mbla: (Default)
В наших утренних заплывах совершенно необходимо нам доплывать вдоль скал до вида на городок Лаванду, до вида на колесо обозрения, стоящее там на кончике мыса.

Иногда по утрам бывают волны, ударяют в Танин чёрный собачий нос.

Последние дни мы ходим по утрам плавать впятером, и Таня очень нервничает – она до пяти щитать не научилась, потому как в школу мы её не отдавали. И очень ей страшно кого-нибудь не досчитаться. К тому же Славка учапывает кролем в середину моря, а Таню за ним не пускают, так что в начале пути Таня от беспокойства крутит башкой и тоненько попискивает. Потом, когда Славка исчезает в зелёной дали, а остальные плывут близко друг от друга и болтают наплыву, она успокаивается.

Есть ещё одно ежеутреннее лёгкое грызущее беспокойство – а вдруг в одно непрекрасное утро мы доплывём до угла, заглянем за него, а там – нет колеса, ну, нет как нет. И как мы это переживём – представители новой религии – колесопоклонники?!

Каждое утро начинаем мы со встречи с колесом, ещё до кофе! Взгляд из воды на колесо пробуждает нас.

И вот сегодня утром мы подобрались к объекту нашего поклонения поближе.

В половине седьмого в саду на пороге моей комнаты появилась Галка с важным вопросом – как отключить ток, который каждый вечер, защищая сад от кабанячьего нашествия, мы врубаем в изгороди, обводящей сад. Они со Славкой собрались ехать в Лаванду на маленький рыбный рынок в порту, куда рыбаки привозят ночной улов.

Я, продирая глаза, решила, раз такое дело, с ними отправиться тоже.

Дорога была почти пуста, хотя мы обогнали одного велосипедиста, у которого под левой рукой на руле трепыхался полиэтиленовый мешок. «За рыбой едет» – решили мы, наверно, мы ещё не опоздали.

Город Лаванду с пустыми парковками, с немногочисленными прохожими был свеж, умыт, и розовые его дома сияли на солнце. На набережной мы заметили два открытых кафе и решили, что купив рыбу, пойдём кофе пить. Авось тогда проснёмся.

По дороге к рынку мы заметили небольшую машинку, перед ней шёл человек с длинной пылесосной трубой, тянущейся от кабины. Труба заглатывала в себя сухие листья и прочий мусор.

Задумчивая невыпившая кофе Галка сказала: «Смотрите как интересно – он ведёт машину в поводу». Но её ждало разочарование – нет, машину не тянули на верёвке, как тот бронепоезд, которым любовалась тётя Надя, ожидая, когда же комиссар вынет жилистый конец, – у этой машины за рулём, как ни странно, сидел второй человек.

Когда мы дошли до порта, мы увидели, что стеклянный павильончик рыбного рынка с прилавками внутри закрыт, и на дверях написаны часы работы – с восьми до одиннадцати.

Нам ничего не оставалось, кроме как отправиться пить кофе на набережной в ожидании открытия. Выпив кофе, мы решили зайти в булочную, – там была девчонка, с ног до головы вымазанная в муке, которая сказала нам, что тёмный хлеб у неё стоит в печке – не раньше, чем через час будет готов. Поутру – одни багеты.

Когда мы во второй раз подошли к заветному рыбному павильончику, он всё ещё был закрыт, хотя на часах было уже почти что восемь.

И тут раздался колокольный звон. Галка взволновалась – она решила, что это звонят, оповещая людей об открытии рынка, и нам со Славкой пришлось её слегка разочаровать, напомнив ей, что не все люди принадлежат нашей колёсной религии, бывают и другие конфессии, и звонят, возможно, в церкви (непонятно, впрочем, с чего бы вдруг в восемь утра звонили).

Мы кинули на рыбный павильончик более внимательный взгляд и заметили, что боковая дверь открыта. Сунулись туда и увидели двух полуголых мужиков, которые задумчиво починяли сети. На вопрос о том, когда ж рыбаки вернутся с рыбой, нам было отвечено, что, ну, может, в 9, может, в половине десятого, а кто-то и в одиннадцать.

Ждать столько времени не входило в наши планы, и просто на всякий случай, мы подошли к причалу и тут увидели, как из-за всяких яхт и прочих развлекательных плавсредств вдруг выскочил голубенький вёрткий кораблик с лебёдкой на корме – явно рыбачий. Он прочухал к пристани, двое мужиков быстренько его на крюк привязали и вытащили пару ящиков ещё трепещущей рыбы.

Рыба была совершенно разнокалиберная и разнопородная. Мы извлекли из ящика несколько представителей семейства дорадовых, одну камбалу. Тем временем подошла черноволосая черноглазая средиземноморского вида тётка средних лет, – жена рыбака, которого ждали к одиннадцати. Мы его ждать, само собой, не стали.

А рыбка на гриле была не чета обычной магазинной – но, конечно, напомнила мне об извечном противоречии – я среди этих рыбок плаваю, наслаждаюсь их обществом, ненавижу подводных охотников, превращающих живое в неживое…
mbla: (Default)
Я разрешаю моему планшету узнавать, где же он находится. А узнав, он немедленно начинает сообщать мне местные новости.

В Бретани я знала, где когда праздник улицы, и какие в честь этих праздников регаты (увы, не по улицам), и что едят и пьют за длинными вдоль улиц столами.

К счастью, местные новости часто хорошие.

Пару дней назад планшет рассказал мне про одного дедулю, живущего в приморском городке в доме престарелых.

Дедуле 93 года. И есть у него любящая внучка, которая посещает его по субботам. А тут приходит – нет дедули. И куда делся, решительно неизвестно.

Вызвали полицию, попросили их дедушку найти. Полиция отыскала его быстро и отрапортовала: жив-здоров-цел – в городском саду гуляет под ручку с подругой!

И иллюстрацию поместили – не этот дедуля явно, но всё равно называлось illustration. Дедуля на мотоцикле в шлеме, за ним бабуля тоже в шлеме – улыбаются, бабуля кому-то рукой машет.

И по радио в машине днём, когда мы подъезжали к соседнему пляжу, чтоб от него начать каботажное плаванье, тоже славные новости: бретонская рыболовная компания запустила в сеть ролик, показывающий радости рыбачьей жизни – у них несколько человек на пенсию уходят, и надо привлечь молодых. Потом про шотландских неприхотливых коров, которых  запустят неподалёку от Лиможа пастись на ветреное возвышенное плато…

Очень эти новости освежали и радовали после уже многих дней сплошного Трампа.

***
Ну, конечно, когда мы вернулись с плаванья, уже очередная машина въехала в толпу… Нехитрое дело, но до Ниццы никто не придумал...
mbla: (Default)
В ящике среди персиков проживал жук. Большой блестящий с крепкими клешнями жучище.

«Да – сказал наш любимый продавец арбузов и персиков – иногда и лягушки поселяются в персиках».

– И вообще, вы, небось, думаете, что «la pluie des grenouilles» –это фигура речи, а я вот неоднократно наблюдал лягушачий дождь. В реке живут головастики, а потом вдруг почему-то давление увеличивается, и их выбрасывает в небо, и в облаках они превращаются в лягушек, а потом лягушки с неба падают вместе с дождём. Да-да, я сам видел!

