mbla: (Default)
На рынке в том магазине, где я покупала оливу, всё тот же мужик с ласковым голосом и сочувственной улыбкой, – не продавец, а добрый знакомый, которому очень приятно с высоты своего опыта сказать утешительное, заверил меня, что оливы не горят!

Кто бы подумать мог, что они разделяют это свойство с рукописями!

– Если корни остались, значит, будет жить! Вы не представляете, какие оливы живучие. А что не растёт – дык, знаете, как они медленно растут. Олива – тут он показал руками рост примерно мне по плечо – такие они в 120 лет.

Похоже, что не судьба мне увидеть Васькину оливу, когда ростом она станет мне хотя бы по колено.
Что ж – будущим летом, когда закончатся восстановительные лесные работы, надо будет посадить рядом с нашей упорной малюткой деревце по грудь, чтоб оно часовым стояло!

Пусть растёт олива – тянется в будущее и она запиской в бутылке, как плывёт туда написанное Васькой, не востребованное сейчас – верю, что доплывёт, а что ж мне ещё остаётся? И даже я зачем-то стучу по клавишам, закидываю тексты в нечитаемый полудохлый журнал – а что ж ещё делать, как не записки в бутылках в море кидать?

ВЕЛИКОЕ ЗЕЛЁНОЕ МОРЕ

Чем к берегам Средиземным ближе,
тем шире звонкий размах
Качанья цветов, бамбуков, сосен в долинах и на холмах.
Не нужно от воздуха или воды одеждой себя защищать!..
И колыбель человечества земля продолжает качать.
А значит на самом деле мы
не взрослые и теперь:
Притворяемся мы «большими»,
а сами опять и опять...

Это зелёное море – открытая в прошлое дверь,
Распахнутая... А там – Неаполь, Мессина, Марсель,
Одесса, Стамбул, Феодосия и... карты протёрты до дыр!..
Там кораблишки морских бродяг то и дело садились на мель,
От Гибралтара и до Азова – всё тот же ахейский мир!
А чем дальше ты от него, тем глуше
нимф и тритонов хор,

Сюжет цепляется за сюжет – из мифа растёт роман,
Строка цепляется за строку – не повториться бы ей –
В себя вместит она хоть Илиаду, хоть Библию и Коран,
Хоть толпы песен, баллад, сонетов и то, чего ещё нет...
Смешает с красками южных базаров морей переменчивый цвет,
И рощи тысячелетних олив, и тень парусов по волнам...

Спектакли несчётных событий прошли –
Но сцена осталась нам!

11 августа 2012
IMG_8344
mbla: (Default)
Сегодня получилось подтверждение, что я не принцесса. Около девяти утра, когда я медленно продирала глаза с мыслью о том, что пора идти плавать с Таней, я обнаружила, что под боком у меня что-то очень твёрдое. Это была попавшая под простыню бельевая прищепка.

Но хоть я и не принцесса, со мной общаются осьминоги. Мы с ними в гляделки играем. Ну, и когда я уж совсем из терпения какого-нибудь вывожу бесконечным подныриваньем, он плюёт в меня чёрными чернилами и уходит в ближнюю щель.

Полнолунная луна, которая вчера затмевалась, как я сегодня поутру узнала, у нас это делала слишком рано, в девять вечера, когда ещё светловато. А я-то болтала в час ночи по телефону на крыше, глядя на белую круглую лунищу и всё надеялась, что она покраснеет.

Часа в три ночи я проснулась, обозлившись, что кто-то зажёг фонарь – каждый август хоть раз, когда полнолунная луна подходит ночью к проёму открытой двери в сад и нагло глядит в комнату, я просыпаюсь с возмущением. Но сегодня ночью ещё и несобаке Тане приснилось, что я её ругаю за то, что она ночью включила свет. В её комнату луна могла попасть только через окно.

Цикады не умолкают. Заяц проскакал через рощу, сверкая белой попой.

И одну звезду в падении мне удалось в последнюю минуту подхватить взглядом.

***
Утреннее удивленье –
Бесконечным кажется день и...
Но наступает вечер –
И удивляться нечему...

Дубы, разумеется, кривы
С ветвями, жарой оголёнными,
И что-то искрится сзади:
Серебристые листья оливы
Только в сумерках станут зелёными
Под небом, выцветшим за день...

Глаз без меры зелени просит:
И к закату – на полчаса
Вспыхнут на мачтах сосен
Зелёные паруса.

Кстати, тут строчки Гейне
Упраздняются сами собой:
Никто ни о ком не тоскует,
А пальма – рядом с сосной.

mbla: (Default)
Холодильников у нас два – один побольше, другой поменьше. Но нас-то много – человеков сейчас пять, а бывает и восемь. В магазин часто ездить очень не хочется, значит, покупать надо много еды и вина – мы же не эти, не малоеды, не сыроеды – и следовательно два небольших холодильника – это нам мало, распихивать в них непросто. Бегемот взял на себя эту интеллектуальную работу.

И позавчера, когда Колька с Юлькой привезли полную машину еды, – случилось! Бегемот выгнал всех из кухни и занялся разборкой – и тут с ним произошло – он пришёл то ли к завету, то ли к ответу, то ли, может быть, просто к привету – мы не смогли вспомнить, как у евреев называется возвращение к вере предков. Бегемот объявил один холодильник мясным, а другой молочным!

Димка, главный специалист, – всё ж израильский гражданин, – сказал, что рыба может жить и с мясом, и с молоком. Так что в мясном холодильнике она соседствует с беконом.

***
Ветродуй у нас вчера был, и решили мы поехать на длинный серебряный песчаный пляж, где заходить в волны легко и приятно.

Едем себе по приморской дороге через строй олеандров, а навстречу грузовичок, – на нём какая-то реклама и загадочное слово Fraikin.

