mbla: (Default)
Когда день беспричинно не складывается в правильный пазл, и торчат из углов войлочные обрывки, будто из старого кресла, можно, конечно, вспомнить то, где Бродский рисовал Ленина, и как стояло оно на Херсонской улице – не одно, а целых два, и их составляли вместе, и меня, или, может, потом Машку, укладывали в них составленных, спать в этой комнате у Бабани с Галей – под ночной скрежет поворачивающих трамваев. И подумать про то, как одно из них переехало потом к нам с Бегемотом на Детскую улицу, и как однажды на пьянке, такой, что наше веселье на пятом этаже было слышно на первом, пропала бутылка водки, а через неделю я, сидя в кресле на месте Ленина, которого рисовал художник Бродский, засунула руку в кресельную дыру, нащупала там случайно стеклянный бок удивилась и вытянула пропащую бутылку, а она ответила мне приветственным бульканьем. Так когда день торчит обрывками смятых газет, войлоком и старыми пружинами, а не складывается в упругий пазл, когда лениво думаешь – а может поваляться с детективом, когда даже темнеющий лес, куда мы с Таней успели, где услышали дальнее уханье, и под ногами хрустели жёлуди, – ну что такой день – да, ничего – поманить Ваську с Катей, – с той фотки, где Васька на пне сидит у пруда, а Катя сзади подходит – как же трудно чёрных ньюфов фотографировать, чтоб глаза были видны – понюхать собственную ладонь, пахнущую сыроежкой, которую я в лесу потрогала, поставить на ужин грибы с картошкой, встать по душ, – и дальше бежать – фер-то кё и ноблес оближ – опять же.
mbla: (Default)
«Где обедал воробей? В зоопарке у зверей»

Ну, а на Сене белый толстый лебедь в пятницу вечером ужинал у людей. Он прогуливался вдоль воды по набережной неподалёку от Эйфелевой башни в вечерней толпе, иногда пристраиваясь к расстелившим на асфальте скатёрки едокам, – грудь колесом, шея змеиная, клюв устрашающий. Иногда встряхивался, крылья в боки. Перетаптывался на красных лапах, и весь вид его говорил – право имею тут гулять куда больше вашего, а вы б лучше бутерброд предложили, чем попросту глазеть, – давайте-давайте, пошевеливайтесь. В следующий раз, в общем, надо будет прихватить булку, а то и вправду неловко ходить без угощения.

А ещё я там встретилась с хорьком, – глазки блестят, хвостом асфальт метёт – шёл себе на красном поводке, натянув его в струну. С другой стороны поводка девчонка лет пятнадцати, явно гордилась своим зверем.

Как-то мы с Васькой и с Димкой остановились по пути на юг на огромной придорожной парковке, где одна из фирм, производящих звериную еду, себя рекламировала – всем собакам выдавали по мешку еды и по специальной походной миске из непромокаемой ткани. Хорёк там тоже был, и ему выдали мешок и миску, не продискриминировали.

Когда начало темнеть, а темнеет в октябре всё ж рано, до восьми, над набережной ниоткуда вдруг возникли летучие мыши.
Днём поверить в осень совсем трудно – 25 градусов в октябре. Говорят, такого тёплого октября не было с 2001-го. И я сразу вспомнила – на длинный хэллуинский викенд мы ездили с Васькой к Бенам в Лондон. И да, было очень тепло, и мы радовались ноябрьскому солнцу и искали на Пикадилли булочную, чтоб купить булку гусям в Сен-Джеймс парке. Булочной не нашлось, пришлось купить гусям круассанов в какой-то кондитерской.

В лесу Фонтенбло за неделю без дождей половина рыжиков зачервивела. Но всё равно удалось засолить миску. А чёрных груздей просто тьма, только от песка их отмывать было муторно. И потом разве ж сожрать столько солёных грибов, сколько в детстве, когда зимний воскресный завтрак – солёные грибы со сметаной и картошка…

IMG_8717
mbla: (Default)
Сумерки меня настигают уже по дороге с работы, пока я бегу пешком, не вскакиваю в автобус, когда он подходит к остановке, а я как раз мимо прохожу.

В приёмнике батарейки разрядились окончательно, так что иду под музыку, записанную на телефоне. Там выбор немалый. На этот раз бреду под Астора Пьяцолу. Под его неторопливые танго.

В сумерках сияет куст белых роз среди газона, белые розы – и сразу бабушка Герды, честная бедность, – в детстве Андерсен не был ни слюнявым, ни даже просто сентиментальным. Да, пожалуй, про Снежную королеву и в самом деле хорошо, и про Стойкого оловянного солдатика. А про Тень особенно хорошо. Увы, любимую когда-то Русалочку и вспоминать не хочется.

Деревья в парке напротив остановки всё ещё зелёными кронами врезаются в небо. В этом парке я не один раз видела попугаев. Оказывается, вокруг Парижа их живёт то ли восемь, то ли целых девять тыщ. Наверно, подсчитали в международный день подсчёта птиц. Дисциплинированные попугаи слетелись и отрапортовали.

Мы с Сашкой, с Ильёй и с детьми в прошлое воскресенье прошли через цветочный рынок на Ситэ. По воскресеньям там ещё и птичий рынок. Канареек, попугаев продают. Маленьких зелёных попугаев продавали со скидкой, очень дёшево – 7 евро попугайчик. Они сидели в клетках, чирикали... Живые души продают за ломаный грош... Так их стало жалко, в клетке, беспомощных... Логики никакой. Ну, продавали б дороже, и что? Но неужто живую душу можно в 7 евро оценить? Но, наверно, будет кому-то радость. Старушке или ребёнку будет друг...

Мне, когда зверей продают, всегда всех хочется купить и любить... С птицами обычно эмпатии куда меньше. А тут вдруг – была! Но я терпеть не могу, когда птиц держат в клетке. А попугай на свободе и Гриша – определённо несовместимы.