Ну что ж, если браки совершаются на небесах, то уж головастикам превращаться в лягушек сам бог велел исключительно в облаках!
mbla: (Default)
Холодильников у нас два – один побольше, другой поменьше. Но нас-то много – человеков сейчас пять, а бывает и восемь. В магазин часто ездить очень не хочется, значит, покупать надо много еды и вина – мы же не эти, не малоеды, не сыроеды – и следовательно два небольших холодильника – это нам мало, распихивать в них непросто. Бегемот взял на себя эту интеллектуальную работу.

И позавчера, когда Колька с Юлькой привезли полную машину еды, – случилось! Бегемот выгнал всех из кухни и занялся разборкой – и тут с ним произошло – он пришёл то ли к завету, то ли к ответу, то ли, может быть, просто к привету – мы не смогли вспомнить, как у евреев называется возвращение к вере предков. Бегемот объявил один холодильник мясным, а другой молочным!

Димка, главный специалист, – всё ж израильский гражданин, – сказал, что рыба может жить и с мясом, и с молоком. Так что в мясном холодильнике она соседствует с беконом.

***
Ветродуй у нас вчера был, и решили мы поехать на длинный серебряный песчаный пляж, где заходить в волны легко и приятно.

Едем себе по приморской дороге через строй олеандров, а навстречу грузовичок, – на нём какая-то реклама и загадочное слово Fraikin.

Я говорю – интересно, фамилия ли это? Если фамилия – дык еврейская – вот как Gutkin – мой новый преподаватель, которого университет отправил в 69, как положено, на пенсию, и он к нам пришёл – Даниэль Гуткин. Он сейчас на горных лыжах в высоких горах катается.

«А если Хрюшкин – Бегемот говорит – тогда точно фамилия!»

«И не еврейская – добавляет Димка – интересно, как фамилию Хрюшкин по-французски написать?»
«Khriouchkin » – ответствовал Бегемот.

– Неужто нельзя попросту Hrushkin ?

Бегемот оседлал любимого коня и пустился в рассуждения о фонетике и о разнице между мягкими и твёрдыми согласными и между гласными u и ю…

***
А пока Юлька на гриле жарила на ужин прекраснейших дорад, которым предшествовали сардины, которых даже такие обжоры, как мы, не смогли позавчера всех сожрать, нас в сумерках посетила королева жаб. Размером она была с блюдце, передвигалась неспешно. Гриши рядом не случилось, а Таня попыталась было сунуться, но мы её отогнали. Только вот королевственная жаба захотела забраться в ящик с персиками, и народ этого не одобрил.

Я решила её отправить в кусты, но это было не так-то просто. В руки она идти не хотела, я её погладила, и как-то стало ясно, что перенося её в руках, сильно её напугаешь. В руках у меня был недопитый бокал розового вина. Рядом я ящиком с персиками валялась плоская пластмассовая штучка не вполне понятного мне назначения. Я жабу на неё посадила и отправила в небольшую канавку в кустах, даже полила её, чтоб ей, земноводной было приятно. А мой бокал за время разборок с жабой куда-то потерялся.

Это обнаружилось, когда мы сели есть дораду. И тут Колька вспомнил, что жабу я, к его некоторому удивлению, загоняла на плоскую пластмассовую подставку недопитым бокалом вина. В общем, бокал нашёлся в персиках. Но Юлька потребовала, чтоб я взяла новый, хотя жабу я гнала внешней его стенкой.

Жаба оказалась бегунья, через час я её встретила в другом углу сада.

***
А плавали мы вчера два часа 15 минут. Собственно, главное чувство советского народа – чувство глубокого удовлетворения – я начинаю испытывать только после двух часов сплошного плаванья – типа день не зря прошёл…

Сегодня кончился ветер, поплывём-поплывём – часа на три, или, может, на четыре.

***
Юг – это дальний и ближний
Праздник уличной жизни
Повсюду,– куда ни глянь:
Он дурака валяет,
Смеётся, но правду знает.
На улицу жизнь выставляет
Любая тьмутаракань:

На Привозе, меж луком и рыбой,
В кучах ругани и улыбок
Толчётся одесский люд.
Ростов в дурака играет,
Рядом на венском стуле
Пузатый арбуз восседает…
И семечки продают.

На улице венецианской
С улыбкой слегка хулиганской
Сидит стеклодув муранский –
Стеклянные птицы поют,

А между Марселем и Ниццей
Базаром глядят все страницы,
Горный лес над волной искрится –
Триумфатор в лавровом венке,
Всё – во власти всесильного Юга:
Хоть квадратуру круга
Решить, как это ни туго,
И выкинуть невдалеке!

Солнце – в воду, и сразу
Станет уютней глазу,
К чертям хоть строфу, хоть фразу
Право – не жаль ни строч...
И новым стихом отзовётся
Звёздное эхо колодца,
И ветром по коже начнётся
Звонкая южная ночь…
mbla: (Default)
В среду утром позвонил Бегемот и сказал, что услышал в последних известиях об огромном лесном пожаре возле Борма – ближайшего городка к нашему августовскому раю.

Я кинулась в сеть – мелькнули знакомые названия – и в том числе наш посёлок – разбросанные в лесу дома.

Пожар начался ночью. Ветер – 90 км в час. Верховой лесной пожар. Эвакуировали, сначала сказали, что 10 тысяч человек, потом что 12. Людей из приморского кемпинга у поворота к нашим домам попросту со спальниками отправили на пляж, выгнав из палаток. Людей, спальников не имеющих, отправили в разные общественные помещения в соседнем городке – в школы, в спортзалы.

В сети появились всяческие сообщения, что ад и кошмар, но организовано всё здорово, никакой паники. Утром всех напоили кофе с круассанами – тоже, между прочим, важно.

И главное – в середине дня сказали, что нет погибших, и раненых нет среди «гражданского населения». Несколько пожарных слегка пострадали, неопасно. И жильё тоже не погорело, никакое.
Во вторую половину дня в среду ещё раз загорелось – близко от домов, эвакуировали ещё людей.

У Франсуазы не отвечал мобильник, она не реагировала на мои смс-ки, на мэйл, на голосовое сообщение…

Она собиралась уехать к себе в Тулузу в четверг, а мы хотели выехать в её-наше Лё Гау во вторую половину дня в пятницу, добраться туда среди ночи.

В среду к вечеру я позвонила Нуреддину – преподавателю, который у нас каждый год в конце августа ведёт двухнедельный семинар по математике для желающих повторить школьную программу будущих первокурсников, – чтоб сообщить ему, что у него будет две группы студентов . Я думала, что он на каникулах в Марокко, а он оказался в том самом приморском кемпинге, из которого людей отправили среди ночи на пляж, и они там на песке спальники постелили. Утром их накормили и перевели в спортивный зал.

Когда разрешат вернуться в кемпинг, было неясно.

В четверг утром сообщили, что пожар потушен. Тушили, как водится, с воздуха, рассыпали с самолётов некий противопожарный красный порошок. Танька, которой Бегемот сообщил об этом порошке по телефону, немедленно сделала вывод, пользуясь своим физическим образованием, – небось, CO2 этот порошок выделяет. А я, без физического образования, только подумала – надо же, не солёными грибами, а красным порошком.