Я говорю – интересно, фамилия ли это? Если фамилия – дык еврейская – вот как Gutkin – мой новый преподаватель, которого университет отправил в 69, как положено, на пенсию, и он к нам пришёл – Даниэль Гуткин. Он сейчас на горных лыжах в высоких горах катается.

«А если Хрюшкин – Бегемот говорит – тогда точно фамилия!»

«И не еврейская – добавляет Димка – интересно, как фамилию Хрюшкин по-французски написать?»
«Khriouchkin » – ответствовал Бегемот.

– Неужто нельзя попросту Hrushkin ?

Бегемот оседлал любимого коня и пустился в рассуждения о фонетике и о разнице между мягкими и твёрдыми согласными и между гласными u и ю…

***
А пока Юлька на гриле жарила на ужин прекраснейших дорад, которым предшествовали сардины, которых даже такие обжоры, как мы, не смогли позавчера всех сожрать, нас в сумерках посетила королева жаб. Размером она была с блюдце, передвигалась неспешно. Гриши рядом не случилось, а Таня попыталась было сунуться, но мы её отогнали. Только вот королевственная жаба захотела забраться в ящик с персиками, и народ этого не одобрил.

Я решила её отправить в кусты, но это было не так-то просто. В руки она идти не хотела, я её погладила, и как-то стало ясно, что перенося её в руках, сильно её напугаешь. В руках у меня был недопитый бокал розового вина. Рядом я ящиком с персиками валялась плоская пластмассовая штучка не вполне понятного мне назначения. Я жабу на неё посадила и отправила в небольшую канавку в кустах, даже полила её, чтоб ей, земноводной было приятно. А мой бокал за время разборок с жабой куда-то потерялся.

Это обнаружилось, когда мы сели есть дораду. И тут Колька вспомнил, что жабу я, к его некоторому удивлению, загоняла на плоскую пластмассовую подставку недопитым бокалом вина. В общем, бокал нашёлся в персиках. Но Юлька потребовала, чтоб я взяла новый, хотя жабу я гнала внешней его стенкой.

Жаба оказалась бегунья, через час я её встретила в другом углу сада.

***
А плавали мы вчера два часа 15 минут. Собственно, главное чувство советского народа – чувство глубокого удовлетворения – я начинаю испытывать только после двух часов сплошного плаванья – типа день не зря прошёл…

Сегодня кончился ветер, поплывём-поплывём – часа на три, или, может, на четыре.

***
Юг – это дальний и ближний
Праздник уличной жизни
Повсюду,– куда ни глянь:
Он дурака валяет,
Смеётся, но правду знает.
На улицу жизнь выставляет
Любая тьмутаракань:

На Привозе, меж луком и рыбой,
В кучах ругани и улыбок
Толчётся одесский люд.
Ростов в дурака играет,
Рядом на венском стуле
Пузатый арбуз восседает…
И семечки продают.

На улице венецианской
С улыбкой слегка хулиганской
Сидит стеклодув муранский –
Стеклянные птицы поют,

А между Марселем и Ниццей
Базаром глядят все страницы,
Горный лес над волной искрится –
Триумфатор в лавровом венке,
Всё – во власти всесильного Юга:
Хоть квадратуру круга
Решить, как это ни туго,
И выкинуть невдалеке!

Солнце – в воду, и сразу
Станет уютней глазу,
К чертям хоть строфу, хоть фразу
Право – не жаль ни строч...
И новым стихом отзовётся
Звёздное эхо колодца,
И ветром по коже начнётся
Звонкая южная ночь…
mbla: (Default)
***
Там, где вторит ручьёв славословью
Туч глубоких катящийся бас,
Перезвон колокольцев коровьих
Литургичен и многоглас.
Где ковали, где отливали
Монотонное пенье реки?
Под готическими скалами
Острых елей черны клобуки.
И над этим толпящимся лесом,
Где бегут письмена по стенам,
Кто-то служит извечную мессу,
До сих пор недоступную нам.


                                                 1995


Возвращались в воскресенье из Бретани, где-то еловый лес к дороге подошёл - и всплыло. Давно не вспоминала. Даже вот в "Кузнечика" не вошло. А тут  забормоталось.

И сразу вспомнила эту скальную стенку с очевидными древними письменами - в южных Альпах, летом 1995-го
mbla: (Default)
IMG_7905



IMG_7870
***
Если б небу – где хочешь (но не в этой пустыне),–
Наземь вздумалось бы соскользнуть, скатиться,
Удержали б его на верхушках лесные
Атланты, колонны, кариатиды.

А на плоском – ветрам не забьёшь кляпа.
И не цапля плачет, не чайка стонет,
И не скалы торчат из воды,– шляпы
Рыбаков, утонувших стоя.

И не камень кипит – сатанинский чайник,
Хочет паром крыло обварить чайке,
Водяные, накрывшись волн плащами,
По сигналу ветра сбиваются в шайки.

Набегают на мыс с быстротой коня,
Огибая скалу и взлетая ввысь,
Стелют белые бороды по камням,
Потому что это – последний мыс.

Сквозь бегущие тучи солнце – блюдце.
Но они и его разобьют наконец,
Оторвётся небо – камни в пену сорвутся,
И с земли сдует белый крахмальный
Бретонский чепец.

2004, Бретань


IMG_7450



IMG_7451
mbla: (Default)
мостиком от болтовни с Альбиром

***
А ты представь себе, что вот вчера,

Не задохнувшись ни на миг от бега,

В незапертые двери со двора

Ввалюсь я, не очистив лыж от снега,

Что время обратимое – не бред,

И неизвестно, будут или были

Те годы, что, засыпав белый след,

Мне целый мир однажды подарили –

И горизонта тесная петля

Не расползлась, а лопнула мгновенно:

Снежком и Штраусом мелькнула Вена,

И вдоль дорог помчались тополя...

......................