Пару дней назад в сумерках я успела с Таней на лесную опушку. Пока шли к лесу, мы видели машину, запаркованную по верх колёс в траве – честное законное место, врезанное в газон. И машина в траве гляделась кораблём, рассекающим травяные волны, и глядела она лупоглазо, по-человечьи.

Владелец ульев Ален зашёл вчера ко мне в офис и заметив на полу блестящий каштан – он укатился, когда я подкидывала и ловила два моих прошлогодних ещё каштанчика – тут же вынул из кармана парочку свеженьких этого года и принялся жонглировать – и у него каштаны на пол не ускакивали.

Так вот каждый день и собираешь мир из обрывков, пытаясь, чтоб сложились они осмысленным пазлом.

Илья объяснил мне, куда исчез манящий запах железной дороги – оказывается, это запах креозота, которым раньше пропитывали шпалы, а больше не пропитывают.

Я тут ответила на заданный в одном дружественном журнале вопрос: а какие у вас в жизни были разочарования.

Задумалась и поняла, что, пожалуй, разочарование у меня случилось один раз – когда я узнала, что взрослых не бывает... Но не могу вспомнить, когда я это совершенно точно поняла. В 25 ещё не знала, а в сорок уже точно знала...

***
Снег пытается перечеркнуть среди белого дня фонари.
А сквозь снег уцелевший
На свет – ноготки тёмно-рыжего цвета...
На столе – жёлто-красное яблоко.
Только зачем я – про это?
А затем, что ведь каждый свой мир фабрикует, ну, хоть из зари,
Из подручных вещей, из себя, из зверей, овощей,
Из...
Так вот на столе жёлто-красное яблоко, а за окном
Снег заляпан дождём.
Сквозь стекло смутно видно, как тополь
Так сердито верхушкой качает...
Но меж ним и дождём
Есть ли связь? И какая?
Да и в чём она, в чём, кроме нас?
Или, скажешь – ни в чём?
Или сами зачем-то мы вдруг сотворяем её
Так нахально, как будто и вправду мир в самом начале?
Но причём же тут снег
И над снегом цветов эфемерное бытиё?

Вся-то сущность стихов нынче в том,
Что описаны листья и корни,
Что проблема «про что» незаметно куда-то ушла...
А вот вечное «как» –
Пробивается к власти над строчкой упорно...

Содержание сделалось мифом,
Оживающим лишь, когда форма
Вдруг разбудит его...

И насмешливым локтем спихнёт со стола!

31 января 2013



Read more... )
mbla: (Default)
Лебедь стоял у воды – упитанный самодовольный лебедь. Кто-то, как водится, снимал его телефоном. Лебедь красовался и совершенно не собирался уходить. Фотограф подобрался совсем близко и улёгся на живот на влажные камни. Ещё двое лебедей плыли к нему – один огромный и пёстро-серый, наверно, ещё гадкий утёнок.

Две вороны на низкой решётке, огораживающей кампус Жюсьё, тоже сидели и на народ мимо идущей глядели. Мне неодолимо захотелось до вороны дотронуться, несмотря на её внушительный клюв, но она всё-таки улетела в последнюю минуту.

Круглые золотые липовые листья лежали на камнях, и чтоб на них не наступать, надо было идти внимательно и осторожно.

По верхней набережной возле музея Орсэ шло двое мальчишек китайского вида – наверно, братья. Похожи очень. Один чуть повыше – постарше, небось, другой поменьше – лет десяти-одиннадцати. На том что побольше, яркий рюкзак.

Весело шли, вприпрыжку. Уверенно и радостно. Иногда вдруг несколько шагов пробегали, поддевая ногами какой-нибудь кусок бумажки, или ещё что-нибудь мелкое мусорное попавшееся на тротуаре.

А чуть поодаль за ними шла тётенька и вела на поводке щенка какой-то мелкой собачки. Щенок то и дело подпрыгивал, а если лужа встречалась, сувал в неё нос, то и дело хватал в пасть что-нибудь встретившееся на дороге – сухой лист, веточку, или салфетку. И с завистью смотрел на мальчишек – ему хотелось за ними, а не на поводке.

Медовый закат лился на зелёные тополя, на спину бронзового носорога. Подсвечивал пиво в стаканах на уличном столике.

«...
Заглядываю им вслед –
А их – нет...
Они уже где-то,
Куда спешит уходящее лето...
Оно пока что медленно
поворачивается к нам спиной,
И зачем-то в особенно ярком свете
Простого, ничем не примечательного дня
Оборачивается то деревом, то стеной –
И все малозаметные метаморфозы эти
Тоже оказываются клочками меня
...»
mbla: (Default)
IMG_6853чб

ТРОЙНАЯ ОДА К ВРЕМЕНИ
1.
Французского стиха старинный шестистопник
Зачем-то вдруг меня запряг в своё ландо
И гонит, не поняв, что старый русский гопник
Мог спутать фа-диез с тяжёлым нижним до.

По-разному звучат все эха, память, стены...
На странные куски весь город раскрошив:
Вот чашка и бокал, вот руль – но всё мгновенно –
За стёклами кафе, за окнами машин.

То выторчит кабак, то пробегут витрàжи,
То бронзовый большой зелёный зад коня,
А кто мимо кого плывёт – неважно даже,–
Я торможу, или
Бульвар, в виду меня?

Вон бронзовый Бальзак с внимательной усмешкой
Следит за сотнями прилавков и витрин.
Ну что ж, месьё Бальзак, ты продолжай, не мешкай,
Их множество вокруг, а ты ведь тут – один!

Машинам миновать насмешливого взгляда
Не разрешит Бальзак! Король бульвара – он,
И это неспроста: ему ведь было надо
Договориться с не-надёжностью времён!