И в четверг утром я дозвонилась до Люка – мужа Франсуазы. Он в момент моего звонка ехал по автостраде домой в Тулузу. Франсуаза задержалась на день, решила вернуться в пятницу.

Люк сказал, что после того, как их всех эвакуировали в Ля Фавьер, в соседний посёлок, он взял лодку и приплыл обратно. Единственный способ сообщения – по морю. Дороги были закрыты. Он заночевал в доме. Только потом из разговора с Франсуазой я поняла, что означало слово «заночевал». Наутро, в среду, Люк поднялся в лес, – до линии, по которой ночью прошёл огонь. Сверху оглядел дома – все целы. По его описанию у Васькиной оливы шансы выжить были. Огонь шёл не совсем там.

Мы с Бегемотом выехали в субботу в половине седьмого, – предрекали чудовищную толпу на каникулярных дорогах, и раз уж в субботу, хотелось всё же приехать не слишком поздно.

И да – толпа, как водится, пёрла на юг – в горы, на море. На всей протяжённости южных автострад на световых табло к нам обращалась дорожная администрация с плохо рифмованными призывами не торопиться, останавливаться, будучи за рулём, не болтать по телефону.

Интересно, сколько этим автострадным пиитам платят за строчку?

Васька рассказывал, как он с приятелем, советским алкоголическим поэтом, фамилию которого я забыла, как-то раз пропивали заработанные тем за поэтическое произведение деньги.

Произведение в первой версии звучало так:

Как-то пьяный лёг Степан
С сигаретой на диван.
В результате утром рано
Ни Степана, ни дивана.


Советской власти не понравился трагизм произведения, и во второй версии оно прозвучало так :

Как-то пьяный лёг Степан
С сигаретой на диван.
В результате утром рано
У Степана нет дивана


Всё же должный оптимизм следовало поддерживать!

Бегемот безо всяких на то оснований предположил, что автострадный пиит на зарплате.

Проехали Тулон, проехали Йер... Километров за десять до нашего поворота мы увидели горелый лес. Пепел. Чёрные скелеты пробковых дубов.

Было видно, где огонь перескочил дорогу. И ещё – полосы чёрные в холмах. Полосами горело.
Доехали до дому, отпустили Гришу, которая отправилась с дозором обходить владенья свои, чуть-чуть разгрузились – и сразу к оливе.

В саду, в роще у моря – никаких следов огня – его там и не было. Разноцветная зелень парусами раздувается в натянутом синим воздушным шариком небе.

Но когда мы въехали на холм – там ехать-то минут десять, – вот там горело. Чёрные остовы деревьев, запах гари. Пожарная песчаная дорога удержала огонь – несколько домов за ней не пострадали, но пахнет гарью у них.

Пошли по дороге. Мы не были уверены, что в лес можно, но из встреченной медленно едущей пожарной машины нам улыбнулись. Можно…

Вышли из горелого леса, сверкнула наша табличка за поворотом, наша пирамидка – кажется, всё в порядке. Жив дуб у края дороги, от которого мы когда-то сделали несколько шагов вниз по склону и нашли лучшее на свете место. Сухая трава… Какие-то кустики. Оливы не было.

Вглядевшись, я увидела ямку и погнутые железные колья, – наша загородка – её вбило в жёсткую сухую землю. Следы гусениц.

Олива оказалась между двух полос огня. С пожарного гусеничного, своротившего оливу, люди заметили памятник и объехали его. Латунная со стихом табличка отклеилась, отвалилась. Пожарные её приставили…

Что ж – ремонтные работы нам предстоят. Подклеим табличку.

Посадим дерево. То маленькое, укоренившееся, успевшее из почти травинки стать настоящим деревом, но не успевшее вырасти, погибло – ребёнком погибла наша олива.

Мы посадим большую, мы разрежем на этот раз горшок на всякий случай, чтоб он не помешал корням. Вот только спросим в цветочном магазине, можно ли сажать сразу после пожара, в засушливое лето…

***
Франсуаза по телефону сказала мне, что ночью, когда сиренами их выгнали на улицу, им показалось, что они возле вулкана у стены огня.

И я узнала, почему мы столько встретили пожарных машин – при том, что лесные пожары тушат с воздуха, а для наблюдения не нужны ж их десятки. Дома не сгорели, потому что возле каждого дома стояли пожарные – как минимум по двое – и поливали-поливали-поливали…

Люк поехал ночевать домой – нести с пожарными дозор.

***
Сегодня я позвонила Нуреддину, как обещала, но вместе выпить мы не успеем. Он завтра уезжает. В этом году ему надо в Марокко разбираться с делами после смерти отца.

Он ездит сюда 30 лет – каждый год на август. А мы – только пятнадцать.

Димка сказал: «хотел бы и я довести число хотя бы до тридцати». Что ж, будем стараться.

Мы с Васькой каждый год, гуляя в холмах, ходили к сгоревшей с выбитыми стёклами на осевших шинах пожарной машине, и рядом могилы погибших в ней ребят. Это лесной пожар 90-го года. И строй высаженных олив. И в 2005-ом, когда мы впервые попали в холмы, лес уже совсем опомнился – быстро опоминается южный лес.

***
Цикады начинают пиликать в шесть утра, а гугутки просыпаются в семь.

А может, Васька скачет тут кентавром? Он может! Он так любил лошадей. И он же всё-таки немножечко грек…

Цветёт глициния над столом и бугенвилея над плоской крышей. Время запуталось в медленных медовых днях. Ветер. И бьёт сегодня о камни вода белой пеной, будто Атлантика тут, а не Средиземное море.
mbla: (Default)
На ферме всё в соку для дачного варенья «ералаш» - смородина, малина, крыжовник. Только крыжовник так колюч, что приходится кровь с рук слизывать, солёную.

И тянешься в середину куста, и заговариваешь этому кусту зубы: «Крыжовничек, милый, зачем цепляешься-кусаешься? Ну чем тебе плохо, если сварят из тебя варенье? Съедят ягоды, не пропадут они, не увянут без толку. Не царапайся, куст!» В конце концов, плюхаешься голыми коленками на землю и собираешь с земли свеженькие только что свалившиеся ягоды. Альбир вот в джинсах хлопнулся, – и когда поднялся, джинсы на коленях оказались тёмно-коричневыми. Он потом застеснялся в магазин за творогом идти.

Когда уже мы отдыхательно, стоя, доили кусты чёрной смородины, на дорожке появились две яркие негритянки и с ними мальчишка лет трёх. Он как увидел стоящую на дорожке нашу корзинку с малиной, так к ней разбежался. А мама ему: нет, это не твоё, хочешь поесть, –поработай. Рассудительно так: без труда не вытащишь и рыбку из пруда. Тут бабочка-крапивница пролетела, и мальчишка с воплем индейского вождя: «papillon» – за ней бросился – как собака Таня.

Пока мы творог покупали, я глядела через стеклянную стенку на ослиху – она вечно за магазином пасётся. Чуть поодаль коровы. Туда детей водят на дойку посмотреть, себя показать, познакомиться с коровами-телятами. А ослиха – так, пасётся себе, про неё не написано в висящем на стенке у магазина приглашении пойти к коровам, и отдельного к ослихе приглашения не вывешено. Но стоял возле низкой изгороди, отделяющей ослиную полянку от дорожки, мужик, на руках у него младенец, ещё явно не ходячий, и этот младенец, глядя на ослиху, и рожи корчил, и лапу в сторону ослихи тянул, и самозабвенно восторженно смеялся, – вот ведь подфартило – гляди-не хочу на серого ушатого ослика, пока не унесут взрослые в машину, не особо интересуясь, насмотрелся ли уже на осла.

