ли попросту яблоки-дички, хрустящие по осени на зубах, сводящие рот кислой вязкостью.

Одуванчик – важный цветок моего детства. Не в том дело, что мы плели из них венки, мазались в липком соке – одуванчики – дача, начало лета.

Вроде бы, Ленинград никогда не был каменными джунглями, садов и парков – до хрена, но этот первый одуван – на даче.
Не пробивали они асфальта? Не пролезали в щели? Или просто на радость уезжали мы из города в мае, когда они появлялись.
Нагревшаяся дощатая стенка дома, пахнущий резиной новый мяч летит в неё и отскакивает, чтоб лечь в руки круглой увесистостью.

Картинки – и уже не узнаешь, что было, что придумано.

Книжка в кожаном переплёте, – перекладывать ли картинки папиросной бумагой, как в старом издании Брэма, – песчаная дорога резко вниз к станции – на велосипеде – и вечерний крик электрички. Утреннее на Финляндском вокзале парозное шипенье, красные колёса вертятся – так давно, в младенчестве. И вот одуванчик в траве.

Жадно глядишь на него – в надежде всё повторить? Одуванчик тогда, одуванчик сейчас – мы тогда, мы сейчас – я не очень люблю себя в детстве, терпеть не могу себя в подростковости – чёрт знает – это желание понравиться взрослым, эта самопупность, ревность, зависимость...

Странное дело – вдруг когда-то понимаешь, что не хочешь в детство – платить за защищённость зависимостью...

И глядишь на одуванчик, на склон, где когда-то потеряла мячик Нюша, на огромный платан на слоновой тёплой нежной на ощупь ноге у развилки лесных дорожек. Мы с Васькой впервые к нему попали – просто пошли от машины по дорожке в лес – платан этот – ориентир – дотронуться до его тёплой кожи... Майские жуки, бабочка-лимонница, скоро кислица вылезет, и мычишь бычку с налипшей травкой на носу – мууууу – не ледышками выложенная тёплая вечность щиплет в носу.
mbla: (Default)
Два весёлых гуся

IMG_0041

Один серый

IMG_0040

Другой белый

IMG_0042

Два весёлых гуся


А бабуся на улиточной ферме живёт, на краю леса Рамбуйе. Очень вкусные у неё улитки - и классические в зелёном масляном соусе, и улитки в тесте, и улитки с рокфором... А ещё яйца, мёд, варенье.

Гуси - для радости - и, может, для охраны - шипят страшно!
mbla: (Default)
возле речки Иветты

IMG_9840


Read more... )

IMG_9856
mbla: (Default)
День светился, сиял – листьями под ногами, каплями на ветках.

Машка и приехавшая к нам накануне Муушка слегка отстали на подъёме на холм, мы с Бегемотом и с Таней ждали их, ждали, а потом вниз спустились, аукая, – и обнаружили их на склоне возле мужика, который собирал в большой белый мешок грибы. Мы уже виделись с ним до того – шли навстречу друг другу по дорожке, и я обратила внимание на его белый мешок и резиновые сапоги – неужто, грибы – подумала. А он восхитился Таней, недавно подстриженной и похожей на сахарную вату, которую уронили в лужу.

Любопытная Муушка, заметив, что мужик что-то собирает, свернула с дорожки и сумела, удивительным образом, с ним договориться. Собирал он chanterelles – я-то всегда считала, что это лисички, но оказывается, настоящие лисички – girolles, а chanterelles – это всё лисичковое семейство.
Собирал он не жёлтые толстенькие крепенькие грибы, а коричневатые тонконогие мелкотравчатые... Нашёл их с десяток, – может, до конца дня и штук двадцать нашёл, кто знает...

Когда мы втроём подошли, Машка и Муушка с мужиком уже хорошо познакомились – узнали, что у него была бабушка Варвара Мещерякова с Волги, и он с очень приличным произношением нам сообщил: «Я не знаю по–русски, я знаю по–французски». А Бегемоту ещё и польстил, приняв его за натурального француза.