Чем медленней идёшь, тем торопливей время,
Вот ты спешил, бежал, чтобы ползло оно...
А чуть замешкайся – оно танцует с теми,
Кому шестнадцать лет: ему ведь всё равно!

Оно прикинется то веком, то моментом,
То стянется в клубок – само себе назло...
Ну а пока – стучит по всем бордовым тентам
Назойливым дождём, чуть замутив стекло,

Мы смотрим из машин – оно остановилось,
Топочет в тротуар, или бурчит «Спеши»,
Стоишь на улице – оно (скажи на милость!)
Уже за стёклами мелькающих машин!

Кто за рулём один – тот в самом деле едет
Вдвоём: ведь позади незримый пассажир,
Он долговечнее гранита или меди.
Ты видел взгляд его?
Ну что ж – перескажи!

Поток машин плывёт, ритмично обтекая
Недвижные дома, ограду Тюильри...
Что ж, всё текучее – судьба его такая –
Прочнее каменного, что ни говори!

2.
Рим. Тибр всё течёт, и ролью ротозея
Вполне доволен! Как ни злись, как ни гони –
Смеётся дьявольски, что арки Колизея
У реставраторов выпрашивают дни...

Вот так и питерские злые наводненья:
(Предчувствует вода асфальтовое дно!)
В трамвайных окнах – тоже вечное движенье,
А что там движется, воде ведь всё равно!

За окнами темно, и тут уж не до гонки...
А что разрушено – в стекле отражено.
Бегут по встречным рельсам силуэты конок,
И призраки дворцов, и всё, что снесено...

3.
Бывает анонимное существованье...
Чего? В том-то и суть, что это ничего –
Для нас обычно принимает очертанья
Деревьев ли, домов... Невесть куда его
Заносит... Нас оно и зорче, и упорней,
Точней определить его я не готов.
Быть может, это слов невысказанных корни –
Слов, или может снов?
Полёт сов и часов...
(Не сами птицы. Нет!) Важней процесс полёта,
А кто куда летит... Мотив никак не нов...
Куда-то как-то кто-то с чем-то для чего-то...

О, если бы найти хоть что-то глубже слов...

5 февраля 2012

А вот его начало. Наш разговор. Как всегда, я за компом, Васька в кресле. Я записываю, прямо в почте. Потом посылаю Ваське. Вечер вторника, двенадцатый час, 31 января, 11:13 p.m., как сообщает мне застывшей минутой почта

"за стёклами кафе, за стёклами машин
чашка или руль всё мгновенно
а кто мимо кого плывёт, неважно даже
Бальзак наблюдает сразу за десятками ресторанов
машины проходят под насмешливым взглядом Бальзака
чем медленнее ты, тем быстрее время
когда спешил бегом по улице, время где-то ползло в стороне
когда идёшь медленно, оно пляшет, как пушкинские бесы
в машине был я, оно оставалось за деревьями на месте
сейчас я стою на улице, а оно проскакивает за стёклами машин
там где один человек едет, он едет не один, с ним невидимое время
всё это обтекает неподвижные дома, соборы и даже деревья Тюильри"


IMG_9163



IMG_1633
mbla: (Default)
IMG_8598


***
Мы как-то заночевали
В «бед энд брэкфаст»
В самой бретонской глубинке,
На опушке каштановой рощи,
Заблудившейся среди полей...

Хозяйка не только сдаёт пятёрку уютных комнат,
Но ещё у неё коровы, козы и прочая живность,
А дочка-студентка летом помогает ей.

Дочка – биолог третьего курса в университете Бреста,
Ещё в школе она могла выбрать,
Бретонский или английский будет у неё вторым языком.

Понятно, девчонка английский выбрала:
Ну, нет же в большом мире бретонскому места!
А что с ним будет потом?

Наверное, каждый год неизбежно
Люди лишаются ещё одного языка...

Но языки ведь пачками терялись и раньше,
И смотрели на это как-то небрежно,

Никто и не замечал общей потери –
И не только в средние века!
................

Наконец-то лингвисты шумят,
Выпускают на эту тему за томом том,
Но даже в самой глубинной Бретани слышно,
Что по-кельтски говорят с французским акцентом...
Так что же будет потом?

Утром девчонка нам сказала, что ночью
Родился телёнок.
Пошли мы в хлев полюбоваться на малыша.
Он не мог даже «муу» сказать,
Только про вымя помнил знающим ртом...
Ну кем он станет,
Быком племенным? Или так, ни шиша –
Говядиной на прилавке?

Пока он тычется носом в корову неловко...
Но всё же – что будет потом?

4 марта 2013


IMG_8595



IMG_8607



IMG_8609



IMG_8611



IMG_8613



IMG_8614
mbla: (Default)
Вглядываясь в уже пёстрые листья под ногами, хоть и совсем зелёные над головой, в вырвиглазный изумрудный мох, – всё в поисках почти отсутствующих грибов – я вспомнила, как Тед Хьюз, охотник, объяснял Сильвии Плат, что охота – это умение всё замечать, стыдливо замалчивая, что охота вообще-то про убийство.

Охотиться он, впрочем, бросил, а заметливость осталась.

Странное межеумочное время – этот сентябрь, который каждый год «сколачивает стаи» - лимонные тополиные листья уходят в штопор перед тем, как упасть на землю.

Рыжие и чёрные мохнатые шотландские коровки на опушке леса Рамбуйе совсем близко подошли к изгороди, расставив рога – такие, на которые то ли яблоки накалывать, то ли луну, летящую с небес кубарем, ловить.

Одного бычину мне удалось потрогать за мокрый тёплый нос.

Но не избавиться уже от мысли, что эти шотландские красавцы и красавицы, с солнцем в рыжей шерсти, – это мясная порода – тьфу, какое бюрократическое наименование – мясная порода...

Живые коровьи души… Тёплые мокрые носы.