Собирали мы наши ягоды под мык, под разноголосый музыкальный успокоительный мык.

У нас тут в кампусе ремонт затеяли в честь лета и прибавления студентов к осени, когда их придётся считать. Всех нас, кто ещё не разбрёлся по главным длинным каникулам, перевели в один из немногих нетронутых ремонтом коридоров. На третьем этаже здания, глядящего на большую улицу. Сижу я себе за компом – и тут «кукареку». Я знаю петуха по дороге к бассейну, но чтоб было его слышно на третьем этаже через улицу, за которой начинаются деревенские улочки с домиками – это такой вдруг бонус мне за хорошее поведение. Победительный петух, не с крыши церкви, не из кастрюли с супом, а со двора – повелитель гарема, антифеминист!

На ферме огурчики – и очень сейчас много! Когда-то мы там с явно научным дедушкой, наверняка папой научного сына или научной дочки из универа Орсэ, разговаривали. Он нам говорил, что раньше внуку пупырчатые огурчики из Москвы привозил, а теперь на ферме собирает.

И вот мы втроём с Альбиром и с Бегемотом собрали два здоровых мешка, килограммов 7, или больше. Идём к платёжной будочке со всем нашим урожаем, а перед нами в очереди пара, ребята лет, наверно, тридцати с плюсом, и у них на тачке два гигантских ящика огурцов, а ещё кусок куста смородины. Я тоже смородиновых листьев для засолки надрала, но эти – прямо кустом. А огурцов столько – ну, чтоб бочку засолить.

Когда мы подошли, они разговаривали с девочкой продавщицей. На совершенно безакцентном французском, и она их ругала за выдернутый куст – дескать, вы чего, нельзя тут несъедобное собирать. Ну, – думаю – ни фига себе – на чертА урождённым французам столько огурцов, они ж едят маринованные маленькими баночками, с чего б им бочку засаливать и полкуста смородины туда закладывать.

Идём-пыхтим-везём нашу тачку с урожаем к машине – и опять этих ребят видим – но тут мужик по мобильнику разговаривает – и по-польски. Не, мир не перевернулся, физики шарик наоборот не раскрутили ещё, и огурцы бочками засаливают поляки.
Ну, тут ещё нам люди с огурцами повстречались, в тех же полутоварных количествах, что у нас. Не на бочку. Эти по-русски говорили.

Макушка лета. Жужжат в львином зеве шмели и пчёлы, забираясь в цветки, так что только рыжие попы торчат. И крепкие яблоки на деревьях висят. И облака по небу гуляют.
mbla: (Default)
Вдоль тропы по левой стороне навстречу нам то шли пшеничные поля, то изогнутые низкорослые сосны, то трава, метёлки, гигантские ромашки. А справа всё волны, да волны, несильные, ветер был с суши, – то шипя они катились на песок, то хлопали по скалам, забирались, урча и грохоча, в морские пещеры.

И вдруг группа белых домов – деревенька, и на одном из них надпись «ty ar ch’ti».

Я люблю Бретань с первого приезда, с прошлого века, с 1981-го года, такого давнего, что ещё советская власть тогда незыблемой казалась, хоть она тут и решительно ни при чём.

Как бы то ни было – с тех самых пор – одно из самых мне родных мест на земле – край света – Бретань. И не счесть, сколько раз тут я бывала, и с кем.

Но вот язык кельтский бретонский – за всё это время я выучила несколько слов. Правда, не то чтоб тут на нём говорили. Говорят по-французски, а когда некоторые бретонцы учат его для развлечения в кружках, то говорят потом всё равно с акцентом, с французским.

Так что кельтские корни – видны в именах и фамилиях, а ещё надписи на дороге – названия деревень и по-французски, и по-бретонски. И пишут одни и те же бретонские слова по-разному в разных деревнях.

В общем, чтение надписей позволило нам отождествить несколько существительных: ker – это хутор, penn – это конец, нос, мыс, bed – это земля, ty – это дом. И даже одно прилагательное отождествили – hir – это длинный. И ещё артикль ar – вроде бы, в бретонском мало предлогов, и артикль, видоизменяясь, осуществляет управление.

Так что ty ar ch’ti – это дом шти. А шти – это жители севера, так себя называют исконные жители Pas de Calais. Не так уж от Бретани далеко, но до здешней и не близко, от их Ламанша, от самой узкой его части, где мобильники ловят английские антенны, когда по пляжу идёшь, потому что французские заслонены скалой, а до Англии через пролив – всего-ничего, – оттуда досюда километров 600, наверно.

Наверняка славные люди на доме написали ty ar ch’ti.

IMG_7957
mbla: (Default)
Димка К. рассказывал мне, как ехал он вечером по приморской дороге в Калифорнии, неподалёку от Сан-Франциско, – на юг ехал.

Возле дороги, как водится, кое-где есть небольшие парковки.

Солнце по вечерам там скатывается прямо в самый Тихий океан.

И когда время подобралось к закату, на одной из таких парковок столпился народ. Люди ехали себе, видели, где можно остановиться, и съезжали с дороги. И Димка там тоже встал.

Тут подъехала очередная машина, из неё вышла женщина и спросила: «А что здесь происходит?»
И кто-то ей ответил: закат.

В 68-ом году в августе по глядящему на запад усть-нарвскому пляжу ходил народ со спидолами и с замиранием сердца слушал вражьи голоса в последней надежде – а вдруг всё-таки не войдут. Ну, а кроме того, в дождливый август каждый вечер небо очищалось, и нам давали закат. А с утра опять лило.

Вот и на мысе Пен-Хир, глядящем в Атлантику, – океан между нами и Америкой – вечерами дают закат… И тоже съезжается народ и разбредается по скалам, и в судорожной попытке остановить мгновенье люди щёлкают телефонами и аппаратами… И светло почти до одиннадцати.
mbla: (Default)
В магазине среди всякой хозяйственной чепухи продавался детский горшок, но не мерзкого тёмно-зелёного ленинградского цвета, а с букетом пёстрых цветов на белом фоне.

Еду тоже там продавали – к примеру, небольшие тюбики, такие же, как с зубной пастой, – но на синем боку красная узнаваемая клюква, и написано «Клюквенный экстракт», а ещё огромные тюбики, в три раза большие, и на них написано «Мармелад». Клюквенный экстракт отчаянно вкусный оказался, – кислый, тёмно-красный, просвечивал на солнце. Мармелад обычный, на джем похож.

Вообще-то попали мы в волшебную заграницу, в страну Эстонию, совершенно случайно, до того мы снимали дачу под Ленинградом, в Сестрорецке.

И тут вдруг пятая вода на десятом киселе – Бабанин пятиюродный брат по имени Додик – посоветовал снять дачу в Усть-Нарве, где они с женой много лет уже на всё лето снимали комнату с верандой.

Я этого Додика впервые увидела уже там. Маленький толстенький – про него говорили, что он был когда-то влюблён в Бабаню и очень помогал ей, когда посадили деда.

