mbla: (Default)
Когда день беспричинно не складывается в правильный пазл, и торчат из углов войлочные обрывки, будто из старого кресла, можно, конечно, вспомнить то, где Бродский рисовал Ленина, и как стояло оно на Херсонской улице – не одно, а целых два, и их составляли вместе, и меня, или, может, потом Машку, укладывали в них составленных, спать в этой комнате у Бабани с Галей – под ночной скрежет поворачивающих трамваев. И подумать про то, как одно из них переехало потом к нам с Бегемотом на Детскую улицу, и как однажды на пьянке, такой, что наше веселье на пятом этаже было слышно на первом, пропала бутылка водки, а через неделю я, сидя в кресле на месте Ленина, которого рисовал художник Бродский, засунула руку в кресельную дыру, нащупала там случайно стеклянный бок удивилась и вытянула пропащую бутылку, а она ответила мне приветственным бульканьем. Так когда день торчит обрывками смятых газет, войлоком и старыми пружинами, а не складывается в упругий пазл, когда лениво думаешь – а может поваляться с детективом, когда даже темнеющий лес, куда мы с Таней успели, где услышали дальнее уханье, и под ногами хрустели жёлуди, – ну что такой день – да, ничего – поманить Ваську с Катей, – с той фотки, где Васька на пне сидит у пруда, а Катя сзади подходит – как же трудно чёрных ньюфов фотографировать, чтоб глаза были видны – понюхать собственную ладонь, пахнущую сыроежкой, которую я в лесу потрогала, поставить на ужин грибы с картошкой, встать по душ, – и дальше бежать – фер-то кё и ноблес оближ – опять же.
mbla: (Default)
100_6578

***
Живёт только тот, кто ждёт.
Чего? Да не это важно –
Телесно, а не бумажно,–
Хоть лето, хоть Новый год –
Кто ждёт, к тому и придёт
Да пусть хоть по крыше кот:
Предвестье стихов – мурчанье.
Над морем миражей качанье
Ещё строку принесёт...
Сраженье. Спектакль. Свиданье...
Хоть мёд из овальных сот,
Хоть камушек в огород...

Живёт только тот, кто ждёт.

1 января 2013



100_6063


100_6087


IMG_6702


100_7006



DSCN6234



Нюшка за рулём Сен-Мишель
mbla: (Default)
Предыдущее

Про наш стол, про нас и наших всех собак и кошек, про литературный круг, про Кушнера, про Лену Невзглядову, про плаванье, про Арьева, про Шифрина, про Барзаха, про "Звезду", про архивы, про Одоевцеву, про Айвазяна, про все и всяческие счета...

У нас в гостиной не совсем посредине, ближе к окну, стоит овальный деревянный стол. Когда-то Васька сам его отполировал, но давно уже лак клочьями с него слез. Ножки подгрызены Нюшей, Катей, Таней. Кажется, даже Васькина собака Роксана до отъезда в деревню зубы к нему успела приложить.

Васька иногда говорил: «Слушай, когда много людей собирается, например, в Рождество, стол нам мал. Давай купим побольше.» Я не соглашалась ни за что.

Вот стоит он, наш овальный стол, – во главе его всегда сидел Васька, только со временем он поменял главу, – ушёл с той, куда дует ветер из открытого окна в спальне, на ту, что прижалась к книжным полкам. Теперь я сижу на Васькином месте, на первом, на том, которое на сквозняке.

Я никогда не привязывалась к предметам, никогда мне чашка не рассказывала, кто из неё пил – кто ел моей большой ложкой?
Но наш стол со следами собачьих зубов нельзя заменить. Щёлкнул пальцами – снип-снап-снурре-пурре-базелюре – и вот они, тут как тут люди, которые за ним сидели…

Ругались, орали. А иногда даже – бывало! – мирно разговаривали.

Выпивали, проливали вино, опрокидывая при случае бокалы, а пару раз и бутылки со стола падали, и как-то одну даже удалось поймать налету.

Кошка Кошка по столу ходила, кошка Гриша вечно по нему бродит, хоть и пытаются злые люди её сгонять, ну, хоть на время ужина. Катя под ним лежала, ждала, что чего-нибудь ей перепадёт вкусное. Нюше Васька антипедагогично её любимый сыр со стола давал. И Кате сухарики. И Альбир Кате вечно что-нибудь из тарелки предлагал.

С двухмесячной Таней Васька прожил всего две недели и не успел приучить её попрошайничать у стола, это она освоила уже без Васьки.

Я приходила с работы, и Васька прежде всего сообщал мне, чем днём с Таней занимался, и каковы её успехи. У Тани было имущество – миски она унаследовала от Кати, а собачий коврик мы ей купили, – ведь ньюфам коврики не нужны, им и на полу тепло, – и ньюфы не сибариты. Игрушек я тоже прикупила – приятно ж покупать щенячьи игрушки. И было у Тани два мячика, разных совсем – твёрдый с погремушкой внутри и обычный резиновый. Один я, разговаривая с Таней, называла мячиком, и сказала Ваське, что неплохо б второй назвать как-то иначе. «Ну, пусть будет шарик» – пожав плечами, откликнулся он.

***
Из сидевших за нашим столом не составишь город, но деревню определённо можно…
Read more... )
mbla: (Default)

По пути домой, глядя из окна, мимо леса-мимо гор, хоть и не дедушка я Егор, да и гор под Парижем не дают, – нечаянная радость – ланька меланхолично смотрела на дорогу из-под берёзы.

В последнем свете мы с Таней всё-таки успели в лес.

Свернули с дорожки, которую Васька звал центральной аллеей, заслышав шорох в кустах, – никого там не обнаружили, и по тропинке в запахе осенних толстых травяных стеблей, в твёрдом знании, что заблудиться нам негде, – прямиком в этот стих –

***

Осенний лес... Вот он опять осенний.

Листва постелена мягко и многослойно,

Шуршанье отдалённым эхом звучит, спокойным и чистым...


Только всего-то – свернуть с тропинки – и потерять направленье,

Как вдруг найдёшь совсем другое небо и другие листья!

А потом так же случайно выйдешь на свою дорожку,

С которой сдуло листву – была... и нету!

Да правда ли, что появился тот лес

и сгинул так внезапно, так незнакомо

В нескольких шагах от привычной тропинки?

И вдруг захлопнулось это зеркальное подобие света,

Но ведь ни ворот, ни дверей у леса!

Однако захлопнулось что-то –

Как дверь несуществовавшего дома!

Вот так же проходишь в каком-то музее за залом зал –

Вдруг захочешь вернуться в начало из середины...

Но распахнётся снова тяжёлая дверь – а за

Окажутся совсем другие картины:

Был Леонардо, а вдруг – Ренуар и Дега!

Где же то, что ты так недавно и несомненно видал?

Или ложная память на миг свою дверь приоткрыла?

Только затем, чтобы понял ты:

Что и лес тот, и живопись – куда-то к чертям на рога!

А это, сверкнувшее, вовсе не возвращеньем было!

22 октября 2011

в тот осенний вечер с Васькой и с Катей, откуда он вырос…

Потом к пруду с Таней спустились – там светло, утки, водяные курочки разговорчивые, круги по воде…

И вот уже темнота за окнами, день прошёл, как водится, за несколько вдохов.

mbla: (Default)
Собака по имени Сам носилась по роще.