Грибов нет, но всё ж чуть подберёзовиков на жарёху нашлось, и сыроежек – и вдруг несколько рыжиков.

Потом дождик попытался прошуршать, намочить плечи и песок под ногами, но сразу выдохся.

***
Гриша иронически смотрит на меня, растопырив усы, – осень – говорит, – считай цыплят!
Не – отвечаю – лучше уж утят в Сене по весне посчитаю, – пёстрых и жёлтеньких.

А Таня спит в кресле после того, как три часа носилась по лесу, взмахивая ушами, – того и гляди взлетит.

***
Бегают по лесу листья
С бурундуками
вперегонки,
Прыгают по лесу листья –
Словно и сами –
бурундуки.

Носится по лесу осень:
Листок гоняется
за листком,
Носится по лесу пёсик:
Каждый лист кажется
бурундуком.


2003
mbla: (Default)
На площадке Трокадеро стояла на руках девчонка, растянув ноги почти что на шпагат, которого я никогда не могла сделать, отчего меня не взяли в пятом классе в секцию гимнастики, а в лёгкую атлетику взяли.

Мальчишка, который с ней был, телефоном в разных ракурсах её фотографировал, а толпа их обтекала.

Я глянула мельком через реку – на башню, на золотую голову Инвалидов, когда-то непривычную своим самоварным золотом, – я же с ней познакомилась, когда была она серая что ли – уже и не помню её бесцветности, – и спустилась в сад.

Красавица-негритянка говорила дочке лет трёх с торчащими косичками – сейчас домой, поужинаешь, сказку расскажу, – и что? И сама отвечала – и баиньки.

На траве пожилые арабские тётки в ярких платках, сняв туфли, вытянув ноги, ели бутерброды и, небось, сплетничали: «Наш Ванька-то чистый Женька Онегин, все встают, а он спать ложится» – услышал когда-то папа, возвращаясь как-то ранним утром с работы (он в метрополитене по распределению тогда трудился) от тёток, едущих первым трамваем на рынок картошкой торговать.

Люди обнимались, лизали мороженое, болтали, прижав к ушам мобильники, лежали на скамейках, бежали, читали, тянули на ходу пиво или коку из банок.

Карусель с лошадками играла «домино-домино, будь весёлым, не надо печали».

Лапчатые лебеди топтались на ступеньках у воды, кораблики посреди реки вальяжно заплывали под мост. Солнце из-под тучи било в окна стекляшек Front de Seine.

Карусель на левом берегу не играла музыки – только скрипели лошадки с мочальными хвостами. Медленно крутясь, поскрипывали.

И маленькая зелёная дверь в стене вполне могла бы оказаться тут как тут, вот только за поворотом, в одном из разукрашенных домов прекрасной эпохи.
mbla: (Default)
Два осталось дня.

Ещё один год завершился. Кусок жизни, заточенный в стекле, залитый светом до последнего уголка.

Таня (та, которая не собака) посчитала, что из месяца тут я провожу в воде примерно пять суток.

Утром огромные капли росы висели на жёрдочках, на которых мы сушим купальники, и купальники были совершенно мокрые.

«Уж небо осенью дышало» – сообщила я народу про росу, в полусне бредя чистить зубы – «уж реже солнышко сверкало» – продолжила Галка, и хором – «короче становился день».

Заметно короче.

Как Ваське всегда не хотелось на север от этого пронзительного света, от разноцветной зелени, в которую всё время он тыкался взглядом.

Камень, на котором он сидел и глядел на паруса по вечерам, очень всем нужный камень, стоит себе. На него иногда кто-нибудь присядет, или обтрясёт об него обувку от песка перед тем, как её надеть, входя в рощу. По Борхесу – камень на месте, он не пропадёт, потому что нужен.

А я сегодня тычусь в давнее лигурийское, с нашего первого с Васькой вместе Средиземного моря.

***
Довези до Парижа
Этих рàкушек пустяк:
Приглушённые прежде –
Возле уха шелестят,
И виденьем прозрачным
Вдруг проступят на стене
Две соломинки-мачты,
Заточённые в окне.

Довези до Парижа
Привкус моря на локтях –
Волны снова оближут,
В камни пеной колотя,
И в бутылке зелёной
Повернутся на столе
Виноградные склоны,
Заточённые в стекле.
Лигурийские скалы –
Привкус неба на душе.
Притворись, что искала
То, что найдено уже...

Vernazza – Париж, 1992
mbla: (Default)
100_6578

***
Живёт только тот, кто ждёт.
Чего? Да не это важно –
Телесно, а не бумажно,–
Хоть лето, хоть Новый год –
Кто ждёт, к тому и придёт
Да пусть хоть по крыше кот:
Предвестье стихов – мурчанье.
Над морем миражей качанье
Ещё строку принесёт...
Сраженье. Спектакль. Свиданье...
Хоть мёд из овальных сот,
Хоть камушек в огород...

Живёт только тот, кто ждёт.

1 января 2013



100_6063


100_6087


IMG_6702


100_7006



DSCN6234



Нюшка за рулём Сен-Мишель
mbla: (Default)
На рынке в том магазине, где я покупала оливу, всё тот же мужик с ласковым голосом и сочувственной улыбкой, – не продавец, а добрый знакомый, которому очень приятно с высоты своего опыта сказать утешительное, заверил меня, что оливы не горят!

Кто бы подумать мог, что они разделяют это свойство с рукописями!

– Если корни остались, значит, будет жить! Вы не представляете, какие оливы живучие. А что не растёт – дык, знаете, как они медленно растут. Олива – тут он показал руками рост примерно мне по плечо – такие они в 120 лет.

Похоже, что не судьба мне увидеть Васькину оливу, когда ростом она станет мне хотя бы по колено.
Что ж – будущим летом, когда закончатся восстановительные лесные работы, надо будет посадить рядом с нашей упорной малюткой деревце по грудь, чтоб оно часовым стояло!