Ну, ясное дело, влюблялись юные и красивые – представить, что когда-то все эти толстые лысые были юными и красивыми – всяко невозможно, да и мне-то зачем в одиннадцать лет.

Додикова жена тётя Тася, седая в очках, неприступного вида, солила грибы по размеру – маленькие моховички отправлялись в бутылку, в которую они с трудом протискивались через узкое горло. Грибов тётя Тася не ела, печёнка у неё была больная. Однако собирала и ревностно их заготавливала на зиму.

Мама привезла нас на новую дачу и через два дня уехала в город на автобусе. Цвела сирень, как она не цвела нигде и никогда, ни раньше, ни позже – странно, что под сиреневой тугой массой не рушились заборы, на которых она лежала, напоминая о ренуаровских или ещё каких девицах с титьками, вылезавшими из декольте, облокотившихся то ли на спинки стульев, то ли на благородные в цветах изгороди. В облаке сиреневого духа мы ломали протянувшиеся за заборы ветки – чем больше наломаешь, тем она лучше уродится через год. Эти ветки не лезли в жалкие вазы – пришлось сунуть неохватную охапку в железное ведро. Мама увезла сирень в город, обернув её мокрой тряпкой.

Автобус в Усть-Нарву стоил жутких денег – три что ли рубля один билет, так что и речи не было о том, чтоб приезжать каждую пятницу. Раз в две недели приезжала мама. Я считала дни, а уж в день приезда – минуты, и мы шли на автобусную станцию с букетом полевых цветов.

Потом уже, когда я влюблялась и гипнотизировала чёрный эбонитовый телефон – позвони-позвони-позвони – я поняла, что маму в Усть-Нарве я ждала со всем бешеным пылом, который позже обрушивала на ни в чём не повинных мужиков. Но с мамой было проще – я нисколько не сомневалась в том, что она меня любит и не догадывалась, что папу она любит, может быть, всё-таки больше, во всяком случае, наверняка хочет иногда, чтоб мы с Машкой под ногами не болтались.

То волшебное лето началось в мае, – меня забрали из школы чуть ли не на две недели раньше, – в школьной жизни – вечном ожидании каникул – две недели на дороге не валяются – всё ж приварок к летней вечности.

До того в книжках я читала про избушку на курьих ножках, про лес, про луг, про бабу Ягу и говорящих зверей. Лес, луг – где ж им уместиться в Сестрорецке?

На луг за лесом – как мы в первый раз попали? Там росли любимые Бабанины цветы – купальницы – и много-много! А потом в середине лета выросли огромные шуршащие, если нос засунешь в синюю глубину, колокольчики – да нет, колокола.

Под соснами-под ёлками невзрачные цветы, но за название как не полюбить – одноцветка крупноцветная, грушанка.

Нам было чем заняться, – разрывая цветок на части, мы общупывали завязь верхнюю, или нижнюю, шпорец, пестики-тычинки. Папа привёз из города книжку – определитель растений, а определителя птиц не привёз, потому что цветок разложить на составляющие можно, а у птицы перо из хвоста не выдернешь.

И с тех пор – узнать, как называется, – это и есть – познакомиться. «Встань передо мной, как лист перед травой!»

У папы был отпуск, и мы с ним вдвоём отправились путешествовать автостопом по огромной стране Эстонии. В Тойле мы ночевали на пляже, а утром прятали палатку в кусты за дюну – пограничники запрещали ночью находиться на пляже – ещё уплывём во тьме в дружественную Финляндию. А в Тарту ночевали реке с непроизносимым названием, кажется, Йыхве. Наломали лапника, поставили палатку в смеси брезентового с еловым запаха. Спать нам долго не давала какая-то птица – она вопила дурным голосом выпи – наверно, и называлась выпь – от «вопить».

Утром в чинном чистом городе молодой человек сказал нам: «я по-русски не говорю».

У меня был большой спичечный коробок, и я поселила в нём на травке огромного зелёного кузнечика. А потом и второго.

Когда мы вернулись, я – не вовсе ж садистка – их выпустила, и в августе листья смородины на участке стали все в дырках, а зелёные весёлые кузнецы скакали по саду, отталкиваясь длинными чуткими ногами.

У мамы отпуск – всегда в августе – мы чистили грибы на веранде, прожаренной через цветные стёкла вечерним солнцем.

Однажды пришла телеграмма: умерла Галя.

Другая телеграмма о смерти могла прийти – умирала от рака жена Бабаниного брата Туленька – а пришла вот эта.

Большая толстая Галя с косой, уложенной на затылке, Бабанина старшая сестра. Когда деда посадили, Бабаня с мамой переехали к Гале в комнату в коммуналке на Херсонской, где по ночам за стёклами звенели, поворачивая, трамваи. Вернувшись, дед недолго прожил с Бабаней – в той самой здоровенной комнате на Херсонской. Свою, выданную ему за отсидку комнату, дед отдал маминой сестре Жоре – Жорессе Ефимовне, названной так в честь Жана Жореса – я люблю про это рассказывать французским друзьям.

А комната на Херсонской – длинней, чем шире, с картинами в золотых рамах на стенках, с изразцовой печкой, с пятнистой ракушкой, в которой море слышно, если к уху её поднести, – эта комната принадлежала Галиному шведу – он уговаривал Галю уехать с ним в Швецию, но она родины не оставила, – кто ж без неё построит коммунизм в отдельно взятой стране?

Недавно я узнала от Машки, что никакой был это не швед – Галин любовник – вовсе даже еврей, после революции убравшийся от греха подальше в Швецию. Гале достались комната, печка, роскошные хрустальные бокалы, раковина, два кресла – близнецы того, где художник Бродский рисовал Ленина, и рояль ценной породы.

Мы с Галей любили сидеть на деревянной низенькой скамеечке, которая иногда стояла у входа в булочную. Зачем эти скамеечки у булочных? Мне почему-то кажется, что хлеб на транспортёре из грузовика сгружали в подвал, и к скамеечке прилаживали транспортёр. Ерунда какая-то. Зачем хлеб в подвал сгружать?

Перед Новым годом мы с Галей однажды в Гостином купили ёлочный шар. Розовый страшно твёрдый шар с выемками, отороченными серебром. Этот шар как-то ночью упал с ёлки на письменный стол – в комнате, набитой имуществом, предметы теснились, и ёлка под потолок на письменный стол наезжала. Шар глухо стукнул о дерево и не разбился.

Когда мы снимали в Сестрорецке, Галя жила с нами на даче, а в Усть-Нарву почему-то не поехала.
С какими-то ещё сёстрами отправилась в Сестрорецк и умерла там от сердечного приступа.

Когда мне было пять лет, она меня научила плавать. В несолёном светлом мелком заливе заводила руки мне под живот, а потом вдруг отпускала.

***
Мы шли по продутой дотла тропе высоко над морем – на крутом склоне качались зонтики на коротких, как у всех тут растений, стеблях – а сумасшедших деревьев нет – как выдержать дереву весь год просоленный ветер, зимние шторма.

Шли, наступая на пятки собственной жизни, и прошедшее время корчило нам рожи.

Галя? Раковина, печка, расстроенный рояль – каждый год на свете умирает какой-нибудь язык. Однажды по радио я слышала последнюю носительницу одного из индейских.