У нас с ней конфуз вышел двенадцать лет назад, когда мы впервые приехали, как выражается Димка, «на эту дачу». Мы её за мальчика посчитали, а она девочка. Кате года не было (она октябрьская), но доминантной сукой она уже вполне себя проявляла. Сам, Самюэль, – мальчиковое же имя – мы и решили, что он – мальчик, только кастрированный, и что Катя гоняет не только сук, но и кастрированных кобелей. К некастрированным она относилась иногда с трепетным восторгом (к ротвейлерам например), а иногда с полной снисходительностью, когда, скажем, какой-нибудь такс, привстав на цыпочки, лез ей под хвост.
Впрочем, маленьких собак Катя не пугала и не обижала никогда, в том числе и сук.

Первые два лета в Катиной дачной жизни был у неё любимый боксёр, старый, ходил вразвалочку, жил в доме над пляжем. Однажды вечером этот боксёр, которому надоели приставания юной ньюфихи, решил Катю слегка подтопить – опрокинул её в море, так что несколько секунд она просидела под водой на дне, прижатая боксёрьей лапой – я её вытянула, успев на секунду испугаться.
Катя не испугалась вовсе, фыркнула, отряхнулась и, размахивая хвостом, побежала к боксёру.

Саму в первое Катино лето год уже исполнился – среднего размера не сильно породистый охотничий бело-рыжый сОбак с висячими ушами. Катя, конечно же, решила, что надо ему показать, кто тут главный. Не обнаружила она достаточной почтительности в нём.

Надо сказать, что Сам, конечно ж, бегал быстрей Кати, и в роще, после того, как подскочив к ней, увидел, что Катя не слишком приветлива, от неё унёсся, но эта первая встреча отнюдь его не убедила в том, что не надо ходить в Катино логово. Сам был вольным псом, ходил куда хотел – по роще, по нашей улице – наш сосед через два дома. Отвратительная у него привычка была – разваливаться посреди дороги, и когда тихо-тихо по нашей тупиковой улице ехал новый человек, незнакомый с его повадками, то впервые увидев неподвижно лежащую на асфальте собаку, у него ёкало сердце – казалось, она мёртвая. Но Сам поднимал башку, вставал и лениво уступал дорогу.

Ну, и ещё он носился по чужим садам, по крайней мере, к нам часто забегал. И Катя каждый раз возмущённо его гнала. С топотом выскакивала на улицу, мы орали, она не больно слушалась.

Однажды она в раже заскочила к Саму в сад, где её настиг Бегемот, и как богатырь, схватил за шкирку, приподнял – Катя висела, как дохлая курица.
Только на второй год нашей дачной жизни, когда к нам приехала Машка, мы узнали, что Сам – самая обычная девочка. Честно говоря, как можно было не увидеть этого до поднявшей нас насмех Машки, я не понимаю. Сам – собака, не покрытая густой шерстью. Вот она, магия имени!

Каждое лето мы встречали Сама (САму) в день приезда – она наносила нам визит, хоть и побаивалась Катю. И Катя её таки каждый раз гнала, а в роще САма к Кате подскакивала на секунду и тут же убегала. Катя её обычно не преследовала.

Однажды вечером мы повстречались с САмовой хозяйкой у помойки, устроенной как боевой замок, чтоб кабаны не дорвались до вкусной еды.

Помойка под соснами напротив нашего входа в сад, и Гриша меня часто туда сопровождала. Хозяйка САмы, заметив её, осведомилась, моя ли это кошка, и сообщила, что она приходила к ним с визитом, повалялась на кровати и обшипела сунувшуюся к ней собаку.

Когда появилась Таня, САма стала навещать нас ежедневно и по многу раз. Она таскала Танину еду – Таня ж есть не больно любит, и у неё еда может долго стоять, и игрушки тоже таскала. Таня не возражала.

В прошлом году стало видно, что САма – уже бабушка-старушка… Она по-прежнему носилась по роще, но тенью своего прошлого бега – будто слегка прихрамывая, останавливалась, пыхтела, высунув язык.

Когда мы подъезжали в этом году к дому, я думала, а есть ли САма на свете? Собственно, в прошлом году, уезжая, я подумала, что вряд ли мы её увидим через год.

Вчера, когда я выносила мусор, я встретила САмовых хозяйку с хозяином. Они шли к морю. САма в таких случаях их всегда сопровождала.

– САмы больше нет?

– Нет больше. Она дожила до середины октября. До четырнадцати с половиной. Мы вернулись в город, и ей вдруг разом отказало чувство равновесия. Она не могла держаться на лапах, кренилась и падала. Назначили лечение. Вроде бы помогло – на месяц. Вечером она бегала в парке, нюхала… А утром попыталась встать и упала… До самого конца она радовалась жизни. Накануне смерти в парке гуляла.

Поговорили ещё немножко. Они были тронуты, что я спросила у них про САму…

Сойки в роще, белки, по ночам кабаны роют ямы. На дорогу, когда пару дней назад мы ехали вверх на холм, вышла фазаниха – шла себе по асфальту невозмутимо. И в тот же вечер на холме Таня погналась за толстопопым оленем, но не преследовала его в чащу.

Собак много, самых разных, но никто не носится в одиночку по роще. Нас это раздражало – ну, что такое, бегает собака сама по себе, пристаёт к другим собакам, к тем, кого не пускают в вольное плаванье, сбивает их с истинного пути…

И вот все собаки при хозяевах, перелаиваются из сада в сад, и никакого переполоха на участке по вечерам, и еды Таниной никто не таскает…
mbla: (Default)
Воскресным вечером пустые места на парковке, на ферме у магазинчика всего несколько машин и даже возле полей можно легко поставиться

«Народ нынче в поле» - но не такой уж многочисленный – в малиннике, на грядках с огурцами.

Вторая половина июля – самое каникулярное время. Пустые дороги, нечастые автобусы.

Не слишком жарко в поле – смородина, крыжовник, малина, - в прошлом году Юлька познакомила меня с вареньем ералаш – название-то какое! У нас, правда, не употребляли этого слова, у нас говорили «бидрюк». Как-то мама зашла в комнату, где всё было как обычно – непостеленые кровати, одежда не свисала с люстры только потому, что есть сила земного тяготения, и брошенное падает на пол, или в лучшем случае на стул.

Какой бардак – надо полагать, сказала мама – а я услышала «какой бидрюк».

– Что такое бидрюк?
– А то, что у нас дома

Ералаш – много крыжовника, много чёрной смородины, поменьше малины. Чёрная смородина на ферме почти кончилась, красная пошла в ход.

И малосольные огурцы по-васькиному – быстро-быстро – хвостики отрезал, огурчики залил кипятком, прибавил укропа с чесноком, да листьев дубовых и смородиновых, да соли здоровую горсть – и ешь через сутки, жуй, хрусти!

В нашем лесу под каштаном среди мохнатых опавших каштановых серёжек вдруг ястребиное перо – что делал у нас ястреб – нет же лугов поблизости – разве что поляна у пруда – над ней огромное небо с облаками – прослышал ястреб, что по соседству много неба, пролетел над лесом, обронил перо – я его подняла и в карман рубашки положила – в Васькиных рубашках, которые я таскаю, маленькие карманчики – а перья я ему всегда приносила, и сам он подбирал.

Запиваю малину молоком из чашки, на которой Катина фотка, – она на закатном пустом пляже почти позирует в нашем средиземноморском ежеавгустовском раю. А на другой чашке – Катя в траве в Дордони. Как отделяется фотка после смерти – вот она тут, и помню, как снимала, и вздохи где-то медлят эхом посреди коридора, где гуляет сквозной ветерок.