Пусть растёт олива – тянется в будущее и она запиской в бутылке, как плывёт туда написанное Васькой, не востребованное сейчас – верю, что доплывёт, а что ж мне ещё остаётся? И даже я зачем-то стучу по клавишам, закидываю тексты в нечитаемый полудохлый журнал – а что ж ещё делать, как не записки в бутылках в море кидать?

ВЕЛИКОЕ ЗЕЛЁНОЕ МОРЕ

Чем к берегам Средиземным ближе,
тем шире звонкий размах
Качанья цветов, бамбуков, сосен в долинах и на холмах.
Не нужно от воздуха или воды одеждой себя защищать!..
И колыбель человечества земля продолжает качать.
А значит на самом деле мы
не взрослые и теперь:
Притворяемся мы «большими»,
а сами опять и опять...

Это зелёное море – открытая в прошлое дверь,
Распахнутая... А там – Неаполь, Мессина, Марсель,
Одесса, Стамбул, Феодосия и... карты протёрты до дыр!..
Там кораблишки морских бродяг то и дело садились на мель,
От Гибралтара и до Азова – всё тот же ахейский мир!
А чем дальше ты от него, тем глуше
нимф и тритонов хор,

Сюжет цепляется за сюжет – из мифа растёт роман,
Строка цепляется за строку – не повториться бы ей –
В себя вместит она хоть Илиаду, хоть Библию и Коран,
Хоть толпы песен, баллад, сонетов и то, чего ещё нет...
Смешает с красками южных базаров морей переменчивый цвет,
И рощи тысячелетних олив, и тень парусов по волнам...

Спектакли несчётных событий прошли –
Но сцена осталась нам!

11 августа 2012
IMG_8344
mbla: (Default)
Сегодня получилось подтверждение, что я не принцесса. Около девяти утра, когда я медленно продирала глаза с мыслью о том, что пора идти плавать с Таней, я обнаружила, что под боком у меня что-то очень твёрдое. Это была попавшая под простыню бельевая прищепка.

Но хоть я и не принцесса, со мной общаются осьминоги. Мы с ними в гляделки играем. Ну, и когда я уж совсем из терпения какого-нибудь вывожу бесконечным подныриваньем, он плюёт в меня чёрными чернилами и уходит в ближнюю щель.

Полнолунная луна, которая вчера затмевалась, как я сегодня поутру узнала, у нас это делала слишком рано, в девять вечера, когда ещё светловато. А я-то болтала в час ночи по телефону на крыше, глядя на белую круглую лунищу и всё надеялась, что она покраснеет.

Часа в три ночи я проснулась, обозлившись, что кто-то зажёг фонарь – каждый август хоть раз, когда полнолунная луна подходит ночью к проёму открытой двери в сад и нагло глядит в комнату, я просыпаюсь с возмущением. Но сегодня ночью ещё и несобаке Тане приснилось, что я её ругаю за то, что она ночью включила свет. В её комнату луна могла попасть только через окно.

Цикады не умолкают. Заяц проскакал через рощу, сверкая белой попой.

И одну звезду в падении мне удалось в последнюю минуту подхватить взглядом.

***
Утреннее удивленье –
Бесконечным кажется день и...
Но наступает вечер –
И удивляться нечему...

Дубы, разумеется, кривы
С ветвями, жарой оголёнными,
И что-то искрится сзади:
Серебристые листья оливы
Только в сумерках станут зелёными
Под небом, выцветшим за день...

Глаз без меры зелени просит:
И к закату – на полчаса
Вспыхнут на мачтах сосен
Зелёные паруса.

Кстати, тут строчки Гейне
Упраздняются сами собой:
Никто ни о ком не тоскует,
А пальма – рядом с сосной.

mbla: (Default)
Вчера мы, раздобыв самый прочный клей для камня и металла, поехали подклеивать отвалившуюся от жара табличку.

Туда ездить – ком в горле, глядя на обугленные дубы. Готовишься, укрепляешь себя к этому первому взгляду. «Барокко пробковых дубов» – умерли, как стояли, протягивая играющие ветки, – ну, а может, мы всё-таки в замке спящей красавицы? Вдруг дубы из живых корней восстанут из праха?

Вчера я вспомнила про Джейн Эйр – как она увидела первым взглядом сгоревший Thornfield.

Юлька, поглядев на погнутые торчащие из земли прутья загородки, окружавшей нашу оливу, подумала, что хорошо бы их выдернуть, чтоб не оставлять металлолома на обожжённом холме.

Кольке это с немалым трудом удалось – выкрутить эти кривые впившиеся в сухую землю прутья, но прутьев оказалось всего три, при том, что было их то ли четыре, то ли пять, мы не помнили.

Юлька сидела на корточках и задумчиво палочкой ковыряла просохшую до нутра землю.

И вдруг из земли показался крепкий обломок ствола, а от него два ответвления – как лира. Это была наша неподросшая задеревеневшая олива. Гусеничная машина не выдернула её, не выкинула безжизненную.

Она продолжает уверенно стоять, вцепившись в землю невидимыми корнями...

Машина сорвала верхушку с листьями, засыпала землёй ствол с тремя отростками.

Жива ли она? Мы помчались в машину за водой. Я лила её на землю вокруг ствола, лила, пока земля соглашалась воду впитывать…

Read more... )
mbla: (Default)
Знакомый мужик продаёт в палатке у дороги овощи и прочие арбузы – день без арбуза – это безарбузие – Димка говорит, – хрустят арбузы под ножом, течёт сок, слипаются пальцы, а я не забываю поклониться московскому дядюшке, умершему с год назад в 94, или что-то в этом духе, – «арбуз надо есть так, чтоб уши были мокрые» – и вдруг как-то вечером нет арбузов – раскупили.

У мужика громадная чёрная лабрадористая собака – подсовывает башку – чешите меня!