Мы с Машкой – вдвоём – помним Херсонскую.

Качаются в волнах письменные столы, чернильницы, ракушки, ёлочные игрушки и даже граммофон с трубой – прилив, шипя, выкидывает их на берег – печку, рояль, трамвайный ночной звон. Через тридцать лет, через сорок – кому будет подбирать эти обломки кораблекрушений?

Налетай, пока дают... И не перепутать бы, нам чужого не надо! Со своим бы разобраться!

И соломенная шляпка с цветами, как муха на арбузе, сидит на разноцветном остро пахнущем резиной, мяче. Волна, ещё волна – шипит, бросая пену на песок.
mbla: (Default)
Французский у него идеальный, считай, что родной. Приехал три года назад в Бельфор, сделал в тамошнем универе лисанс в новой энергетике.

Хочет к нам на мастера, мы как раз открываем соответствующую мАстерскую программу.

Сейчас он на стажировке на каком-то бельфорском предприятии, и его готовы там оставить работать с тем, чтоб он учился в alternance, но ему надо в Париж – в Париже старшая сестра всерьёз болеет, он не хочет её одну оставлять.

Мама у него директор школы в Ливане, и на каникулы он возвращается в Ливан –волонтёрствовать в UNICEF. В помещении маминой школы в каникулы учатся дети беженцев из ближнего лагеря. Он в числе учителей.

Я его немного попыталась расспросить, но собственно, даже о чём спрашивать, непонятно. В Ливане 4 миллиона жителей и 2 миллиона сирийских беженцев – со всеми вытекающими последствиями.

Если эта война в обозримое время кончится, может быть, конечно, кто-то из этих беженцев вернётся домой, как из эвакуации возвращались…
mbla: (Default)
– Я на 5 дней уезжаю.
– К себе на дачу – говорит Николя
– На одну из своих дач – поправляет Софи.

Анри за год очень постарел – рывком – изменилась осанка, лицо грустное. Пока мы разгружали барахло, он на тракторе к дому подъехал, и издали он показался таким одиноким. Побежала навстречу, замешкавшись на секунду.

Встретил он нас словами: ещё один год. Обнялись. Да – говорит – вот мы и опять болтаем возле дома – Ну, и отлично.

И таки да. Анри 84. И косит, и сеет, и огород городит. На тракторе он спускался с холма, с покоса.

Когда впервые мы с Васькой сюда приехали в 2002-ом, Анри по воскресеньям на велосипеде по окрестным холмам катался. Так он воскресенье отмечал.

Все самые прекрасные деревни в округе мы знаем от него.

Утром я бежала за хлебом мимо огорода, а он там возился. На дверь в сарай повесил куртку. В носочках и в кроссовках, в штанах чуть ниже колена и в шапочке с козырьком, – эдакий скаут, тяпал что-то тяпкой.

«А в огороде тепло-тепло, а в огороде тихо-тихо» – с детской пластинки про страшного Пыха голосом Николая Литвинова. В огороде артишоки, салат...

Когда мы приезжаем в Дордонь, всегда разок либо мы зовём Анри с Моник на ужин, либо они нас. На этот раз к ним пошли.

В этих местах никогда не обходится без фуа гра. Потом в юго-западном стиле утка, которую долго-долго тушат. И салат с огорода.

– А в первую нашу с Моник поездку, мы отправились вверх по долине Дордони. 35 лет назад. Мы тогда опять начали жить.

У обоих второй брак. И было им к пятидесяти, когда они сошлись.

На фотографии четверо внуков с подружками – трое от сыновей Анри, один от дочки Моник, канадец. Он приехал в Дордонь  с женой сразу после свадьбы. Сняты они на лужайке перед рестораном, недавно приобретённым одним из внуков Анри. Готовит там его жена со своей мамой, а он подаёт. Днём у них «рабочие ланчи»  – 13 евро с вином – недорого, и всегда много народу в обеденный перерыв. По субботам обязательно танцы. И ещё тематические вечера они  устраивают – вечер кускуса, вечер паэльи...

Анри с Моник собираются на неделю на остров Олерон жить в гостинице на всём готовом – это подарок от канадской дочки на оба дня рожденья.  В сентябре они поедут к армейскому товарищу Анри на море в Вандею, как почти каждый год ездят.

– Анри, а куда девался ослик, который в прошлом году на полянке у магазина пасся?

Полянка на месте, аккуратная такая, чистенькая, и загончик под крышей на месте, а ослика не видно.

– Да он на другой поляне пасётся сейчас. Там ещё и пони. Три есть поляны, и они  по очереди на них пасутся.

– Да какой пони – вступает Моник – это целая лошадь.

– Месьё завёл лошадь, чтоб ослику было нескучно.

Я вспомнила заметку в зверином журнале о том, что ослам необходимы друзья – можно собаку для ослика завести, или хотя бы курицу – ослы неприхотливы.

– Этот тип – он вообще-то отсюда, но я его не помнил, он давно уехал в Париж. Пожарным там работал, но особым, он был ныряльщик. Женат был, но совершенно не мог в Париже жить, очень всегда хотел вернуться. А жена у него парижанка, они совсем разные. Разошлись. И вот перевёлся сюда, в мэрии работает. Ну, и заканчивает работу в пять вечера,  до заката вон сколько ещё времени остаётся, надо же ему чем-то заниматься – а у него страсть – лошадиная.

– Только он в неправильное этого своего пони завёл. Ослик же девочка. Перед тем, как пони к ней запускать, надо ж его кастрировать было. И ветеринар сказал, что в мае кастрировать нельзя, потому что лето, жарко, мухи в рану полезут. До сентября надо ждать. Ну, вот всё лето он и бегал между ослихой и лошадью. На разных полянах их держал.

– А знаешь, я поссорилась со своей двоюродной сестрой. Она очень славная, но мы из-за политики поссорились. Ей вообще-то 94 года. И, представь, она голосовала за Фийона. Я ей говорю: как ты за этого вора можешь голосовать? А она мне: так все же политики такие. Я ей: ну, во-первых не все, а во-вторых это его не оправдывает. А племянница моя, её дочка, ездила в Париж на эту профийоновскую демонстрацию на Трокадеро. Семьдесят лет ей. Недавно я этой своей сестре звонила. А она со мной разговаривать не хочет. Говорит, что не забыла, как я её ругала.

Перед тем, как ехать на остров Олерон, Анри непременно нужно прополоть грядки с тыквами, «а то приеду, а там сплошные джунгли из сорняков».

Эти тыквенные грядки на горке за домом, я туда и не ходила никогда.

Анри с четырнадцати лет работает. С тех пор, как он перестал держать коров, они с Моник стали по-настоящему ездить на каникулы.
Сейчас-то всё гораздо легче, электродоилки и прочие усовершенствования. Современные крестьяне сговариваются. Сын Анри с женой ездят на каникулы не меньше других, и пока их нет, сосед приглядывает за коровами-овцами.

Во времена молодости Анри кучу работ выполняли коллективно, но про каникулы не сговаривались. Просто принято не было.

Анри зашёл попрощаться накануне нашего отъезда, на утро запланирована прополка огорода.

Обнялись.