А клёны превращаются в платаны,

Порастеряв кору коротких лет –

В белоколонный лондонский рассвет

Врываются парижские каштаны,

В лиловой дымке флорентийских гор

Кирпичный Амстердам возникнет разом,

А блики на аркадах Амбуаза

Развеселят пустынный Эльсинор...

Всё потому, что время – это дом,

Где «завтра» и «вчера» живут не ссорясь,

Где даже ненаписанную повесть

Прочтёшь уже с началом и с концом,

Что снежный вечер был в начале дня,

Что стоит только оттолкнуться резче,

Как тут же самому себе навстречу

Направит та же самая лыжня.

1991

mbla: (Default)
IMG_7713


***
В зелёном, весёлом покое,
Когда бы не громкая птица –
Шуршанье покоя – такое,
С которым и сон не сравнится,
Когда бы не громкая птица
Над спрятанной в чаще рекою.

...И заросли влазят по склонам,
Не зная, что значит топор,
И сонные мальвы в зелёном
Висят над приречной тропой,
Могучая зелень покоя –
Над ней даже солнце – зелён...
И зéлена пена левкоев,
И тень под твоею рукою...
Камланье лягушек такое…
В кувшинках – зелёновый звон!

А если и выторчит сонный
Репейник, сердит и лилов,
То медленно ветер зелёный
Всплывает из трав и стволов,
Смеясь, покружит над толпою
Зелёных серьёзных шмелей и –
Туда, где бредут с водопоя
Зелёные козы, белея.

В зелёном покое платана
Так весела музыка сфер,
Что «Вечный покой» Левитана
Тут был бы и мрачен, и сер.
В зелёных разгулах бурьяна
Тут нету богов, кроме Пана,
(Нет больше богов, кроме Пана!).
И эти два синих пруда,
Покрытые ряской зелёной –
Глаза его – весело сонны:
Смотреть не хотят никуда...

2006


Read more... )
IMG_7730
mbla: (Default)


..........................................................................
Подробности долой!  Ведь всё, что облетело:

 Лепнина и года –  касается не нас,

 И лица с этих фоток, рваных, пожелтелых

 Давно совсем не те, не здесь и не сейчас...

 

 Понять попробуй сам,  что мысль крутя задаром,

 Ты просто совместить пытался с дымом дым...

 И что нелепость вся не в том, что стал ты старым

 А в том, что всё равно  остался молодым.


За несколько дней до отъезда на каникулы мы с Бегемотом и с Машкой посмотрели «Луной был полон сад».

 

Машка смотрела этот фильм второй раз. Зимой он совершенно случайно ей попался, и она нам его привезла. Конечно же, я слышала названия фильмов Мельникова, но не видела ни одного – только с киношных рекламных плакатов смутно помню какие-то словосочетания.

Уверена я, что это были обычные, может быть, неплохие советские фильмы.

А тут – полное попадание, когда возникает ощущение, что между автором и героями нет вполне естественного барьера.

Ну, и да, снято семидесятилетним человеком о семидесятилетних людях – само по себе не то чтоб удивительно – почему б не снимать фильмы о своём поколении, – но тут дело и не в поколении, и не в социальной составляющей российской жизни двухтысячного года – это всё хорошо убедительно снято, но – совершенно для этого фильма вторично.

Наверно, только на собственной шкуре, до слёз, можно понять, о чём же говорил старый Джолион, когда он писал Ирен, что ужас старости не в том, что стареешь, а в том, что остаёшься молодым. Ужас, или наоборот благо – конечно же, благо, как бы иначе и жить.

И этот бесконечно грустный фильм обострённо об этом – и вся жизнь между военным детдомом и двухтысячным годом, между послевоенным лагерем и двухтысячным годом – не укладывается в линейное прохождение времени, в опыт, в прошлое – и оказывается, что та девочка Вера, увезённая из блокадного Ленинграда, и эта женщина – собственно, и отличий-то между ними нет. Тот мальчик Алёша и этот потрёпанный мужик – а в чём разница?

Внезапно умирает парализованный старик, к которому каждый день приходит Вера – бывшая школьная учительница литературы, сиделка, – она приходит к старику и читает ему Фета – «Луной был полон сад»

Вера умирает внезапно, на скамейке во дворе возле собственного дома. Из Америки приезжает на похороны её сын – хороший заботливый интеллигентный сын, да и почти все в этом фильме хорошие…

Сын с отцом, с Вериным мужем, присаживаются возле огромного пустого накрытого стола, и вдруг отец, Верин муж, срывается и бежит через город, через холодный слегка облезлый Ленинград, к тому потрёпанному мужику, мальчику Алёше, который любит его жену, ту девочку Веру из военного детдома, – у этих двух истрёпанных мужиков больше общего, чем у отца с сыном – да просто потому, что у сына собственная жизнь, другая… Которую Вера не структурирует.

Актёры все изумительные, но Шарко… Я видела её в «Долгих проводах» у Киры Муратовой, и видела ещё молодой у Товстоногова в «Традиционном сборе», там она играла совершенно проходную роль – девчонку-кассиршу, работающую на Крайнем севере, которая один раз только и появляется – и говорит, что вот если б у неё было много денег, то ведь удалось бы ей найти мужика, она б его тогда купила – до мурашек она это говорит.

И тут Шарко – та самая девчонка из детдома, которой почему-то семьдесят лет.

mbla: (Default)

Хотелось мне сказать, что моё время в живописи – конец девятнадцатого-начало двадцатого века – во Франции. Тут же вспомнила про Модильяни, про Сутина, про Матисса, про парижскую школу. Потом подумала про кватроченто и синие холмы. А потом про Джотто – как в 1979-ом открыла в Падуе дверь в капеллу Скравени, которую тогда только башней Джотто и называли – дверь была слегка покосившаяся, трава возле неё в одуванчиках. А за дверью – садишься на скамейку у стены и глядишь в синеву... Потом, совсем некстати, перед глазами возник Крамской – «Христос в пустыне», да и «Незнакомка», «Неутешное горе» вспоминать не хочется...