Ветром продрало крышу палатки, чинить теперь, а в пожары все овощи сгнили – шутка ли, три дня дорога была закрыта.

– Спасибо, что напомнили, надо ж на завтра арбузы заказать.

– Уж оставьте нам завтра хороший арбуз.

Колька за ним отправился: «Ну, я скажу, дайте мне арбуз, который заказывала дама с таким же акцентом, как у меня».

Бегемот, правда, утверждает, что мой акцент не русский, а незнамо какой.

Таня после утренних плаваний – до угла скал, где за поворотом показывается на пляже в городке Лаванду колесо обозрения, – валяется в песке под кустом – Бегемот щитает, что она хочет стать чёрным пуделем.

ПиздИм – о чём знаем и о чём не знаем – про заботу о слабых в мусульманстве, про отношение к смерти в христианстве и у атеистов, и про русских князей, убеждаясь по википедии, что никак не все они Гедеминовичи и Рюриковичи, ну, и можно ещё высказать своё просвещённое мнение о том, кого из наследников посадить на английский трон, и нужны ли были девственницы в древнем Китае, чтоб варить их в котле для спасенья городов от драконов. И что время всё-таки – не одни только разлуки, встречи тоже бывают.

Собаки устраивают ночные концерты – хор, солисты вступают в разное время, отвлекают от механической птицы, метрономом отмеряющей минуты.

И обступает ночной сад под огромным небом, и бормочешь «потерявший конечность, подругу, душу» – и нигде граница между собственной кожей и мирозданием не бывает такой тонкой, как тут.

Дрожит годовая стрелка на отметке «август», воздух звучит цикадами, надувает сосновые кроны, вот-вот взлетят. Васька сидит за компом у стола.
mbla: (Default)
Холодильников у нас два – один побольше, другой поменьше. Но нас-то много – человеков сейчас пять, а бывает и восемь. В магазин часто ездить очень не хочется, значит, покупать надо много еды и вина – мы же не эти, не малоеды, не сыроеды – и следовательно два небольших холодильника – это нам мало, распихивать в них непросто. Бегемот взял на себя эту интеллектуальную работу.

И позавчера, когда Колька с Юлькой привезли полную машину еды, – случилось! Бегемот выгнал всех из кухни и занялся разборкой – и тут с ним произошло – он пришёл то ли к завету, то ли к ответу, то ли, может быть, просто к привету – мы не смогли вспомнить, как у евреев называется возвращение к вере предков. Бегемот объявил один холодильник мясным, а другой молочным!

Димка, главный специалист, – всё ж израильский гражданин, – сказал, что рыба может жить и с мясом, и с молоком. Так что в мясном холодильнике она соседствует с беконом.

***
Ветродуй у нас вчера был, и решили мы поехать на длинный серебряный песчаный пляж, где заходить в волны легко и приятно.

Едем себе по приморской дороге через строй олеандров, а навстречу грузовичок, – на нём какая-то реклама и загадочное слово Fraikin.

Я говорю – интересно, фамилия ли это? Если фамилия – дык еврейская – вот как Gutkin – мой новый преподаватель, которого университет отправил в 69, как положено, на пенсию, и он к нам пришёл – Даниэль Гуткин. Он сейчас на горных лыжах в высоких горах катается.

«А если Хрюшкин – Бегемот говорит – тогда точно фамилия!»

«И не еврейская – добавляет Димка – интересно, как фамилию Хрюшкин по-французски написать?»
«Khriouchkin » – ответствовал Бегемот.

– Неужто нельзя попросту Hrushkin ?

Бегемот оседлал любимого коня и пустился в рассуждения о фонетике и о разнице между мягкими и твёрдыми согласными и между гласными u и ю…

***
А пока Юлька на гриле жарила на ужин прекраснейших дорад, которым предшествовали сардины, которых даже такие обжоры, как мы, не смогли позавчера всех сожрать, нас в сумерках посетила королева жаб. Размером она была с блюдце, передвигалась неспешно. Гриши рядом не случилось, а Таня попыталась было сунуться, но мы её отогнали. Только вот королевственная жаба захотела забраться в ящик с персиками, и народ этого не одобрил.

Я решила её отправить в кусты, но это было не так-то просто. В руки она идти не хотела, я её погладила, и как-то стало ясно, что перенося её в руках, сильно её напугаешь. В руках у меня был недопитый бокал розового вина. Рядом я ящиком с персиками валялась плоская пластмассовая штучка не вполне понятного мне назначения. Я жабу на неё посадила и отправила в небольшую канавку в кустах, даже полила её, чтоб ей, земноводной было приятно. А мой бокал за время разборок с жабой куда-то потерялся.

Это обнаружилось, когда мы сели есть дораду. И тут Колька вспомнил, что жабу я, к его некоторому удивлению, загоняла на плоскую пластмассовую подставку недопитым бокалом вина. В общем, бокал нашёлся в персиках. Но Юлька потребовала, чтоб я взяла новый, хотя жабу я гнала внешней его стенкой.

Жаба оказалась бегунья, через час я её встретила в другом углу сада.

***
А плавали мы вчера два часа 15 минут. Собственно, главное чувство советского народа – чувство глубокого удовлетворения – я начинаю испытывать только после двух часов сплошного плаванья – типа день не зря прошёл…

Сегодня кончился ветер, поплывём-поплывём – часа на три, или, может, на четыре.

***
Юг – это дальний и ближний
Праздник уличной жизни
Повсюду,– куда ни глянь:
Он дурака валяет,
Смеётся, но правду знает.
На улицу жизнь выставляет
Любая тьмутаракань:

На Привозе, меж луком и рыбой,
В кучах ругани и улыбок
Толчётся одесский люд.
Ростов в дурака играет,
Рядом на венском стуле
Пузатый арбуз восседает…
И семечки продают.