И Нюшенька глядит со стены в Нининой шляпе, жуёт пластиковую полоску, которой крышка к бутылке от воды крепится. На лапу ей несколько цветочков Нина бросила.
Да, в кеминге на озере Сетон – за стеной берёз не попала на фотку сладкая озёрная вода над жёлтым дном. Нюшенькино последнее лето.

В лесу Рамбуйе первые подберёзовики, и у входа в лес возле заросшей травяной дорожки, тонущей в цветущих лиловыми кистями кустах без названия, как водится, пасутся рыжие мохнатые коровы. Одна лежала вся в блестящей густой шерсти, жевала нежными губами траву, мокрый нос сиял, и расставлены громадные рога – ночью на них катящуюся кубарем луну ловить.

Жужжит лето. Тянутся до окон первых этажей пригородные мальвы возле многоквартирных городских домов.

Лето-не лето, – всё равно люди умирают, болеют неизлечимо, погибают бессмысленно...

Кто-нибудь через сто лет поглядит на наши облака. Это утешает?

Вчера из головы не уходило мельком в последних известиях услышанное про погибших в Кабуле.

Все привыкли к тому, что там убивают. Не Ницца. Сел в самолёт, через сколько-то там часов в Кабуле... Привыкли? Ну, как мы привыкли жить, зная, что человек смертен? Я – человек, значит – я... Так что ли?

Вроде бы в одной французской лаборатории нашли лекарство, по крайней мере у мышей, останавливающее рассеянный склероз.

Утром слышала по радио интервью с капитаном кораблика, который курсирует в море, подбирая беженцев. Они спасли больше 1800 человек. Интернациональная команда: капитан француз, помощник из Гондураса, и ещё двое – хорват и украинец. Общий язык английский. Не дослушала, увы, батарейки в приёмнике кончились.

Наверно, нет другого вида живых существ, где был бы такой разброс между отдельными особями – одни спасают, другие губят, одни находят средства от болезней, совершают великие открытия, пишут картины, другие...

Так оно всегда было и, надо полагать, всегда и будет...

Лето. Сегодня тёплый дождик небось прольётся. А я пойду поплаваю – авось петух мне что-нибудь по дороге прокричит, и точно я встречусь с сияющим олеандром в чужом саду.
mbla: (Default)
Донник лежит на дне, да нет – он попросту растёт на пустыре, протягивается твёрдым в зелёной шерсти стеблем, мотыльковыми цветами – парус-лодочка-вёсла – через ячейку проволочной сетки, отделяющей пустырь от улицы. Белые неприглядные мелкие цветочки.

Сколько лет я его не замечала? Может, с того первого усть-нарвского лета, когда определитель растений Нейштадта появился у нас? Ну, наверно, и позже я его не замечая видела. Я привыкла называть цветы – назовёшь кого-то истинным именем, и он тебе подчинится.

Вот Котауси – имя истинное, «У Котауси злые глазауси и злые-презлые зубауси» – а про когтяуси ничего неизвестно!

Эти мусорные растения на пустырях легко уводят в пятьдесят лет назад. Ну да, совсем не там, не в Эстонии и не где-нибудь под Ленинградом – в Курорте, в Сестрорецке, – а они всё те же. Вот огромные мальвы на чьём-то балконе, – их в детстве и вовсе я не встречала, и рифмовались они с не виденной и до сих пор Украиной, как и пирамидальные тополя, которые почти как колокольни, как наглый Маяковский, тычут в небо, где роятся разноцветные облака.

И уж тем более под Ленинградом не встретить в саду пышный сияющий олеандр. Ну а доннику пофиг где расти – он и с фигами рядом выживет, и на пригорке возле клюквенного болота.

И всё же как пристально мы вяжем узоры, входим и входим в ту же реку, себя не видим в зеркалах других людей.

А исправит ли могила горбатого? И каков он, исправленный? Как же долго я читала без очков – щурилась, тёрла глаза. Потом окулист, Васькин ровесник, который, кстати, до сих пор ещё работает, у меня спросил, пытаюсь ли я переть против природы. Да-да, пытаюсь, куда ж денусь – и как против неё не переть.

«Мелкие злодейства?» Или мелкая недоброта, – там виноват, сям, там-сям эгоист, в юности чудовищный, потом вроде всё ж как-то лучше. Или нет?

Ночью слышишь часы на стенке – равномерно неумолимо.

Огромный кедр над автобусной остановкой – и что?

Когда жизнь ещё бесконечная, совершенно неважно – плохой ты, хороший, одни удовольствия на уме – на родительской тахте с книжкой, грызя яблоко, чем не «судовольствие», как говорила няня Юзефа. В юности тяжело заглядываешься в чужие зеркала, ждёшь звонков, шарахаешься, боишься одиночества... Тяжёлое время – юность.

А потом обступают сплошные грехи несовершения, хоть Огдон Нэш и объяснил нам всем, что только грехами совершения и стоит грешить...

Васька как-то сказал: будь поласковей...

Жили долго и умерли в один день, до ста двадцати жили и в один день умерли.

Вот негритянка длинными затяжками на балконе курит, а под балконом гортензия – но куда ей до преувеличенных размером и синевой бретонских гортензий...

И рыжие настурции на клумбе, и скорый дождик.

И никаких особых свершений... Там где было пусто выросла капуста. Бредёшь капустным полем.

И Васькиным стихам ничем я не могу помочь... Только надеяться на историческую справедливость...

И на зеркало неча пенять коли рожа крива, и жаловаться не на что – вина-вины-виной.

Как же собаке Кате не повезло! Пойми мы раньше, что у неё недостаточность щитовидки, жила б она в радости, а не в болезнях последние свои два года...

Дождь зашлёпал по стеклу.

Но ведь так же не бывает – вот ты щасливый-молодой, и все тут как тут – живые весёлые... И вдруг стоишь в том же всех видевшем пространстве – с пустыми руками. Стоишь. И песенку поёшь, с работы едешь.

Только так и бывает – были и нету.

Когда звери ещё говорили, люди тогда жили долго и умирали в один день.
mbla: (Default)
Июньские вечера длятся этим ощущением белых ночей, но потом всё ж темнеет.

Подсвеченные облака толкаются пузатые у горизонта, и плотный песок пружинит твёрдой почвой на отливном пляже, где, если наступишь, не глядя, ракушкой захрустишь.

А потом небо делается светло-серым, и дома белеют стенами, синеют ставнями в прозрачном белом молоке.

Конечно же, тут трудно удержаться владельцам каких-нибудь деревенских кафе, чтоб не тривиальничать – "край света", "конец земли" – а что делать, коли правда.
Ну почему тут меньший конец земли, чем за тридевять земель в Антарктиде, в Новой Зеландии, на кудыкиной горе?

Он самый – в песчаном зеркале пляжа плавают облака.

Клобуки чёрных ёлок тычут в небо, и петушки замерли на бесчисленных колокольнях – им бы ночью покричать, полетать, вместе сойтись.

Когда в зеркало утром гляжу, причёсываясь, даже в самое дружественное у меня в ванной, уж не говоря о всяких враждебных и равнодушных, – глядит мне навстречу тётка со смутным семейным сходством со мной. А я – ну, хоть на той фотке в чёрном свитере в ромбах, такие ромбические свитера многие тогда носили, в мои 18 лет. 18-25-35-37 – и время кончилось, перестало идти, кроме как в зеркале – ненужном предмете.

Однажды мы сильно задержались на прогулке в июне – с папой, с Ниной, с Бегемотом. А Васька в тот день остался дома работать. Почему мы не могли позвонить, какой телефон не принимал? А в прозрачный июнь легко не заметить вечера.