Вот и обобщай после этого про время...

Когда даже temps des cerises – то ли цветут вишни, то ли налились вишнёвым соком.

Мы были в субботу на выставке Писарро в Мармоттане.

Мармоттан, как всегда, хорош, и ещё лучше, потому что через дорогу в Булонском лесу вовсю цветут громадные каштаны. И фамилия Мармоттан – когда-тошнего владельца особняка, превращённого в музей, – напоминает о славном звере мармотте – сурке – том самом, который «и мой сурок со мною».

И хороши в музее тамошние постоянные жители – любимый из любимых Моне, Койбот...

И выставка чудесная.

При имени Писарро в голове сразу возникают дождливые бульвары, газовые фонари, – а это только небольшая часть позднего Писарро.

И бродя по залам, мы глядели – на баржи на Сене, на весомые облака над водой. Туманы, прохладный день, дорога среди полей, человек с вязанкой хвороста на плечах, коровы на опушке, ветер...

Устойчивость мира, данного через пейзаж. И пусть этот мир меняется сто раз, – я узнаю его в этих надёжных пейзажах. Не на всякой выставке картины, которые хочется повесить на стенку – глядеть на них по утрам и вечерам, прислоняться к их пейзажному вечному существованию.

***

Gare d'Orsay

 

Когда туман к воде сползает постепенно

И облака сидят на креслах площадей,

Я в городе сыром завидую Гогену –

Нездешности его деревьев и людей.

 

...Сухой чертополох танцует на бумагах,

В редакциях газет – машинок чёрный лом,

А в серых зеркалах, в пустых универмагах

Красавица ольха смеётся над тряпьём.

 

И небо чёрное над набережной встало

Всё в белых искорках, как старое кино,

И на экран ползёт видение вокзала,

Где паровоз летит в стеклянное окно.

 

Всё на места свои вернётся непременно.

И утки на воде – как тапочки Дега...

Шуршит буксир Маркé над розоватой Сеной.

И тихо. И рассвет. И тают берега.

 

1995

 

 

mbla: (Default)
***
Утром пахло влажной землёй, хотя и не было ночью дождя.
(Лена)

В лапах мохнатых и страшных
Колдун укачал весну...
А. Блок.

Когда без дождя влажной земли запах
С рассветом вламывается
в раскрытые окна дома,
Когда весне не сидится у колдуна в лапах,
«В лапах мохнатых и страшных» – то всё по другому:

Голые ветки – зачем же тьму протыкать им?
Чтоб оказаться в другой такой же тьме?
Тьма на тьме – ведь страшней,
чем закат на закате,
Ночь-то в ночи
не позволит, чтоб «два в уме»,

Только совам дозволено с ней не считаться:
Ибо весенний торжествующий крик совы
Будит,
высвобождает из тьмы веселье акаций
И шевелит рассыпанные тени
мелкой листвы.

Ну, ветки – голы, но тьма – уж куда голее!
(Там, где не знают о свете –
никчёмна тень...)
Но если сирень разрывает сумрак в аллее,
Тьма не посмеет, не сможет – если сирень!

2006





IMG_6545



IMG_6550



IMG_6560



IMG_6562
mbla: (Default)

Весна – это когда к горлу подступает тревога. Каждый год всё это повторяется – бело-розовые лепестки устилают улицы.

И проходя мимо цветущей сирени, вытягивая нос хоботом к крепким кистям, – пытаюсь вспомнить по прошлому опыту, сколько ей цвести, и никогда не помню.

Вроде и осень – ненадёжное время, сколько там листьям держаться-не падать, но про осень знаешь, что за ней зима, неподвижная зима, и где-то очень далеко весна маячит, а хрупкость весны – когда ещё всё хорошо, всё катится в лето, но не удержать, не ухватить это летящее цветенье – и только стоять на берегу огромной реки и махать, махать вслед собственной жизни отсутствующим платком.


***

Облезлая скамейка. Рейки

Среди вишнёвых лепестков,

Но не окрасить им скамейки:

Так ненадёжны, и не клейки –

Коврами пенятся с боков.

И даже самый лёгкий ветер

Сметает их, лишает сна…

Они как море на рассвете:

Из зеркала встаёт волна…

Подобно их неверной пене,

 

За катером, за кораблём

След – вспененное сообщенье:

Оно исчезнет до прочтенья

Как лепестки под ветерком.

27 мая 2010

mbla: (Default)
***
Меняю славу на бесславье,
ну, а в президиуме стул
на место теплое в канаве,
где хорошенько бы заснул.

Уж я бы выложил всю душу,
всю мою смертную тоску
вам, лопухи, в седые уши,
пока бы ерзал на боку.

И я проснулся бы, небритый,
средь вас, букашки-мураши,
ах, до чего ж незнаменитый —
ну хоть «Цыганочку» пляши.

Вдали бы кто-то рвался к власти,
держался кто-нибудь за власть,
а мне-то что до той напасти,—
мне из канавы не упасть.

И там в обнимку с псом лишайным
в такой приятельской пыли
я все лежал бы и лежал бы
на высшем уровне — земли.

И рядом плыли бы негрешно
босые девичьи ступни,
возы роняли бы небрежно
травинки бледные свои.

... Швырнет курильщик со скамейки
в канаву смятый коробок,
и мне углами губ с наклейки
печально улыбнется Блок.
mbla: (Default)
Предыдущее

ПРО ДЕРЕКА УОЛКОТА, ПРО ПЕРЕВОДЫ, ПРО СТАРЫЙ ДОМ И ФОНАРЬ ПЕРЕД КРЫЛЬЦОМ...

Умер Дерек Уолкот. В пятницу 17-го марта.

Я попыталась вспомнить, когда же мы с Васькой взялись за его книжку « The Bounty ».