На улице венецианской
С улыбкой слегка хулиганской
Сидит стеклодув муранский –
Стеклянные птицы поют,

А между Марселем и Ниццей
Базаром глядят все страницы,
Горный лес над волной искрится –
Триумфатор в лавровом венке,
Всё – во власти всесильного Юга:
Хоть квадратуру круга
Решить, как это ни туго,
И выкинуть невдалеке!

Солнце – в воду, и сразу
Станет уютней глазу,
К чертям хоть строфу, хоть фразу
Право – не жаль ни строч...
И новым стихом отзовётся
Звёздное эхо колодца,
И ветром по коже начнётся
Звонкая южная ночь…
mbla: (Default)
В среду утром позвонил Бегемот и сказал, что услышал в последних известиях об огромном лесном пожаре возле Борма – ближайшего городка к нашему августовскому раю.

Я кинулась в сеть – мелькнули знакомые названия – и в том числе наш посёлок – разбросанные в лесу дома.

Пожар начался ночью. Ветер – 90 км в час. Верховой лесной пожар. Эвакуировали, сначала сказали, что 10 тысяч человек, потом что 12. Людей из приморского кемпинга у поворота к нашим домам попросту со спальниками отправили на пляж, выгнав из палаток. Людей, спальников не имеющих, отправили в разные общественные помещения в соседнем городке – в школы, в спортзалы.

В сети появились всяческие сообщения, что ад и кошмар, но организовано всё здорово, никакой паники. Утром всех напоили кофе с круассанами – тоже, между прочим, важно.

И главное – в середине дня сказали, что нет погибших, и раненых нет среди «гражданского населения». Несколько пожарных слегка пострадали, неопасно. И жильё тоже не погорело, никакое.
Во вторую половину дня в среду ещё раз загорелось – близко от домов, эвакуировали ещё людей.

У Франсуазы не отвечал мобильник, она не реагировала на мои смс-ки, на мэйл, на голосовое сообщение…

Она собиралась уехать к себе в Тулузу в четверг, а мы хотели выехать в её-наше Лё Гау во вторую половину дня в пятницу, добраться туда среди ночи.

В среду к вечеру я позвонила Нуреддину – преподавателю, который у нас каждый год в конце августа ведёт двухнедельный семинар по математике для желающих повторить школьную программу будущих первокурсников, – чтоб сообщить ему, что у него будет две группы студентов . Я думала, что он на каникулах в Марокко, а он оказался в том самом приморском кемпинге, из которого людей отправили среди ночи на пляж, и они там на песке спальники постелили. Утром их накормили и перевели в спортивный зал.

Когда разрешат вернуться в кемпинг, было неясно.

В четверг утром сообщили, что пожар потушен. Тушили, как водится, с воздуха, рассыпали с самолётов некий противопожарный красный порошок. Танька, которой Бегемот сообщил об этом порошке по телефону, немедленно сделала вывод, пользуясь своим физическим образованием, – небось, CO2 этот порошок выделяет. А я, без физического образования, только подумала – надо же, не солёными грибами, а красным порошком.

И в четверг утром я дозвонилась до Люка – мужа Франсуазы. Он в момент моего звонка ехал по автостраде домой в Тулузу. Франсуаза задержалась на день, решила вернуться в пятницу.

Люк сказал, что после того, как их всех эвакуировали в Ля Фавьер, в соседний посёлок, он взял лодку и приплыл обратно. Единственный способ сообщения – по морю. Дороги были закрыты. Он заночевал в доме. Только потом из разговора с Франсуазой я поняла, что означало слово «заночевал». Наутро, в среду, Люк поднялся в лес, – до линии, по которой ночью прошёл огонь. Сверху оглядел дома – все целы. По его описанию у Васькиной оливы шансы выжить были. Огонь шёл не совсем там.

Мы с Бегемотом выехали в субботу в половине седьмого, – предрекали чудовищную толпу на каникулярных дорогах, и раз уж в субботу, хотелось всё же приехать не слишком поздно.

И да – толпа, как водится, пёрла на юг – в горы, на море. На всей протяжённости южных автострад на световых табло к нам обращалась дорожная администрация с плохо рифмованными призывами не торопиться, останавливаться, будучи за рулём, не болтать по телефону.

Интересно, сколько этим автострадным пиитам платят за строчку?

Васька рассказывал, как он с приятелем, советским алкоголическим поэтом, фамилию которого я забыла, как-то раз пропивали заработанные тем за поэтическое произведение деньги.

Произведение в первой версии звучало так:

Как-то пьяный лёг Степан
С сигаретой на диван.
В результате утром рано
Ни Степана, ни дивана.


Советской власти не понравился трагизм произведения, и во второй версии оно прозвучало так :

Как-то пьяный лёг Степан
С сигаретой на диван.
В результате утром рано
У Степана нет дивана


Всё же должный оптимизм следовало поддерживать!

Бегемот безо всяких на то оснований предположил, что автострадный пиит на зарплате.

Проехали Тулон, проехали Йер... Километров за десять до нашего поворота мы увидели горелый лес. Пепел. Чёрные скелеты пробковых дубов.

Было видно, где огонь перескочил дорогу. И ещё – полосы чёрные в холмах. Полосами горело.
Доехали до дому, отпустили Гришу, которая отправилась с дозором обходить владенья свои, чуть-чуть разгрузились – и сразу к оливе.

В саду, в роще у моря – никаких следов огня – его там и не было. Разноцветная зелень парусами раздувается в натянутом синим воздушным шариком небе.

Но когда мы въехали на холм – там ехать-то минут десять, – вот там горело. Чёрные остовы деревьев, запах гари. Пожарная песчаная дорога удержала огонь – несколько домов за ней не пострадали, но пахнет гарью у них.