Нет, мы приехали при свете, конечно же, темнеет после десяти, и то не мигом. Но может, в девяти дело шло – когда мы к дому подъехали, Васька выскочил к воротам, показывая кулак, – ох, как же он бесился. Я лепетала про то, что он же помнит, что мы же очень поздно выехали, и что не рассчитали расстояния…

Таня носится по пляжу в полном беспамятстве. Как летала Катя, которой ещё не исполнилось года, когда за забором от нас жила корова Лила. И до сих пор живёт, раз мы с Машкой её сегодня вспоминали.

Старенькая коровка, которую любящая хозяйка по утрам выводила на лужайку из хлева, где когда-то жило стадо. Лила с Катей нюхались через забор.
Лошади пасутся возле блинной, а блинная возле часовни, а перед часовней кальвер – выветренный совсем. На нём рыбаки и крестьяне, соседи скульптора. Римлянин в бретонской шляпе, рядом с ним ослик.

В Португалии нашли след динозавра, – его обнаружили-то рыбаки, которым откуда знать, динозавр тут гулял, или змей горыныч – они и вовсе подумали, что это след мула девы Марии.

Идти, да идти под ветром, слушать хлопанье воды о камни, глядеть на фонтаны и фейерверки. Только вот приходится останавливаться, поворачивать, а если б идти да идти – с дубинкой и с мешком, не есть-не пить-не спать, идти да идти…
mbla: (Default)

Град среди ясного неба – ррраз – огромными градинами – и солнце вовсю – и лупит по железной крыше автобуса, и люди бегутбегутбегут от метро, закрывая головы, а люди в нашем автобусе, стоящем на кольце, совершенно не думают, что градище пробьёт железную крышу, и победительно ухмыляются – и кажется, тучка маленькая серенькая ровно над нашей автобусной крышей, поэтому её изнутри не увидать только синее вечернее чуть не вырвиглазное небо.

И липы – какое чудное слово – липы – и тянется, и слегка пошипывает – липы распускаются.


Сакуры зацветают, следующая партия – сирени, за ней вступит акация...

Только вот вместо нашей с Васькой белой акации у подъезда, с Нюшей под ней гуляли, с Катей – пахла она в мае оглушительно – теперь три года уж как юные дубы... Ничем не плохи, но куда им до той сучковатой старой акации, у которой в мае каждый год был праздник. И ветром с дождём срывало цветы, и они падали Кате на чёрную шерстяную спину. И после дождя острый запах травы, земли, весны мешался со сладким – акации.

ЦВЕТОМУЗЫКАЛЬНОЕ

Ветры с цепи сорвались,

Сметают последний нестойкий и серый откуда-то дым!

...Как в оркестре под взмах дирижёра

вступают цветенья одно за другим.

Хулиганистый джаз или оперная суета?

Или так – симфонические нарциссы

вторят россыпям кизилового куста?

А в просветах квартала ветер размашистой волей

Залепляет оконные дохлые стёкла

Гигантскими лепестками бело-лиловых магнолий!

Это – что? Скрипки сàкуры розовой, или гобои лимонных форзиций?

(Лишь вступили бы вовремя – тут любой инструмент пригодится!)

Ну а скоро ль – сирень?

Кларнетист вдалеке лишь слегка прикасается к дырам,

Нет, мелодия эта никогда не бывает проста!

И звучат вариации

Возобновлённой потребности

в тонких контактах пунктиров

с повторяющимся миром –

Чтоб не вернулась зимняя пустота...

(Малый барабан, он же – бескрайняя поляна гиацинтов):

Тра та та-та!!!

                                                           март 2011

mbla: (Default)
В нашем лесу сегодня:

Черепаху Тортиллу – на коряге в центре крошечного пруда, где полно коряг и кусты по колено в воде, – большую черепапаху, с пол рюкзака, панцирь её переливался на солнце, морщинистую башку она вытянула вперёд, а в позе явно читалось наслажденье. Таня, которая в воду лезет только вместе с людьми, слегка попищала, заметив её, но несмотря на уговоры, не поплыла знакомиться.

Нахохленную большую серую цаплю видела – на кусте возле соседнего большего пруда.

И в нём, в прозрачной воде, – четырёх лягушечек-сеструшечек-квакушечек-ватрушечек. На одной (одном?) ехал сверху лягух поменьше, они были отлично видны под водой, потом расцепились, маленький лягух подрыгал лапами и опять резво вскочил на лягуху побольше. А скоро появится икра у берега, а потом будет столько головастиков, что придётся Таню отгонять – а то ещё выпьет водички с головастиками, и то ли сама лягушечкой станет, то ли лягушки в животе выведутся и как начнут выпрыгивать!

Если не шуметь, то за синичьим посвистом, за зябличьими руладами,  отчёркнутыми разговорами Карла и Клары об украденных кораллах и кларнетах, можно вполне услышать, как с шуршаньем раскрываются кленовые листья.

Небо менялось каждые полчаса – накатывались и укатывались за горизонт тучи, успев плеснуть в нос дождём, и сияла мокрая дорога.

И день был, был день, когда навстречу должен бы выйти заяц в рубахе с ремнём, возможно даже с барабаном, – подойти, какой-нибудь глупый вопрос задать, занудно ждать ответа – зайцы, как известно, большие зануды, – и Васька с Катей вышли бы из-за кустов. Васька обрадовался бы черепахе, которую давно на этом пруду не встречали, рассердился бы на глупого зайца. Катя отнеслась бы к Тане покровительственно – ньюф – почтенный зверь – а тут – штрудель – яблочный пирог…

Бабочка-лимонница полетела к Цокотухе за вареньем, одинокий муравей шёл по дорожке по важным делам…

И дома солнце бьёт в не такие уж грязные окна.
mbla: (Default)
В файле "для жж" осталось два непомещённых стиха... Теперь будет один...

*    *    *
Форма резко  меняться  умеет, а – суть – как придётся:
В Риме церковь из древнего храма растёт иногда,
И кордовским собором  мечеть на глазах обернётся!  –
В том же городе могут жить  разные города...
                                   
Из реки, или озера, крана, ручья и колодца –
Разный вкус?  Но вода всё равно не вино, а вода!
... Был папирус, пергамент,  бумага –  так что за беда?
Будь на плёнке, на диске – но книга собой остаётся!

Слишком важною нам представляется разница там,
Где не всё ли равно – на паромах, или по мостам,
А река остаётся рекой будь хоть шире, хоть уже...
        
И не только ведь камни – свидетели разных времён,
И не только от колоколов  разливается звон –
Слышишь,  в джазе тарелки  звенят?  И пожалуй не хуже!
                                                                 9 июня 2012

IMG_0577


100_5404
mbla: (Default)
Утром на том газоне перед домом, куда, когда второпях, всегда выводили Катю пописать-покакать (Таня предпочитает другой газон) я ещё через стекло подъездной двери увидела большую незнакомую бернскую овчарку с небольшого роста хозяйкой, тоже незнакомой, – ньюфского типа собаку – круглоухую толстоносую пушистохвостую огромнолапую – словом ньюф, – цвета только рыже-чёрно-белого, пятнистого, а не чёрного.

А потом из автобусного окна на краю леса цветущая вишенка – на чёрно-зелёном фоне – пенным белым пятном – как-то очень независимо держится деревце – «я, дескать, тут живу, и вы, ёлки да каштаны, ко мне, пожалуйста, с уважением!».
Приехала на работу и перед тем, как день побежал вместе со мной, нос в фотки засунула.