Время течёт неутешным ручьём, бьёт по пальцам, опущенным в воду. И годы, дни тасуются в колоде, путаются. Ищешь опорные точки, радуешься, когда находишь.

Кто появился раньше в нашей жизни – Сильвия Плат, или Дерек Уолкот? Гляжу в пустые ладони – и этого не вспомнить.

Знаю, нашла! Дерек Уолкот пришёл позже, да! Когда мы его читали, я уже начала полуактивно пользоваться интернетом.

Цикл стихов Parang. По словарю – «гавайский нож». Но прочитав этот цикл, с неизбежностью задаёшься вопросом: а нож тут причём?
Притягиваешь за уши идиотские объяснения, придумываешь алогичную символику...

Васька терпеть не мог что-то выяснять, это его задерживало, – он уже где-то за сто километров на пятой скорости, а тут нудные люди копаются в мелочах. Ну, не академический он человек. Торопил меня безбожно. «В словаре же нож, – значит, нож». Лезть в сеть ещё не стало автоматизмом. Но всё ж полезла. Две минуты поисков, чтоб обнаружить, что parang – это ещё и определённый музыкальный стиль на Антильских островах.

Так мы избежали позора.

Выходит, Дерека Уолкота мы читали уже в 21-ом веке. Но точно до того, как я начала в 2004-ом вести жж.

Что ж – я сумела хоть и не пригвоздить год-месяц-день, так во всяком случае определить интервал.

Я купила книжку « The bounty » в магазине WHSmith на улице Rivoli. В густеющих сумерках перед Рождеством.

Я искала Ваське подарок – мне хотелось выбрать современного поэта, которого ему захочется переводить. Про Уолкота мы тогда знали немного – друг Бродского, нобелевский лауреат...

Запах книжного клея, в пять часов вечера уже темно, слякоть на улице, зажглись фонари. Я вытащила с полки тонкую книжку в жёлтой обложке, открыла, полистала. И выбрав ещё пару каких-то других англоязычных книг встала в небольшую очередь в кассу. Риволи была изукрашена к Рождеству.

Наверно, заканчивался 2000-ый год, и Новый век за углом.

Нам обоим Уолкот оказался очень близким. В его смеси классичности и современности. В его страстности и ностальгичности. В его осознании мира через пейзаж, в его отношениях с вечностью и временем.

***
Помнишь детство? Помнишь дождь, шуршавший вдали?
Вчера написал я письмо и тут же порвал в клочки.
Ветер унёс обрывки с холмов, и порхали они,
как чайки в Порт-оф-Спейн над долиной реки;
глаза наполнились старыми горестями до краёв,
будто лежу я в постели кверху лицом
и смотрю – низкие руины остаются от тающих в дожде холмов,
и всё пробую заглушить сердца смурного гром –
это дождь накатывается на Санта-Круз, следа не оставив от синевы,
щёки мокры, за последний луч солнца ухватываются холмы,
пока не исчезнут, а потом – далёкий шум реки, волны травы,
тяжёлые горы… Тяжёлые облака тканью лиловой тьмы
последнюю яркую трещину затягивают, и мир
спешит возвратиться к мифу, к зыбкой молве,
к тому как было уже однажды, да, было однажды…
Помнишь похожие на колокольчики красные ягоды в траве,
кустарники вдоль дороги и церковь в конце неопытности,
и шум ля ривьер Доре, сквозь деревья слышный едва,
запах свиной сливы, которую с тех пор я ни разу не нюхал,
длинные тени на маленьких пустых дорогах, где сквозь асфальт – трава,
от мокрого асфальта подымается варёный
запах, и повлажневший воздух ненадёжен, зыбок,
а потом дождь зачёркивает часовню Ла Дивина Пастора
и жизнь, состоящую из невероятных ошибок?


Мы читали, разбирали, потом Васька переводил, потом мы вдвоём редактировали – всё как всегда...

Когда книжка была закончена, мы написали Уолкоту письмо, попросив разрешение её опубликовать. Через некоторое время мы получили ответ. В конверте оказалось наше письмо, а на полях написано: «обращайтесь к моим издателям».

Обидно было. Просто очень обидно. Потом мы узнали, что Уолкот не хотел печататься бесплатно, и даже когда-то кому-то сказал, что Россия имеет все возможности ему, нобелевскому лауреату, заплатить за переводы на русский.

Мы срослись с книжкой « The Bounty » – «Щедрость». Васька всё время находил точки соприкосновения своей поэтики и Уолкотовской. И письмо мы написали очень не формальное. И вдруг – вот так.

Васька даже попросил вмешаться Кушнера, который с Уолкотом встречался в Нью-Йорке. Бродский их познакомил. И Саша Уолкоту написал. Напомнил об их встрече, очень хвалил Васькины переводы. Ответа он, кажется, не получил.

Ну, что ж делать – вышло как со всякой обидой – обиды со временем, в общем, проходят.

Противно, конечно, что такой близкий поэт оказался так сильно встроен в иерархическую систему. Но, наверно, мы могли бы и раньше об этом догадаться. В одном его стихе упомянуты несколько собратьев-поэтов, и как назло, все лауреаты Нобелевки. Будто клуб у них такой – нобелевские лауреаты.

А когда Васька отошёл от обиды, – не то, чтоб забыл дурацкое письмо, но оно виделось нам уже в перевёрнутом бинокле, – ему опять захотелось переводить Уолкота.

Роднит их с Уолкотом ещё и жизнь на перекрёстке – в двух культурах.

Конечно же, первая родина поэта – язык, поэтому Васька – русский поэт, а Уолкот – американский.

Но Уолкот очень сильно связан с родными Антильскими островами, а Васькина связь с Францией, несмотря на плохой французский, совсем не формальная – через всю нашу жизненную повседневную ткань.

Поэтика и у Васьки, и у Уолкота, чрезвычайно связана с пейзажем. И вот Уолкот пишет по-английски, но пейзаж куда чаще у него островной, карибский, а Васька пишет по-русски, но пейзаж у него прежде всего французский.