Мы шли в световом облаке и непрерывно фотографировали, потому что казалось, что если очень постараться, этот новогодний сияющий день, когда качаешься на тонкой крепкой паутинке в просвеченной наскозь ёлочной игрушке, – его можно упрятать за пазуху, и он будет там тихо лежать, свернувшись тёплой собакой, пахнуть ёлкой и собачьими лапами, быть.

...
А когда мы подходили к машине, мимо луга, где пасутся лошади и мои любимые мохнатые коровы, где за деревьями торчит шпиль деревенской колоколенки с ярмарочным петушком, день потух, утонул в рыжей шерсти солнечных волшебных коров, которые жевали вечернее сено, дышали и не боялись подползающей тьмы.
mbla: (Default)
Жадность фраера сгубила. Твёрдо решаешь брать грибы только белые – на суп.

Но белых среди блестящих тёмно-медовых в зелёной траве дубовых листьев, под ещё почти не схваченными осенью папоротниками почти не попалось – штуки четыре всего-то.

Зато маслята компаниями, и я вспомнила, что Машка любит суп из маслят больше супа из белых.

И подберёзовики оставлять врагу, ежели черноголовики, жалко, и Бабанины любимые моховики. И как не взять волнушек и зелёных груздей (и пусть их Ишмаэль зовёт чернушками, а википедия чёрными груздями, – зелёные они, как лягушки).

Ну, а когда пару раз возле вересковых зарослей встретились стада рыжиков – раз-два-три-четыре, и четыре на четыре, – тут уж пусть бы и отвалилась от тяжести рука с порвавшимся мешком.

Ну и дома – чистка-парка-варка. И рыжики отдельно от других солить сырыми, но это уже завтра…
mbla: (Default)
Из леса Рамбуйе пару недель назад

20150919_132720

Read more... )

Из субботнего леса Фонтенбло

20151003_124001



20151003_142500
mbla: (Default)
Время падающих каштанов и слепящего вечернего солнца. Нырнули в очередной год, и плывём, плывём – вот уже и сентябрь проплыли. Легко стать солипсистом, перемешивая в кучу времена, перелистывая с картинками книжку.

А впрочем, входишь в истёртый до дыр твоими шагами лес Рамбуйе – мимо мохнатых коровок с рыжими чёлками, – а за полем, где раньше за ветками торчал шпиль деревенской колоколенки, – теперь густые высокие кроны – только изредка доносится оттуда из-за деревьев колокольный звон. А в другом истоптанном месте – выросли пожарные сосны, не видно окрестных холмов – лес, да лес. Когда оно так изменилось, когда ты понял, что вот оно теперь такое – другое? – Даже в собственной квартире не вспомнить, когда перевесили на другую стенку часы, потому что на их старом месте теперь книжная полка...

Живёт оно без нас – пространство, не лежит в книжке картинками, проложенными полупрозрачной бумагой.

И пустое дело складывать из ледышек слово «вечность».
mbla: (Default)
Викенд был летний длинный с праздничным понедельником, цветущей акацией, – с посвистом.

Общий сбор – Димка К. по дороге в Грецию на конференцию всю прошлую неделю боролся с джетлагом, превращая ночь в день, и готовил доклад, потом подоспел Славка по дороге из Канады в Краков, где они с Галкой будут жить ближайший год, потом Галка с конференции в Брюсселе, Катька с Сенькой из своей Лозанны на викенд, да ещё и одновременный день рожденья Димки П. и Галки – у Димки с Катькой на их огромном балконе в медлящем свете и с подзолоченными закатом низкими самолётами из ближнего Орли – с шашлыками и ореховым пирогом...

Викенд – живым бренчаньем всякого–якого, на дне корзинки...

Вот бурундуки опять развелись в лесу, через который мы бежали в воскресенье к станции, потому что лень было четверть часа ждать автобуса, и без наглого, худого как сверло, таниного носа, они нас не боялись, и один вышел на дорожку и раздумчиво двумя человечьими дюймовочкиными ручками почёсывал ухо, сияя полосой на боку и разостлав по земле волшебный хвост.