DSCN2191
IMG_4202
100_8400
mbla: (Default)

Есть у меня доброе знакомое вишнёвое дерево. На одной из трёх моих дорог в кампус я с ним втречаюсь и всегда здороваюсь.

Давно мы не виделись – последнее время я ездила другими путями.

Это дерево зацветает самым первым. От него я отсчёт весны веду. Оно не из тех безумцев, которые бледной немочью, мелким цветом цветут всю зиму.


Вчера я специально поехала так, чтоб мимо него пройти. Понимала, что рано ещё, что весна иногда начинается в феврале, но не 3-го всё ж числа...

А оказалось – цветёт – ещё неуверенно – раз цветочек, два цветочек, – но через неделю будет сиять зефиром бело-розовым, как Таня после стрижки.

В 2013-ом, в феврале, совсем крошечные то ли почки, то ли бутоны на нём появились.

Каждый день я надеялась – вот грянет весна… Ваську уговаривала, что есть уже первые приметы...

***

…Правда, не нужны мне снег да камни,

Неуют с растресканною глиною.

Лучше отовсюду пусть в глаза мне –

Летнее, зелёное, звериное.

Если полутьму лесную сменит

Резкий выплеск солнечных полян,

Пусть их разгораживают тени,

Как границы сопредельных стран.

Но одно в одно перетекая,

Тех границ не знают времена

Года!

Только вот зима одна такая:

Требует, чтоб преодолевая,

Перешагивали…

Я не знаю,

Отчего других не замечая,

Может своевольничать она,

И когда вдруг талая, шальная,

Снежный пух сменившая вода –

Что-то будет – знаем мы, не зная

Что ж на самом деле, и когда…

Врут равно и признак, и примета:

От ростка не отличить росток,

И листом ли станет почка эта,

Или в ней скрывается цветок?

Правду нам покажет только лето…

Прошлого на самом деле нету –

Призрачен любых событий срок!

Ну так всё же лист, или цветок?

Ложь для предка – правда для потомка,

Спутаны похожестью начал,

Было одинаково и громко –

Стало разным, чтоб не замечал

Сходства ты…

И так уж это прочно:

Неизбежности безвестен путь,

И листом, цветком ли станет почка?

В завтра всё равно не заглянуть!

Ложь для предка – правда для потомка,

Всё одно – с историей, с цветком –

Тут нужна ускоренная съёмка

С медленной проекцией потом.

Пересматривая так былое,

Мы в него, хотим иль не хотим,

А внесём хоть доброе, хоть злое,

Но сегодняшнее, вот такое –

Чуждое всем временам иным!

Вот когда увидим пред собою,

Чем же он окажется, бутон,

Лишь тогда историю раскроет

Странная проекция времён…

19 февраля 2013

Read more... )

mbla: (Default)
Плавать в закрытом бассейне очень скучно, толком думать не получается, отвлекаешься на счёт кругов. Наверно, надо задачки в уме решать – Патрик мне сказал, что в ожидании транспорта всегда что-нибудь интересное считает.

Сегодня, стоя после бассейна под душем, подумала я про разное гендерное (не иначе, как чтение френдленты навеяло).
Собака Катя, встречаясь с собачьей дамой, или собачьей девицей схожих с собой габаритов, требовала от неё знаков почтения и подчинения: «Встань передо мной, как лист перед травой, подставь на обнюх правое ухо, теперь левое. Вольно!»

Если же дама, или девица по наивности, растерянности, или чувству собственного достоинства спину не гнула, то Катя тяжёлой ньюфской лапой валила её на землю и щёлкала зубами у самого бедного носа. К счастью никого никогда не кусала.

А всё почему? А патаму шта Катя была доминантная сука!

Меж тем при встрече с собачьим мужиком Катя либо равнодушно обнюхивалась с ним – видали и получше – либо, если скажем, шёл навстречу большой красавец ротвейлер (почему-то к ним у неё была слабость), виляла жопой, вздыхала, пускала в ход все свои девичьи чары. Однажды еле знакомый ротвейлер шёл по дорожке на поводке, и когда Катя к нему подбежала, он толкнул её толстой лапой. Катя аж перекувырнулась и тут же поскакала обратно к нему – «вали меня, вали».

Но однажды Катя повстречалась в лесу с питбулихой – доминантной сукой. Когда я и питбулий человек ухватили каждый свою, две доминантные суки стояли нос к носу и щёлкали зубами в трёх сантиметрах от носа противницы.

...
Я вообще-то тоже доминантная сука. Если к примеру на работе моя сфера ответственности пересекается со сферой ответственности другой доминантной суки, и есть спорная территория, я буду изо всех сил её метить – мою косточку не трожь – ррры. Мужику в подобной ситуации я вполне могу уступить, если он мне симпатичен. Недоминантная сука уступит сама.

Когда-то после моего третьего курса мы вшестером с тремя палатками отправились в горы – три девочки, три мальчика (а пара только одна). Я до сих пор считаю, что благодаря высказанному мной и принятому всеми предложению – селиться так, что в палатке девочка с мальчиком, а не в одной две девочки, в другой два мальчика, в третьей пара, – мы жили мирно и складно.

Я собственно к тому, что с феминизмом, или без оного, во всех сферах жизни гендерные отношения присутствуют... Можно только стараться их поворачивать во благо, а не во вред.
mbla: (Default)
Липовый лист с набухшими жилами вверх изнанкой скользит по мостовой. Тополиные листья желтеют в яркой холодной траве.
Бывает, что входишь в резонанс с продвижением дня – от утра к вечеру. В такие дни следует не на работу идти, не перед экраном сидеть, а только пешком – пешком. Взять собаку и через лес, по той дорожке, по которой, по Васькиным словам, в Версаль кареты ездили, – и правда, из травы, из-под сухих листьев булыжники, куски бывшей мостовой, выпирают.

Нет, конечно, ближнее подпарижье не лучшее место, чтоб начинать совсем пеший поход, – придётся машинные широкие дороги пересекать, – лучше б, наверно, доехать до какого-нибудь Барбизона, где густо–бордовый дикий виноград вцепился в серые каменные стены.

И оттуда через поля, где лошадки пасутся, может, уже и попоны надели зимние. Через огромный лес Фонтенбло. А впереди чтоб собаки – Таня бежит, Нюша и Катя лесными кораблями качаются.

Я всегда огорчалась, что не обойти нам с Васькой Францию пешком по периметру, читала про людей с осликом, которые это сделали. В Пиренеях на узкой тропке ослик поскользнулся и чуть не улетел в пропасть, но ребята сумели его удержать, и с тропки, дрожа, ушли на дорожку пошире.

А почему иногда оставляют в наследство котов? И того, что потребовал, чтоб ему сапоги пошили, и того, который спас от мышей королевство, где не знали кошек. Осла оставляют в наследство чтоб работал, кота, – чтоб находил нетривиальные решения, а собак в наследство ни один мельник не оставил. Уж не потому ль, что в собаке живёт собственная душа, как-то уживается с собачьей, а кто ж будет оставлять в наследство душу?

Вечером с Таней уже не погуляешь, после семи волной набегает тьма – и я, не угрызаясь совестью, побрела через город – по набережной от Нотр Дам до Орсэ. Вдоль воды, не наступая на золотые тополиные кружочки.

«Что ты видала при дворе?» – не «мышку на ковре», а рыжую кошку на барже. Как живётся кошкам на баржах, не чихают ли?