Последние годы Васька мало переводил. Хотелось успеть сказать самому, без посредников. Он гнался за стихами, как за зайцами в поле, а я, выходя на улицу, собиралась в комок, вдыхала, открывала глаза и уши – и брела, пытаясь не то чтоб ничего не упустить, скорей уж – за что-нибудь зацепиться, чтоб было что Ваське принести.

И всё-таки простои бывали, ну, как иначе. Мемуары закончены, парижская книжка закончена... Длинные дни, пока я на работе. Читал Лотмана, ещё какое-нибудь литературоведение, мемуары... Романы читать не хотел, разве что Гарри Поттера – по-французски (всё ж читал Васька по-французски совершенно свободно, а по-английски нет), болтался в интернете... В лес с собакой один он не ходил последние три года... И тяжело, и из-за глаз без меня рядом не чувствовал себя свободно не на асфальте. Ну, я бы со страху умирала каждый день, если б он один в лес ходил – разве что всю дорогу говорить по мобильнику... Выходил Васька на ближний пруд, сидел на скамейке, и Катя возле скамейки лежала, в траве, – нюхала, пошевеливая чёрным носом, палочки грызла.

Переводы могли б стать спасеньем от пустых дней, но ведь для того, чтоб переводить, надо было найти кого-то, кто зацепит.

Попробовали Марка Стрэнда. Мы тогда в Дордони две недели жили с Бегемотом , с Катей и с Альбиром. Переменилась погода – сначала стояла засуха, жара, которая закончилась бешеным ливнем, грозой. И как раз Альбиру настала пора уезжать. Мы отвезли его на поезд.

Вернувшись домой, я села с Васькой работать, стали мы Стрэнда читать. Васька всё время к нему, как мне казалось, придирался – и тот стих не хотел переводить, и этот. Но что-то всё ж разобрали, подготовили к переводу.

На следующий день Васька с Катей, которая уже тогда была больна, но мы этого ещё не понимали, остались днём дома, пока мы с Бегемотом гуляли по холмам-по долам. А вечером Васька был очень нерадостный.

«Нет – сказал – Стрэнд вгоняет меня в депрессию, не буду я его переводить».

Я ужасно огорчилась – не потому, что мне Стрэнд понравился – у него плоские всё-таки стихи, бумажные, и, да, я понимаю, что констатация уходящей жизни, немолодости – очень депрессивная. Вроде как читаешь его и думаешь, – чего тут огород городить, стихи писать... Но я так надеялась, что Васька зацепится за какую-то возможность повседневной работы, так нам было это важно – но ведь не жевать же промокашку...

И опять полил дождь, и старый каменный дом, идеально защищающий от жары, отсырел, и Ваське захотелось включить отопление. В полутёмном доме, пропахшем липой, листьями, острым духом травы после дождя.

И вместо переводов Стрэнда Васька написал своё. Я всё пыталась сфотографировать наш фонарь у крыльца. К полуночи его гасят, и окутывает полная тьма, и где-то совы ухают, и ещё какие-то загадочные птицы кричат.

Горел вечерний фонарь и освещал колышащуюся занавеску дождя.

ГНОМАНИСТИЧЕСКИЕ СТИШКИ
или Июньский дождь

Подставясь дождику ночному,
Нелепый жёлтый остолоп –
Фонарь огромен возле дома.

Насажена на круглый столб
Светящаяся пирамида
(Столб средь стволов – не ствол, а стёб!)

Но с фонарём того же вида
В ночных кустах гуляют гномы...
Я может, к ним навстречу выйду
(Не всё же отираться дома!)

Замечу и каштана скрипы,
И то, как дождик лупит липы,
Как в жёлтом свете фонаря
Несильный дождь желтеет тоже...

А вот когда с листвой дуря
Вдруг сам зазеленеет дождик –
Знай, что приблизилась заря,

Что даже может быть укроп
Покажется – секундно – маком,
Капуста – рыжим париком...

Да, это всё исчезнет днём,
Но вечер возвратит, однако,
Первичность истинных ночей,

То главное, что отличает
Весёлых гномов от людей:
Они расцветки замечают!

Ведь листья им куда важней
Всей логики людских затей.
И наш абстрактный вкус идей
Великодушный гном прощает:
Он меж кустов бродя, качает
В руке фонарик цвета чая.

Настал сезон цветных дождей!

июнь 2011


И настроение, испорченное Стрэндом и пустым днём сразу улучшилось.

Тогда мы почти захлопнули дверку переводов, но щёлочку всё ж оставили – и в неё время от времени протискивался Уолкот. У нас было несколько его книг и иногда мы открывали толстую книгу лирики, и что-то вдруг захватывало, и Васька одним духом переводил.

***
Очередная дырка в моём мире образовалась. С Уолкотом было родство, не просто – чужие стихи.

***
Названье этого городка никак не вспомнить; яркий, шумный,
он дрожал от ярмарки, флагов, лета – людей было столько,
что яблоку негде упасть – очень французский, нарочито остроумный,
казалось, что вся Европа сидит тут на пляже, или за столиками;
воздух в пятнах, в бликах солнца, как на картинах Монэ,
широченные пляжи; ах, да – это где-то возле Динара,
город с названьем, в котором ещё дефис – в Нормандии, кажется мне,
или в Бретани? Отлив обнажал огромность
песка, откатывался тяжко и яро
Я жил в открытке. Дул холодный ветер, но
я сделал хорошую акварельку,
вот она у меня на стене. И хоть было это давно,
время пробегает, ничего не меняя, по её поверхности мелкой,
отмели приливом не покрылись, и крошечные
фигурки вдали – человек прогуливает собаку. И так спокойны
краски, их время не тронуло. Но оно отчуждает.
Столько смертей – настоящая бойня!
Эта безумная коса слепо косит друзей, и цветы, и лето,
могильный городок у моря занимает всё больше места,
и единственное оставшееся искусство – это
приготовление к молитве.
Так вот для моего Hic Jacit эпитафия: «Здесь
лежит Д. У. И место это вполне подходит, чтобы умереть».
Да, так и есть.
mbla: (Default)
Васька эту фотографию звал "лирики".

losh

лес Рамбуйе начало 90х

***
Собаке Нюше

В эту осень небо привыкло
Зажигать каждый вечер закат.
В оркестровой скрипки пиликают –
Как дубовые листья кружат,

А со сцены – воронье соло,
Воробьиный хор (далеко!),
И с готовностью невесёлой
Ветры пробуют геликон.