– Анри, только оставайтесь оба в добром здравии. До следующего года!
 
mbla: (Default)
Только что получила письмо от Франсуазы - хозяйки нашего августовского рая.

Она прислала мне июньскую фотку нашего Васькиного олеандра. Сказала, что он отлично уживается тулузскими фиалками, которые весной у его ног цвели.

Жив, курилка! И в добром здравии. Авось, и в августе будет цвести!

2017 JUIN 2 GAOU 032
mbla: (Default)
После субботних собеседований в три часа дня я отправилась в город Левен, в Бельгию. Честно сказать, я про такой город и не слыхала никогда. Хоть бельгийцы – ближайшие наши соседи, в последний раз мы там с Васькой были в начале девяностых.

Ну, как-то совершенно мне там нечего было делать.

А тут меня вытащила Сашка, у которой в Бельгии конференция была – ну, не в Левене, а в Антверпене, но в Левене она никогда не была, – а Сашка, как развесёлая собака, – если не была где-нибудь в своей родной Европе, в своём домище от Испании до Норвегии, дык как не ткнуться «в утку, в будку, в незабудку» – в новый город-городок.

Мне было страшно лень, но сругой стороны, как лишний раз не провести сутки с Сашкой – это-то уж точно невозможно! И я поскакала на вокзал. Полтора часа поезда с любезно предоставленным интернетом, – и Брюссель, ещё полчаса медленно тащившегося поездочка – и Левен.

Бельгия, ну и Бельгия – много пива разного, а я недавно, благодаря Илье, нашла вкус в вишнёвом тоже. И в малиновом.

Времени у нас было – вечер субботы, да ещё полдня.

И эти сутки выскочили радостной кукушкой в ходиках, – полное dépaysement. Сашка умеет праздник устроить, вот как наша с Машкой мама умела.

Левен – университетский городок, собственно, кроме университета, там, по-моему, и нет ничего.

Сашка заказала нам гостиницу прямо у вылизанного чьим-то огромным языком аккуратненького собора и не менее чистенькой мэрии, по своей северной 16-го века архитектуре больше всего похожей на сливочный торт с розами. Мы так и не узнали, и в википедию не поглядели, подлинные ли это здания, или после того, как во втроую мировую всё на хрен разбомбили, их наново отстроили.

Гостиница меж тем называлась «Профессор» и при ней был самый знаменитый в городе коктейль бар.

Ну, скинули мы в номере сумки, вышли и, как альтернативно одарённые девочки, не сумели закрыть дверь. Там кнопка какая-то была, на которую нажать нужно, чтоб дверь закрылась, но у нас решительно не получилось, пришлось просить подняться и за нами запереть бармена – он же владелец гостиницы.  Побрели по городу по размерам как раз для дюймовочки. Весь он был – сплошные накрытые столы, и за ними люди, люди. И ещё собаки. Мы уселись жрать и пить на площади возле университетской библиотеки. Неподалёку от нас под столиком обретался бигль, который приветствовал писклявым тонким лаем любую проходившую  в зоне видимости (а у него было неплохое зрение) собаку. Сашка предположила по его голосу, что бигль либо напился, либо обкурился в этом университетском городе. В общем-то это было неудивительно, ведь официант сначала только слегка покачивался, а когда мы уходили, уже с трудом удерживал вертикальное положение.

Посидев в своё удовольствие возле библиотеки, мы отправились в нашего «Профессора» и там ещё с коктейлем на улице посидели. А напротив гостиницы, надо сказать, дискотека, – по случаю жары двери открыты, и доносится оттуда бумбумбум и вжиквжик, – ну, грохот стоит неумоверный. Около часу ночи мы поднялись в номер. Бумбумбум и вжиквжиквжик из окна слегка сотрясало стены. Мы улеглись, поболтали и под музыкальный шум заснули – ну то есть, засыпали, просыпались, опять засыпали. Веселье длилось до шести утра – музыкальное, а потом оно сменилось голосовыми воплями. В полдесятого мы окончательно проснулись, и Сашка помчалась вниз задерживать завтрак, который ровно до полдесятого в этой гостинице выдавали.

Завтрак в Бельгии оказался отнюдь не континентальный – вместо кофе с круассанами и булкой с вареньем на стол метнули примерно тонну разной колбасно-сырной и булочковой еды. Правда, невкусной.

После завтрака мы решили из-за жары посетить музей. Ишмаэль мне его к тому ж хвалил, а в музеях, как известно, прохладно.

Уходя из гостиницы, мы поинтересовались у владельца, что это было за событие в дискотеке накануне, и часто ли столько шума.

- Что вы, вчера ещё тихо было, тише, чем обычно. У нас 40000 студентов, и бары открыты всегда. Если один утром закрывается, другой по соседству тут же открывается. Сейчас сессия начинается, поэтому тише. И в сессию студенты просят всех в городе, чтоб не шумели и не мешали заниматься.

Потом добавил, что очень давно, не выдержав, даже как-то раз вызвал полицию, но полицейские ему сказали, пожав плечами, что сделать ничего не могут, потому что студентов слишком много.

Перед тем, как отправиться в музей, мы зашли в собор. Он оказался невероятно светлый и новенький внутри. Там была ещё и музейная часть – бесплатная по случаю того, что музей как раз сегодня открылся после реставрации и полной переделки.

В музейной части собора висело несколько фламандских работ семнадцатого века, на одной из них святой Михаил попирал очень симпатичное чудовище – голова у него была драконская, а из середины живота торчал то ли хуй, то ли рог.

Музей в двух шагах от собора, и в музейном дворе народ возлежал в шезлонгах, попивая пивко.

Мы сталии искать вход, не нашли, спросили у работающей в кафе девушки, и она провела нас внутрь к лифту через заднюю дверь. Поднявшись на один этаж мы очутились в музейном коридоре. По случаю воскресенья, бесплатного входа и открытия после реставрации народу было много. И чуть не все, кроме нас, с аудиогидами.

Сначала мы попали в зал, где стенки были голые, но с потолка свисала связка коровьих колокольчиков. Я спросила у Сашки, как она считает, можно ли в них звонить. Сашка сочла, что можно, и мы позвонили в своё удовольствие. Потом другой зал с голыми стенками прошли. Там стояли столы, а на них лежали струганые палочки. Сашка отговорила меня их трогать и перекладывать – может, они в особом порядке лежат. Был же печальный случай, кажется, в Лондоне, когда уборщики вымели как сор произведение искусства.


Между залами  чёрные-пречёрные коридоры, там можно кричать привидением, пугать прохожих, в прятки играть, но очень трудно ориентироваться и страшно потеряться навеки.

Мы прошли через кинозал, где на экране показывали индийские танцы, ещё через какие-то пустые залы, где лежали непонятного назначения предметы и вдруг сверху увидели с балюстрады какой-то зал под нами, где на стенке висел гобелен и какие-то вокруг картины.

Мы туда устремились, хоть это было непросто – надо было найти лестницу, или лифт в чёрном-пречёрном коридоре.

И всё-таки мы добрались до зала с картинами! Они висели по стенам плотно, без малейших просветов! А чтоб узнать, кто художник, надо было добраться до окружённого народом компа в середине зала, вызвать интересующую тебя картину на экран при помощи мышки и прочесть нужную информацию.