«У музея Орсэ чугунные звери ходят туда–сюда.»

В дымчатых на просвет сумерках я нырнула под землю, а когда у Эйфелевой башни электричка выскочила на поверхность, уже упала чёрная ночь и разноцветно светились окна за рекой.
mbla: (Default)
В шесть утра просыпаться нельзя – известное дело, в голову лезут самые чёрные мысли – а в девять, когда лёг в два с хвостиком после того, как горы грибов – ну, не горы, холмики небольшие, – ну, почистил, ну, сварил, ну, кинул на сушилку посудную – пусть посохнут – чтоб завтра на сковородку – просыпаться в девять, когда хотелось бы доспать до десяти, правильно ли?

И топает по голове, и щекочет усами Гриша, и тонко звенит забоданный Таней торшер…
Чёрные мысли – после Васьки, – не лезут, о чём им…

Только о разной собственной вине – не вине – беспомощности – бедах упущений? И забыть нельзя, нет страшней, чем забыть, как не смог чего-то… В чёрном коридоре жалобно тонким голосом лает Катя – и просыпаюсь, сползаю с кровати через сон, с мучительной мыслью, что на работу утром, и спать осталось мало часов… Иду к Кате, поднимаю тяжёлую ньюфскую голову – что, Катя, что? Поздней осенью, последней Катиной осенью… Последней Васькиной осенью…
mbla: (Default)
***
Беда с оливками – сказал нам на рынке продавец оливкового масла, итальянец, ухитрившийся мой акцент принять за свой итальянский родной – в Италии на оливы напала бактерия и жрёт оливки, в Испании засуха, а у нас в Провансе – мушка – так что в оливковое местное масло мы подмешиваем полезнейший рапс. Любовно оглаживая протянул нам огромный жбан – если вы не прикончите его за три месяца, непременно перелейте в стеклянные бутылки, не забудьте, возьмите винные и перелейте.

Я вздрогнула – после зимы, когда Колька с Юлькой её посетили, я была спокойна за васькину оливу. Позавчера, в первый здешний вечер, мы к ней не успели – стемнело… Но итальянец сказал, что деревья не пострадали – все напасти свалились на ягоды.

Вчера вечером шли к ней по гребню – слепило снизу море, ветер шумел морем в дубовых кронах и свистел в траве. Дорожка повернула, и Юлька в тёмных очках первая увидела издали на склоне наш треугольный камень, – он не так сиял латунной дощечкой, как год назад. Мы подошли. За год, за ветра и дожди, ушло это с иголочки сиянье – доска прижилась. Птица над ней пролетела, судя по всему немаленькая, покакала – надо будет смыть – вчера всю воду я отдала оливе – зелёной крепкой, хоть и коротышке совсем – но уже не травинки-прутики её веточки, а крепкие древесные настоящие. И рядом с ней в пространстве, ограниченном загородкой, выросли высокие сорняки, сухие и выбеленные июльским солнцем. Мы их выдрали. В субботу на рынке в Йере я спрошу в цветочном магазине, откуда олива родом, не надо ли её чем-нибудь подкормить.

Как бы хотелось знать, какие звери приходят сюда в наше отсутствие. Олени, зайцы? Фавны, вот их бы как подкараулить, когда они тут с дриадами веселятся! Интересно, если б у нас тут стояла видеокамера, фавнов и дриад она бы засекла? Кентавров уж точно! Они такие корпулентные!

***
Впервые после Кати Гриша вышла вчера в рощу. Я не обрадовалась – куда спокойней, когда кошка гуляет в собственном саду. Но утром, отправившись в рощу с Таней, услышала с спиной мяв – Гриша поспешала за нами, перебегала асфальтовую площадку между садом и рощей. Только Катя, выступая словно пава, оглядывая окрестности, не вслушиваясь особенно в соечью ругань, не обращала на Гришу внимания, – торжественно прогуливалась по дорожке. Разве что Григорию успокоительно ткнёт носом, когда задержавшись за ловлей кузнечиков в кустах, она выбежит навстречу, когда мы обратно от моря идём.
А Таня, увидев, что Гриша отправилась с нами на прогулку, решила, что откусывать ей голову в лесу ничуть не хуже, чем дома – они носились друг за другом до упаду, у обеих рты раскрыты, языки на плече. Я торопилась на рынок, и мы с Таней пошли домой, а Гриша в последнюю минуту решила остаться в роще, у самого выхода. Мне это не понравилось, но не тащить же её насильно…

На рынке, где в этом году какие-то особо яркие провансальские миски, про которые я всегда думаю – кабы дом, их бы туда, а Васька всегда справедливо говорил, что у нас всё разобьётся (впрочем, в доме, где было бы много места и гулял бы ветер по комнатам, может, и не разбилось бы, кабы здесь был у нас дом…), мне мысль о том, что Гриша осталась в роще, слегка отравляла существование.

Когда мы вернулись, Гриша не вышла нам навстречу. Я пошла в рощу – Гриша, Гриша! – только ветер и сойки.

Она появилась через час, когда я сидела за компом, поминутно оглядываясь, – из дальнего от рощи угла сада – зевая, глядя сонно – вся засыпанная синими лепестками цветка, который по-русски неэлегантно зовётся свинчаткой. Хорошо спать в кусте!
***
На нас напал ветер – не мистраль, какой-то ветер из Африки…

Утром до завтрака, с Таней по дороге к морю, нам повстречалась пара – он в соломенной шляпе, с животиком, с бородой, она коротко стриженая без шапки – лет пятидесяти, хотя по нынешним временам, как скажешь – Таня побежала знакомиться, мужик на французском с акцентом спросил, купаться ли мы идём. Перешёл на английский – на удивление отчётливый для британского –  it is very cold, it is like swimming in England.

Осведомился откуда мы, дав нам возможность узнать, откуда он – из центральной Англии, as far from the sea as you could be – из Оксфорда.

Вода, с мелкими редкими тут гребешками, выглядела холодной. В мистраль всегда видно, что вода подрагивает от холода. Но ведь это ветер из Африки – неправильный мистраль, как бывают неправильные пчёлы.

Как купаться на Карельском – бодрящая вода – на местном пляже, куда Колька зашёл, после того, как мы выкупались с Таней со скал, вывешивают температуру воды – 18 – правильная летняя температура Финского залива. Наверно, наша бухточка, в которой в мистраль никогда не бывает так холодно, как вокруг, для африканского ветра повёрнута неправильно, – интернет сообщает нам температуру по окрестным пляжам – по его мнению она 24.

***
За завтраком обсуждали слова русского языка, появившиеся в восьмидесятые и позже – те, что я, Бегемот и Димка, уехав в конце семидесятых, до отъезда не знали: тусить, квасить…

Многие слова поменяли значение, – трахнуть уже появилось, но всё же прежде всего означало – доской по башке. А то, что теперь тащиться, было раньше торчать.

Колька задумчиво сказал, что все слова с матерными корнями значение сохранили. Васька, ау! Да-да-да – и заебать, и хуячить, и охуеть. И чем директор магазина отличается от секретаря Обкома – один пИздит, другой пиздИт – всё на месте. Устойчивый слой языка!

Как ветер в сосновых кронах, да пиликанье цикад…
mbla: (Default)
Вот нейтронная бомба, которую я Ваське вечно поминала, когда он скопом всех вешал к хуям, – людей нет, а пива залейся.

На вечернем пляже иногда, впрочем, попадётся какой-нибудь людь, или пара – в ярких куртках – пятна на сегодняшней хмури – серо-голубой с серебристым просвистом.