Ну-ка, вслушайся, если уловишь,
Репетирует что-то даль,
Где-то – поезд по шпалам клавиш:
То настраивают рояль.

Мы с тобой пройдём непременно,
По паркетам листвы скользя,
За кулисы, в фойе, на сцену –
Только в зрительный зал нельзя.

Говоришь – пойдём? Но однако
Нам никто ещё не сказал...
И куда нам спешить, собака?
Нас не пустят в зрительный зал.

1995



Нюша в Фонтенбло В97 1-16



vaska 92 gryaznaya nusha
mbla: (Default)

Когда в конце марта два года назад мы были в Тоскане, мы всё пытались понять, какие именно цветущие розоцветные деревья – миндаль.

А зимой я случайно возле самого кампуса, за углом, в саду на небольшой улочке с полной уверенностью его опознала, – благодаря засохшим почерневшим коробочкам, где прятались несобранные орехи.

Вспомнила я про него сегодня и решила его проведать. Цветёт, естественно, но я убедилась, что куда ему до цветущих вишенных. Миндаль гораздо грубей. Цветы лепятся к узловатым веткам, и миндаль, в отличие от вишен-слив, не взлетает пышным парусом, – они-то, если корни ослабят хватку, улетят, и ищи их потом на луне.

Но я не про миндаль – я про то, что пока я миндаль разглядывала, в саду напротив заорал петух! Он орал радостно и победительно, только, увы, не показывался, спрятавшись за домом.

С одним здешним петухом я давно знакома, он живёт на пути в бассейн, и Васька о нём написал, но тот петух всё ж на отшибе, на маленькой улочке, уходящей в глубину пригорода, а этот ещё ближе к метро, – этому петуху до Нотр Дам на метро 20 минут! Буду теперь по дороге на работу с петухом здороваться!

ПЕТУШИНАЯ СОНАТА..

Год не слыхал я петухов

(Париж таков и век таков –

Мир полон самых разных спектров,

Плевать, кто contra и кто pro!)

...Вдруг в полдень – в чьём-то там дворе –

Невидимое «Кукаре...»

И в двух минутах от метро,

От гулких пробочных проспектов –

В сто раз он более петух,

Чем те, в курятниках, на месте,

Где наш простой, привычный слух

И не отметил бы, что есть он!

А тут представилось, как вдруг

Он сотрясёт Париж: а впро-

чем в двух минутах от метро,

Где шинный шум мозги крошит,

Где медленно ряды машин

Прут, как фаланги Александра...

И полдень всё же, не рассвет,

И видится любой предмет,

Которому тут места нет –

Как в жёлтых листьях первоцвет,

Как среди ёлок олеандры!

Тот крик напомнит нам одно...

А что конкретно – всё равно.

Но только каждого своё

К тропинкам выведет различным,

И всех других житьё-бытьё

Нам вдруг предстанет непривычным...

Дурацкий петушиный крик –

«Кукареку!» – в толпе предместий –

Значителен... да нет – велик

Лишь тем одним, что неуместен,

Что в двух минутах пеших он

От грохота метро!

Такой старинный пошехон

Из давней деревенской дали.

...Вот-вот забрякает ведро,

Аккомпанируя ему,

А дальше ждёшь услышать «МУУУ!»

Но этого уж нам не дали...

8–11 июля 2011

mbla: (Default)
Вдруг – 16 градусов. В лесу Фонтенбло, куда мы впятером вчера ездили с Юлькой, Колькой, Таней и Бегемотом пришлось запихивать свитера в рюкзаки. Я даже думала, что надо штанины отстегнуть от моих сборных штанов и в шортах остаться, только поленилась. Но это днём, а вечером вылезаешь из машины и судорожно одеваешься по дороге к собственному подъезду.

В соснах и в вереске, на огромных камнях, в которых почти всегда стоят в углублениях лужи, – из них все мои собаки, кроме Васьки, пили, – цветенья не увидать, а вот по дороге, – как всегда белое цветенье раньше розового, – слепят белые деревья – терновник, сливы всякие, – раз в год и палка цветёт – у края автострады, мимо несущихся машин. И зелёные свежайшие поля. Только отъехали от парковки – я увидела в траве пару диких нарциссов и вспомнила, что забыла пописать, – уважительная причина остановиться. Нарциссы – мелкие жёлтые, – ровно такие, как всегда в марте продают на углах и на рынках в перетянутых суровой ниткой пучках.

А на нашей улице нарциссы – жёлтые жизнерадостные, – вовсе и не думают, что жить им недели две-три, – вокруг деревьев гингко, при мне насаженных в начале девяностых, они хороводы водят.

ЦВЕТОМУЗЫКАЛЬНОЕ

Ветры с цепи сорвались,
Сметают последний нестойкий и серый откуда-то дым!
...Как в оркестре под взмах дирижёра
вступают цветенья одно за другим.
Хулиганистый джаз или оперная суета?
Или так – симфонические нарциссы
вторят россыпям кизилового куста?
А в просветах квартала ветер размашистой волей
Залепляет оконные дохлые стёкла
Гигантскими лепестками бело-лиловых магнолий!
Это – что? Скрипки сàкуры розовой, или гобои лимонных форзиций?
(Лишь вступили бы вовремя – тут любой инструмент пригодится!)

