(no subject)
Jun. 10th, 2012 12:22 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mblaПредзакатное солнце просвечивает наш лес искоса, прищурившись и резко.
Пятна на стволах, под ногами, растопыренные листья от света делаются жёсткими, как зелёная слюда.
Внутренняя торопливость затихает. Если удаётся в лес до ужина – вдвоём с Катей.
Катя не торопится – вальяжно бредёт нога за ногу – там понюхать, тут пописать. Палку погрызть. А иногда и повезёт, но это не в лесу, это на тротуаре – кто-нибудь неосторожный обронит кусок булочки. И я иду катиным шагом, то чуть впереди, тогда оборачиваюсь, и если вдруг не различаю чёрного медведя за ближайшим папоротником, успевает ухнуть сердце, то сзади – поглядывая на говорящий хвост.
Крапива в этом году вымахала до пояса, пруд, как полная чашка, жёлтые ирисы цветут, дрок. Баклан – чёрный с огромным светлым клювом сдуру пытается сушить крылья, сидя на воде, поднимая тучу брызг, потом всё ж улетает. А дрозд раскрывает жёлтый клюв, чтоб в который раз устыдить меня – как же можно не отличать его по голосу.
Бывает, что у Кати собственные соображения о том, по какой тропинке надо повернуть – я обычно уступаю.Время от времени мы поглядываем друг на друга, иногда я ей что-нибудь говорю, но не так уж часто, – чего с собственной душой вслух. С Гришей я чаще разговариваю.
Солнце ниже, птицы тише, запахи острые мокрые терпкие выходят из кустов на тропинку, – эстонским прохладным июнем с палочкой с ободранной корой и голыми коленками – мимо дачных заборов.
В детстве совсем маленькая Катя ухитрялась в лесу у самых ног вдруг стать невидимой – секундный страх – поворачиваешься вокруг своей оси – уфф.
А лопухи после дождей – не блюдца, не тарелки, – огромные зелёные блюда с шершавой изнанкой, на них бы жить царевнам-лягушкам в человеческий рост – шуршат, цапают за ноги.
Выходим из лесу – «ну что, пошли домой» – и последнее солнце из-под чёрной тучи – слепящей рекой вдоль по улице.
Пятна на стволах, под ногами, растопыренные листья от света делаются жёсткими, как зелёная слюда.
Внутренняя торопливость затихает. Если удаётся в лес до ужина – вдвоём с Катей.
Катя не торопится – вальяжно бредёт нога за ногу – там понюхать, тут пописать. Палку погрызть. А иногда и повезёт, но это не в лесу, это на тротуаре – кто-нибудь неосторожный обронит кусок булочки. И я иду катиным шагом, то чуть впереди, тогда оборачиваюсь, и если вдруг не различаю чёрного медведя за ближайшим папоротником, успевает ухнуть сердце, то сзади – поглядывая на говорящий хвост.
Крапива в этом году вымахала до пояса, пруд, как полная чашка, жёлтые ирисы цветут, дрок. Баклан – чёрный с огромным светлым клювом сдуру пытается сушить крылья, сидя на воде, поднимая тучу брызг, потом всё ж улетает. А дрозд раскрывает жёлтый клюв, чтоб в который раз устыдить меня – как же можно не отличать его по голосу.
Бывает, что у Кати собственные соображения о том, по какой тропинке надо повернуть – я обычно уступаю.Время от времени мы поглядываем друг на друга, иногда я ей что-нибудь говорю, но не так уж часто, – чего с собственной душой вслух. С Гришей я чаще разговариваю.
Солнце ниже, птицы тише, запахи острые мокрые терпкие выходят из кустов на тропинку, – эстонским прохладным июнем с палочкой с ободранной корой и голыми коленками – мимо дачных заборов.
В детстве совсем маленькая Катя ухитрялась в лесу у самых ног вдруг стать невидимой – секундный страх – поворачиваешься вокруг своей оси – уфф.
А лопухи после дождей – не блюдца, не тарелки, – огромные зелёные блюда с шершавой изнанкой, на них бы жить царевнам-лягушкам в человеческий рост – шуршат, цапают за ноги.
Выходим из лесу – «ну что, пошли домой» – и последнее солнце из-под чёрной тучи – слепящей рекой вдоль по улице.