По полосе прибоя кто-то скользит под натянутым в небе парусом.

И ещё собаки – разпёс, двапёс, – и чайки, за которыми Таня по долгу службы всё пытается взлететь.

Волны с гулом – упрямые – катят на песок и отряхиваются пеной. Кренятся дальние ёлки, так и растут под углом к земле, а выбеленные домики с синими ставнями стоят прямо.

Живой этот океан – он катит, и катит, и шипит на песке. Глядит на нас, помнит, – уж не глупому Каю сложить слово «вечность».

Мы сидели с Васькой, прислонившись к поросшей метёлками дюне, и вдруг на песок вышли цирковые лошадки – и цирковые люди у края воды у них на добрых спинах стояли на руках.
Море в отлив уходит, задерживаясь в лужах возле скал, – Катя пристраивалась в них – побродить по собачье колено, полежать.

Собаки отражаются в мокром песке, их летящие лапы.

Серые каменные скальные мастодонты на громадных ногах – стоят, глядят, – позволяют вереску и жёлтым колючкам расти у себя на спине, и человеков с собаками пускают на тропинки – вместе с океаном – разрешают нам присутствовать, быть...
mbla: (Default)
Предыдущее

Про кошку Кошку, про котёнка Яшку, про Нюшу, про Катю (очень многое из этого кусочка я уже рассказывала в жж, но раз уж я помещаю все главы будущей книжки по мере их написания, то пусть будут и повторы...)

Кошку заводить мы вовсе не собирались. Не то чтоб как-то сознательно не хотели, – просто не думали об этом. Для нас обоих кошки значили меньше собак – были скорей соседями, домовыми, чем собственным воплощением.

К тому же с кошкой больше хлопот – собаку сунул в машину и езжай, куда хочешь, кроме Англии, где тогда собаки должны были проходить девятимесячный карантин – дескать, у них, у англичан, бешенства нет, а у этих, которые на континенте, чего от них ждать. До того, как туннель под Ламаншем построили, континентальные бешеные лисы до острова не добегали.
А с кошкой сложно – уезжая, её ж надо кому-то оставлять...

Короче, не было у нас никаких котиных намерений.

Однажды мы гуляли с Нюшей на пруду. Непонятно почему, мы поехали туда на машине – вообще-то пешком меньше получаса – через лес – вниз с холма, и вот он, и мы потом всегда ходили туда пешком, ближней прогулкой. Но тогда, осенью девяносто первого, Васька ещё не научился по-настоящему гулять – по долинам и по взгорьям, по спускам и подъёмам, по много часов подряд...

А может, и не в этом дело – может, мы откуда-нибудь возвращались и поставили машину у пруда, отошли на два шага, а нам навстречу из-под каштана кошка – серо-полосатая, небольшая – посмотрела в глаза, как кошки умеют, мявкнула, – глянула на Нюшу, которую Васька на поводке ещё держал, – и на дерево. Я Ваське говорю: «давай возьмём». А он: «ну что ты, это наверняка ресторанная кошка». На этом пруду маленький довольно изящный ресторанчик.

Мы дальше пошли и про кошку больше не думали. Мало ли серых полосатых на свете – во Франции такие вот беспородные называются chat de gouttière.

И вдруг пошёл дождь – было даже как-то не очень пасмурно – ну, ходили по небу облака, не угрожающие, а тут – сначала ленивыми каплями, потом быстрей, стремительней. И небо враз потемнело.

Мы – к машине, и не только мы – суббота, народ на пруду кой-какой гулял. И вдруг видим, у кустов тётка мечется, – в воздух кричит, в толпу, бегущую к машинам – «возьмите кошку, тут кошка, я не могу взять, у меня большая собака».

«Берём» – говорим друг другу, тётка под куст показывает, и сидит там наша серо-полосатая нахохленная мокрая кошка. Я её схватила, и в машину.

За десять минут, что домой ехали, вылезло солнце. Мы оставили Нюшу в машине, а кошку подняли наверх, бросили её дома и пошли в ближнюю лавку покупать котиный песок и котиную еду.

Приходим уже с Нюшей – кошка развалилась на нашей кровати и мурчит, будто так и надо.

Насыпали ей песка в коробку в сортире, – она туда. Дали поесть – уплетала за обе щеки.

С Нюшей в первый вечер они не общались, стороной друг друга обходили.

А на следующий день Нюша совершила свой единственный в жизни воровской антиобщественный поступок – на самом деле, осуществила она его ночью, во тьме, но увидели мы это утром, – на кухонном столе всю ночь мирно лежала и размораживалась курица. Поутру у курицы мы не досчитались одной ноги.

Я стала в панике звонить в дежурную воскресную ветеринарную клинику – все же знают, что собакам смертельно опасны куриные кости. Мужик успокоил меня, заверив, что если ничего с собакой не происходит, то и всё в порядке.

Гораздо позже Марья Синявская мне рассказала то, что ей когда-то объяснил ветеринар: сырые куриные кости ничем не плохи, – воруют же лисы кур. Это варёные и жареные кости приобретают чудовищную остроту...

А Нюша наверняка сожрала эту куриную ногу в волнении из-за прибытия в дом кошки.

Потом-то возникли у них нежнейшие лесбийские отношения. Мы обсуждали вопрос о посылке фотографий в порножурнал, только не знали, должны ли они проходить по ведомству лесбиянства, или всё ж межвидовость нужно как-то специально отмечать.

Кошка, которую, кстати, вскоре после её появления у нас стерилизовали (после того, как она выскочила на лестницу и укусила Ваську, когда он её обратно в дом водворял), поднимала хвост, вертела жопой, как заправская блядь, была всегда активной стороной этих сексуальных радостей, а Нюша лениво лизала её разлапистым пятнистым языком, – в полнейшей собачьей невинности. И ещё гладила её по спине толстой лапой, отчего кошка орала и извивалась в оргазме. Я потом узнала, что именно так поступают с кошками коты, которые в отличие от быка из анекдота не забывают про поцеловать – погладить кошку лапой по спине.

В первый свой день у нас кошка ела-ела-ела-жрала. Мы испугались, что, может быть, она беременная – ну, сколько ж можно есть... Кошка не выглядела ни больной, ни истощённой...

В понедельник мы отправились с ней к ветеринарке. Мы вышли на тёмную вечернюю улицу, я несла кошку на руках, и вдруг она стала дрожать, – дрожать и прижиматься ко мне.

Ей показалось, что её выбрасывают...

Ветеринарка над нами посмеялась – беременная кошка оказалась котёнком – примерно нюшиного возраста, месяцев шести-семи.
«Не назвать ли нам кошку Кошкой?» – Вадик Нечаев этим возмущался, говорил, что кошку должны звать, ну, например, Мусей...

Кошка была зверем ласковым и добронравным, любила сидеть у людей на коленях и приветственно мурчать тракторёнком, только слегка от наслаждения выпускала когти, притаптывая по людям лапами. В юности носилась вверх-вниз по стенкам, вцепляясь в тряпку, которой они были обиты, и из-под потолка глядела безумными глазами... Бегала по квартире с толстенным хвостом, прыгала через Нюшу. И предавалась запретному греху – у нас не было тогда решёток на окнах, и она, когда никто не видел, прокрадывалась за окно, на покатый подоконник. Сердце проваливалось в пятки – но удавалось не дрожащим толстым голосом произнести «Кошка!» – вжик – и в комнате она, и несётся, топоча как слон, по коридору, а Нюша за ней, а Васька вслед: «Нюша, накажи её, правильно Нюша, так её!».