Ну а скоро ль – сирень?
Кларнетист вдалеке лишь слегка прикасается к дырам,
Нет, мелодия эта никогда не бывает проста!
И звучат вариации
Возобновлённой потребности
в тонких контактах пунктиров
с повторяющимся миром –
Чтоб не вернулась зимняя пустота...

(Малый барабан, он же – бескрайняя поляна гиацинтов):
Тра та та-та!!!

март 2011
mbla: (Default)
Я вчера ездила в Шартр – в технический двухгодичный колледж, по-французски Institut Universitaire Technologique – на людей поглядеть и нас показать. Половина ребят после таких колледжей идут учиться дальше, поступают прямо на третий курс. Вот и проводят в таких заведениях форумы, на которые приезжают представители всяческих инженерных школ и прочих учебных заведений, куда ребята могут поступать после колледжа.

Я привезла кучу наших рекламных буклетов, которые разошлись горячими пирожками, как и буклеты других школ – похоже, что не только внуки бэбибумеров выросли, но ещё и инженерное, и научное образование входят опять в моду (тьфу-тьфу-тьфу). Говорят даже, что будущих психологов и менеджеров меньше становится...

Шартр невелик. От вокзала до института по гугловской карте около полутора километров. Приехала я заранее. И вот выхожу из вокзала – и сразу вижу собор, – ну, и с автострады, когда на машине в Шартр едешь, собор тоже издали виден – у города на макушке. Я так и рассчитывала, что по дороге в колледж успею туда зайти.

Когда мы большой компанией ездили в Шартр в Рождество 2011-го и впервые увидели крошечный кусочек отмытых добела стен, нам всем показалось, что это неправильное дело – отчищать многовековую копоть. Тьма стен, из которой выступают волшебные витражи – чёрная шкатулка с драгоценностями – как можно было чистить её – смывая годы.

Конечно, на стене висела объяснительная – дескать, в 12-13-ом веках собор был белым. Тьма – это поздний 15-ый век, наслоения.

Васька тогда с нами не ездил, было холодно и тяжело ему было выходить из дому в почти мороз. А когда я рассказала ему про то, что собор станет белым, он вдруг в этот белый свет поверил, обрадовался!

Через год, на Рождество 2012-го, мы опять, кажется, в почти том же составе съездили в Шартр. И уже не маленький клочок – треть собора побелела. И я начала сомневаться в своём недоверии к белому. Вернувшись, сказала Ваське, что, кажется, он совершенно прав – да здравствует светлый собор.

И вот вчера оказалось, что тёмных кусков почти не осталось, и это – праздник! Нет, витражи больше не в заточении в тёмных стенах, они свободно и радостно играют на белых. Собор – не тёмная шкатулка с пленными драгоценностями, – это огромное светлое пространство праздника – сплошная радость.

На пути на вокзал я опять туда зашла. Играл орган, и небольшая группа людей его слушала. Сейчас не каникулы, народу, в общем, нет…

Орган заполнил пространство целиком, он играл сам по себе где-то в поднебесье под сводами.

Я не узнала, что именно играл этот орган без человека – кого-то из не самых главных композиторов 19-го века, так мне показалось.

Пьеса закончилась, и сидящие посреди собора на стульях люди подняли кверху головы и захлопали. Кому они хлопали? Самоиграющему органу? И тут в уголке возле органных труб появился человечек, такой маленький в норке в огромном органе... Он поднял руку и помахал нам, сидящим внизу, и мы в ответ тоже стали ему махать.

Потом человечек сыграл ещё что-то. И ещё раз появился, совсем малюсенький на огромной высоте, и опять помахал нам рукой.

И орган замолк. А я на поезд пошла...

ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС
Рождество в Шартрском соборе

Ты привык, забравшись внутрь шкатулки,
Свет витражный видеть среди мглы,
Где слова уже давно не гулки,
И темны колонные стволы.
Под сплетеньем каменных подкрылий
Столько поколений тут прошло...
Закоптили, вусмерть замолили
Всех витражей звонкое стекло!
И в колоннах, и со сводом вровень
По нервюрам затаилась мгла...
Но не только шёпот суесловий,
Даже копоть к небу не дошла!

Так прошли века, года умчались
В темноту готических сплетений...
Только вдруг столетья раскачались
И в Реке Времён отрылись броды:
Засверкали стрельчатые своды
В закоулки загоняя тени!

Гул органный вместо бормотанья
Прямо в небо музыку несёт!
Лазерное синее сверканье –
Метр за метром очищает свод!

Он тысячелетьем нам обещан
Этот благородный белый камень,
От старинной копоти очищен,
От молитв и прочих бормотаний...
Нам теперь перекликаться с теми,
Кто увидел новыми и белыми
Канелюры стрельчатых сплетений,
А витражи – яркими и целыми.
Так смотри глазами тех, кто строил
До тебя тут лет за девятьсот:
Белое, прозрачное, сквозное
Поднимает праздничность под свод.

С тягою земною в вечном споре
Аркбутаны гнутся кружевно...
И вертеп рождественский в соборе
Тот же самый, что давным-давно:
В нём под сенью камышовой крыши –
Люлька, празднично накрытый стол...
Вол смеётся, в четверть уха слыша,
Как болтает с лошадью осёл.
За дощатой дверью ветер веет
И сгоняет снег со щёк земли...
Если звери говорить умеют –
Значит их из сказок привели!
Гул органный вместо бормотанья
Речи их до неба донесёт...

Праздничное синее сверканье –
Шаг за шагом очищает свод.

1 января 2012


IMG_6351



IMG_6359

Read more... )

August 2017

S M T W T F S
   1 23 4 5
6 7 89 10 11 12
1314 1516 171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Aug. 19th, 2017 11:11 am
Powered by Dreamwidth Studios