Пошли по дороге. Мы не были уверены, что в лес можно, но из встреченной медленно едущей пожарной машины нам улыбнулись. Можно…

Вышли из горелого леса, сверкнула наша табличка за поворотом, наша пирамидка – кажется, всё в порядке. Жив дуб у края дороги, от которого мы когда-то сделали несколько шагов вниз по склону и нашли лучшее на свете место. Сухая трава… Какие-то кустики. Оливы не было.

Вглядевшись, я увидела ямку и погнутые железные колья, – наша загородка – её вбило в жёсткую сухую землю. Следы гусениц.

Олива оказалась между двух полос огня. С пожарного гусеничного, своротившего оливу, люди заметили памятник и объехали его. Латунная со стихом табличка отклеилась, отвалилась. Пожарные её приставили…

Что ж – ремонтные работы нам предстоят. Подклеим табличку.

Посадим дерево. То маленькое, укоренившееся, успевшее из почти травинки стать настоящим деревом, но не успевшее вырасти, погибло – ребёнком погибла наша олива.

Мы посадим большую, мы разрежем на этот раз горшок на всякий случай, чтоб он не помешал корням. Вот только спросим в цветочном магазине, можно ли сажать сразу после пожара, в засушливое лето…

***
Франсуаза по телефону сказала мне, что ночью, когда сиренами их выгнали на улицу, им показалось, что они возле вулкана у стены огня.

И я узнала, почему мы столько встретили пожарных машин – при том, что лесные пожары тушат с воздуха, а для наблюдения не нужны ж их десятки. Дома не сгорели, потому что возле каждого дома стояли пожарные – как минимум по двое – и поливали-поливали-поливали…

Люк поехал ночевать домой – нести с пожарными дозор.

***
Сегодня я позвонила Нуреддину, как обещала, но вместе выпить мы не успеем. Он завтра уезжает. В этом году ему надо в Марокко разбираться с делами после смерти отца.

Он ездит сюда 30 лет – каждый год на август. А мы – только пятнадцать.

Димка сказал: «хотел бы и я довести число хотя бы до тридцати». Что ж, будем стараться.

Мы с Васькой каждый год, гуляя в холмах, ходили к сгоревшей с выбитыми стёклами на осевших шинах пожарной машине, и рядом могилы погибших в ней ребят. Это лесной пожар 90-го года. И строй высаженных олив. И в 2005-ом, когда мы впервые попали в холмы, лес уже совсем опомнился – быстро опоминается южный лес.

***
Цикады начинают пиликать в шесть утра, а гугутки просыпаются в семь.

А может, Васька скачет тут кентавром? Он может! Он так любил лошадей. И он же всё-таки немножечко грек…

Цветёт глициния над столом и бугенвилея над плоской крышей. Время запуталось в медленных медовых днях. Ветер. И бьёт сегодня о камни вода белой пеной, будто Атлантика тут, а не Средиземное море.
mbla: (Default)
***
Там, где вторит ручьёв славословью
Туч глубоких катящийся бас,
Перезвон колокольцев коровьих
Литургичен и многоглас.
Где ковали, где отливали
Монотонное пенье реки?
Под готическими скалами
Острых елей черны клобуки.
И над этим толпящимся лесом,
Где бегут письмена по стенам,
Кто-то служит извечную мессу,
До сих пор недоступную нам.


                                                 1995


Возвращались в воскресенье из Бретани, где-то еловый лес к дороге подошёл - и всплыло. Давно не вспоминала. Даже вот в "Кузнечика" не вошло. А тут  забормоталось.

И сразу вспомнила эту скальную стенку с очевидными древними письменами - в южных Альпах, летом 1995-го
mbla: (Default)
IMG_7905



IMG_7870
***
Если б небу – где хочешь (но не в этой пустыне),–
Наземь вздумалось бы соскользнуть, скатиться,
Удержали б его на верхушках лесные
Атланты, колонны, кариатиды.

А на плоском – ветрам не забьёшь кляпа.
И не цапля плачет, не чайка стонет,
И не скалы торчат из воды,– шляпы
Рыбаков, утонувших стоя.

И не камень кипит – сатанинский чайник,
Хочет паром крыло обварить чайке,
Водяные, накрывшись волн плащами,
По сигналу ветра сбиваются в шайки.

Набегают на мыс с быстротой коня,
Огибая скалу и взлетая ввысь,
Стелют белые бороды по камням,
Потому что это – последний мыс.

Сквозь бегущие тучи солнце – блюдце.
Но они и его разобьют наконец,
Оторвётся небо – камни в пену сорвутся,
И с земли сдует белый крахмальный
Бретонский чепец.

2004, Бретань


IMG_7450



IMG_7451
mbla: (Default)
мостиком от болтовни с Альбиром

***
А ты представь себе, что вот вчера,

Не задохнувшись ни на миг от бега,

В незапертые двери со двора

Ввалюсь я, не очистив лыж от снега,

Что время обратимое – не бред,

И неизвестно, будут или были

Те годы, что, засыпав белый след,

Мне целый мир однажды подарили –

И горизонта тесная петля

Не расползлась, а лопнула мгновенно:

Снежком и Штраусом мелькнула Вена,

И вдоль дорог помчались тополя...

......................

А клёны превращаются в платаны,

Порастеряв кору коротких лет –

В белоколонный лондонский рассвет

Врываются парижские каштаны,

В лиловой дымке флорентийских гор

Кирпичный Амстердам возникнет разом,

А блики на аркадах Амбуаза

Развеселят пустынный Эльсинор...

Всё потому, что время – это дом,

Где «завтра» и «вчера» живут не ссорясь,

Где даже ненаписанную повесть

Прочтёшь уже с началом и с концом,

Что снежный вечер был в начале дня,

Что стоит только оттолкнуться резче,

Как тут же самому себе навстречу

Направит та же самая лыжня.

1991

October 2017

S M T W T F S
1234 567
89 1011 121314
1516 1718 192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 23rd, 2017 11:30 am
Powered by Dreamwidth Studios