Агрессии в Кошке не было совсем, даже когда её носили к ветеринарке, она, в отличие от Гриши, не превращалась в тигра. Стоически терпела – на улице прижималась, подрагивая, у ветеринарки на столе писалась от страха...

Нам казалось, что до нас Кошка жила у какой-нибудь очень одинокой старушки. И после её смерти каким-то образом оказалась на улице, – домашняя человеческая кошка.

Но кто ж знает, как дело было – ведь мы её подобрали практически котёнком, у старушек обычно старые кошки.

« Le petit chat est mort »

Мы страшно перед ней виноваты, перед нашей Кошкой. Мы не попытались преодолеть её страх перед улицей. Ну, вывела я её дрожащую раз-другой на вожжах во двор. И решили – страшно раз, пусть дома сидит.

Не то чтоб у нас возможности были как-то иначе поступать – ведь мы ездили тогда на каникулы в кемпинги, – и как кошка может разгуливать по кемпингу, я не очень понимаю. Ну, как раз спать в палатке – почему бы и нет, но вот гулять среди чужих палаток и машин...

Короче, оставляли мы её дома, уезжая. Находили кого-нибудь, кто к ней заходил каждый день... А кошки ведь не подписывали договоров о том, чтоб месяц в году, и иногда ещё по мелочи, жить в одиночестве... Она страшно обижалась. Когда мы возвращались, сначала не хотела общаться, разговаривать, замолкал трактор...

Один раз одновременно с нами уехала куда-то летом Настя с семейством, а у неё жил тогда хомяк, которого тоже не на кого было оставить. Клетку с хомяком водрузили в нашу гостевую комнату на стол, чтоб заходящая к Кошке знакомая девочка и хомяка тоже кормила. Потом девочка сказала нам, что была вынуждена Кошку из гостевой комнаты выгнать, и дверь закрыть, потому что Кошка не ела-не пила, – возле клетки сидела, на мышку глядела.

Кошка умерла, когда нас не было... Пережив Нюшу на три с половиной года. В день нашего приезда умерла. В августе. У неё весной начинались проблемы с почками, казалось, по анализу нестрашные. Вела себя нормально, похудела немного, но ветеринарка не обеспокоилась. Ну, кормить особой едой. Ну, лекарство. Месяц перерыва в лекарстве – нестрашно. И пока нас не было, не только к ней ходила каждый день наша соседка сверху Фатима, но и два раза побывали друзья, – и никто ничего не заметил.

Она была немолодая уже кошка, она много спала и мало бегала с толстым хвостом... Спала на нашей кровати...

И не было у неё в жизни сада, деревьев... Только глупые мотыльки залетали иногда в окно, но и те часто предпочитали самосожжение на лампе смерти в когтях.

С Катей отношения сложились у Кошки не очень близкие. Сначала Кошку бесил маленький приставучий щенок, она цапала его когтистой лапой, но Кате толстошкурой было всё это пофиг, – даже когда Кошка её цапнула за язык, и с него толстыми каплями закапала кровь, Катя не огорчилась, и даже после того, как я отволокла её в ванную и свирепо намазала язык йодом, чтоб запомнила, как к кошкам приставать, она не расстроилась – бетадин наш не слишком жгучий.

Ну, а когда Катя подросла и перестала её изводить, Кошка к ней в целом стала благоволить, но ничего общего с отношениями с Нюшей не возникло. Хотя всё ж иногда и к Кате приходила она с просьбой поприставать – ну, пожалуйста, ну что тебе стоит, и катин язык, как нюшин раньше, шлёпал, мокрый, под кошкиным хвостом, и тяжёлая лапа опускалась на спину.

И ещё удовольствие было – тихое и приятное, интеллигентное удовольствие, – ловить проходящий мимо катин хвост.
Но по-настоящему катиной кошкой стала уже Гриша.

Когда урчащий тракторёнок сидел у меня на коленях, и я засовывала в шерсть нос, я говорила Кошке – ты пахнешь шубкой и шапкой, как в филармонии – и да, пахло, как зимой в филармонии, когда знавшая всех завсегдатаев гардеробщица без всякого номерка выносила облезлые шубы и вязаные шапки – мамину чёрную шубу, служившую лет сто, и берет её голубо-серый...

И с Васькой мы говорили Кошке по утрам в постели в воскресенье, что собаку обмакули в ведро с чёрной краской, при этом она открыла рот, – и теперь кляксы на розовом языке. А её, Кошку, господь Бог аккуратно покрасил кисточкой, нарисовал полоски. И что у Бога много работы – пока нарисует точечки на всех мухоморах, да полоски на кошках!

Кроме нас, любила Кошка креветок, причём неудержимо. Иногда я чистила их в салат, и она усаживалась в раковину, и тут уж кто быстрей, – я чищу, или она хватает новенькую... А сама чистить не хотела.

Read more... )
mbla: (Default)
Один и тот же лес то кажется зимой еловым, то осенью буковым, когда под ногами жёлтые с красноватыми прожилками листья улеглись упругим матрасом.

В пестроте маслячьи коричневые шляпки видней моховиковых. И на чёрной воде игрушечного озерца застыли без якоря листья-лодки.

В замедленном кино белая лошадка валяется в изумрудной траве, машет копытами в воздухе. И листья, шурша, опускаются на глинистую дорожку, в вересковый куст, перетянутый паутиной.

«Ты проходил здесь столько раз, читая красные афиши». Афиш у меня нет, но где-то в коробке со старыми письмами, среди которых почти нет полученных в Париж – когда я переехала из Штатов во Францию, почти сразу кончилась советская власть, стало можно ездить, да и звонить стало дёшево – следующая волна писем – это уже электронная почта, –где-то в этой коробке программки концертов, которые мама присылала – серенькие такие с колоннами на обложке...

И давно уже получилось, что больше раз, чем там, на площади Искусств, я стояла на берегу этого лесного озерца, глядя на корягу и на её отражение, фотографировала круги от плывущей Кати. При Нюше аппарата у меня ещё не было, а Васька не очень любил снимать. Таня не лезет в воду, раз не лезу в неё я.

«Теперь ты видишь: мир без нас ещё прекраснее и тише»

А это желание сесть на берегу, опуститься на жёлтые листья, замереть – оно от того, что хочется узнать, каков и в самом деле мир без нас...

Мир, где звери ещё говорят – подойдёт заяц, по плечу хлопнет, ухом махнёт – пойдём поиграем! А с волком на этой неделе встреча в детском отделе книжного магазина Gibert jeune, афишки пригласительные у входа висят – все на встречу с волком.

Время перевели, тёмные вечера скоро обступят...

А про щастье – это когда зимним воскресным ранним вечером прижавшись под одеялом – и по потолку фары лениво ползут, и вздыхает в чёрном коридоре чёрный зверь, и понедельничьи дела дела где-то царапают...

Или глядела в двухтысячном предрождественской почти зимой, стоя у больничного окна, на перекрещенные светящиеся улицы, и всё позади, и завтра заберу домой, и впереди новая бесконечность...

Или ехала из Дефанса после занятий с добычей – с увиденной вороной, которая почти уже в небе запуталась в небоскрёбах.

Темнеет – тихо темнеет – вот ещё светло, и вдруг – совсем темно – и цапля белыми крыльями бьёт по черноте над автобусной остановкой...

October 2017

S M T W T F S
1234 567
89 1011 121314
1516 1718 192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 23rd, 2017 06:18 am
Powered by Dreamwidth Studios