А вчера по до комьев глины знакомому полю на краю леса Рамбуйе друг за дружкой неслись два зайца – упитанных в светло-коричневой лоснящейся шкуре. Таня на нашу радость их не заметила, поглощённая запахами в высоченной на краю канавы, отделяющей поле от дорожки, траве.

Между бурундуками и зайцами был Париж – летний, любимый, лёгкий Париж. Мы втроём с Галкой и Славкой прошли от Жавеля до Библиотеки по нижней набережной Левого берега у самой воды. Сколько там? Километров тринадцать, судя по славкиному телефону, который сказал, что 16, но по нашей невнимательности включил в них дорогу через лес на станцию.

Вдоль воды – сначала пустовато – пришвартованы жилые баржи, выставлены цветочные горшки – на палубах они, на асфальте. Потом площадка, где спят слонопотамные бетономешалки, яхтклуб, столики на улице...

Дальше между Эйфелевой башней и Орсэ – полно народу – шезлонги, шахматные столики, бадминтон, в стенку забиты крючья, чтоб дети с малолетства скалолазали – пешком, на велосипедах, толкают детские коляски, на огромной чёрной доске мелками рисуют рожи людей, зверей, пишут разное на всех языках – «bonjour, nous sommes ici», « come here », « Let’s go », и превыше орлиных зон, с лестницы доставали, – «Слава Украине» – и опять столики, возле них возлежат на раскладушках...

Два упитанных полицейских на двух упитанных лашадках цокают, одна лошадка подымает хвост и с удовольствием наваливает кучу, лошадиное дермо обтекает толпа. Собаки – всех видов и размеров, на поводках и без – плывёшь в этом дружественном потоке, не раздражаясь, что народу много...

Незадолго до Орсэ строгое объявление: «велосипедист, последний выход перед закрытием набережной!»

Никто не выходит – и фланирующие хоть пешком, хоть на великах упираются в строительные работы – можно обойти, сделав шаг над водой, по узкой полоске гранита – перед проходом образуется быстро движущаяся очередь, – шаг – и опять широкая набережная, шаг с велосипедом на плече, с детской коляской...

Потом за Орсэ – никаких развлекаловок – одни плакучие ивы лежат ветками на высокой после дождей воде, листья тихо шевелятся, да утки с селезнями проплывают. Тень, нежарко...

Возле Аустерлица палаточный клошарский городок – там даже чисто, даже бельишко сохнет на верёвках, – даже не воняет к великому изумлению – аустерлицкие сортиры и душ что ль клошары посещают? И почему-то городишко этот разноцветный прямо под основанием огромного дома мод и дезайна, стоящего у воды на столбах.

Расфуфыренные девицы поедают бутерброды, сидя на каменных глыбах, как на завалинках, и тут же посиживают обитатели палаточного городка. И кто-то кого-то фотографирует постановочно, возможно, на какую-нибудь обложку.
А сверху, на мосту под оркестрик танцуют танго...

Сверкает через стёкла голубыми дорожками пришвартованный бассейн на барже, и на разбросанных возле воды диванах народ курит кальян...

Тут мы поднялись к ступеням Библиотеки, потому что пора было ехать к Катьке-Димке, зарубив на носах, что надо будет продолжить – интересно ж, куда удастся дойти вдоль воды...

Просвистел викенд – Париж между бурундуками и двумя зайцами – покатилась последняя майская неделя – зацвела разноцветьем...

Громыхает эхом, эхом, эхом – из-под моста над Дордонью, где эхо, лучше которого нет...
mbla: (Default)
IMG_3557 izm


Накануне была в парикмахерской

IMG_3552 izm


Тянитолкай

IMG_3534 izm

Read more... )

June 2017

S M T W T F S
    123
456 7 8 910
1112 1314 15 1617
181920 21 22 2324
252627282930 

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jun. 27th, 2017 07:07 pm
Powered by Dreamwidth Studios