Хочется воскликнуть: Бельгия, о Бельгия, рискуя прослыть французской националисткой, рассказывающей анекдоты про бельгийцев соответствующие русским анекдотам про чукчей.

Мы решили, что искусства с нас хватит, хоть музей и утверждал, что у них 42000 экспонатов. Впрочем, вполне возможно, что экспонаты проживают нынче в запасниках.

Вышли мы на улицу и с чистой совестью отправились пить пиво.

Потом Сашка проводила меня в поезде до Брюсселя, откуда я отправилась на юг в Париж, а она на север в амстердамский аэропорт.

В Брюсселе на вокзале мы зашли в шоколадный магазин (по сравнению с бельгийским шоколадом швейцарский кажется провинциальной подделкой, как, впрочем и французский – ах, бельгийские вишенки в шоколаде, из каждой хвостик торчит).

В магазине мы приобрели Арьку наполненный шоколадом грузовик – где мои пять лет, когда в ленинградских булочных иногда стояли на прилавках крошечные жёлто-зелёные машинки?! Мне почему-то кажется что эти машинки детям давали бесплатно, хотя такого чуда быть, конечно, не может – бесплатные машинки всё-таки не входили в атрибуты советского счастливого детства.
mbla: (Default)
***
На папке, в которой лежат документы белобрысого разряженного в деловой костюм мальчика, написано Andrei Pribylsky.

Читаю вслух его имя и фамилию: «вы к России, или к Польше имеете отношение?»

Очень округлыми, подготовленными заранее фразами  Андрей начинает: «я родился в России и жил во многих республиках на территории бывшего Советского Союза.»

Прерываю его по-русски: «а какой у вас родной язык?»

Он радостно переходит на русский с лёгким южным выговором: русский и украинский.

Французский выучил в alliance française и после школы уехал учиться в один из парижских университетов на финансово-экономический факультет.

А заодно в кишинёвском техвузе, нынче, естественно, гордо называющемся университетом, заочно закончил факультет информатики.

И вот теперь хочет к нам на четвёртый курс – заниматься модной сетевой безопасностью.

Морда хитрущая, французский почти безакцентный. На прощанье Андрей сообщил мне, что он вообще-то из славного города Бельцы.

***

Чёрная девчонка с улыбищей на всё лицо. Говорит на том африканском французском, который я с трудом понимаю. В Мали она закончила три курса, получила licence в сетях и телекоммуникациях. Год назад приехала во Францию в университет Кале, чтоб получить за год ещё и французскую licence. Учится хорошо, и год не зря потратила, но вот не может она найти летнюю стажировку. Если совсем не найдёт, то поработает в университете в июле-августе и диплом всё равно получит, но нехорошо это.

Думаю : вот ведь бедолага, как её угораздило в Кале поехать учиться?! Хрен тамошних бюргеров знает, могут в изнеможении от «джунглей Кале» и дискриминировать африканскую девчонку, да и вообще плохо там с работой, и, небось, не оказалась она достаточно расторопной, чтоб искать стажировку под Парижем, или ещё где, но не на севере.

Она хочет к нам в alternance – работать и учиться одновременно. Но туда конкурс больше, и значительная часть поступающих в alternance ребят уже со второго курса в этой системе учатся. Многие работают или стажируются на предприятиях, которые готовы их и дальше держать. Опыт работы в команде у этих ребят большой, и проектов уйму они успели сделать...


Говорит она мне: я мечтаю, вот правда, мечтаю стать инженером и заниматься по сетям.

А я ребят, между прочим, должна на собеседовании оценивать не просто как мне в голову взбредёт, а по ряду критериев, по  каждому из которых нужно поставить оценку по шкале от нуля до пяти. В критерии входит и работа в команде, и уровень анлийского...

- Ну – говорю – а вы когда-нибудь работали в команде?

- Да – отвечает – в ассоциации нашей деревни.

Я подумала, что это французская ассоциация выходцев из какой-то определённой деревни.  До сих пор я, правда, слышала только об ассоциациях выходцев из какой-нибудь страны, но всё бывает.

- Нет – говорит – ассоциация в Африке. Мы ездим в нашу деревню и объясняем людям, что девочек надо обязательно отдавать в школу, а не только мальчиков.

- Папа у меня учитель начальной школы, но в мы в Бамако живём, в столице.

Тут я наконец понимаю, что у неё в деревне живут бабушка с дедушкой и прочие родственники, и что ассоциацию организовали люди, которые из этой деревни уехали в Бамако.

Девчонка очень радуется моему пониманию.

Её мама тоже в начальной школе учительствовала. Умерла уже мама. Три сестры, двое братьев.

Ну, поставила я ей по всем пунктам больше баллов, чем следовало, и написала Дидье, который у нас ведает alternance, что надо исхитриться и девчонку взять.

***

А потом вошёл толстый довольный кот, только без усов. Звали кота СашА ГольдбЕрг.

Из Сен-Тропе, но учиться поехал в Валенсьен на север, потому что там единственное место, где дают licence  не в простой сетевой безопасности, а в защите сетей!

Рассказ СашИ меня поразил. Уж не знаю, наплёл ли он с три короба, или правду сказал.

Из его истории получилось, что он учился в школе хакеров, и что говорили им на занятиях, что лучший способ защиты – это нападение. Defense from the dark arts! Но не только их учили, как проникать в чужие компы, но и тому, как взламывать замки – домушников готовили. Дескать, слесарь дядя Вася к ним приходил лучший на свете и научил их делать отмычки по фотографии ключа. СашА очень любит какому-нибудь знакомому небрежно сказать, что дверь-то у него хилая, – хочешь, я без ключа открою. И открывает!

Потому что – произнёс кот назидательно – если сервер стоит в комнате, куда легко проникнуть, то вся защита насмарку пойдёт.

Я спросила у него, что он любит делать в свободное время, кроме как в учебное время в чужие компы лазать и чужие замки взламывать, и он ответил, что занимается подводным плаваньем. Начал мне про то, как плавал в Эйлате с аквалангом рассказывать, и объяснять, где Эйлат находится.

- Была я там – говорю – но во Флориде кораллы куда как ярче, потому что южней. Чем южней, тем ярче.

- О – говорит – вы мне идею следующих каникул подали.

Спрашиваю у него на прощанье: «ну и чем отличается жизнь на юге от жизни на севере?»

- на севере холодней. В квартире зимой было 15 градусов, из окон дуло.

- ни фига себе – говорю – студенческая квартира.

- А, мне всё равно, я, если выше 13-ти, в футболке хожу, но хозяину я сказал, что квартиру надо утеплить, потому как если мерзляк её снимет, он не выдержит.

***

Самым последним зашёл очень молчаливый мальчик.  Отлично учится. Заканчивает третий курс в университете Paris 13. Хочет заниматься big data – наряду с сетевой безопасностью, модная тема.

Он сириец. Но у отца французское гражданство тоже есть. Отец учился медицине во Франции. Когда война началась, французских граждан вызвали в посольство. Вывезли их в срочном порядке.

Поскольку его отец доктор с французским дипломом, он во Франции мгновенно нашёл работу.

А те, у кого гражданство только сирийское, те, у кого нет маленькой биометрической книжечки со штампом правильной страны, те...
mbla: (Default)
У некоторых человеков сёстры неизвестные науке звери!

IMG_3170
IMG_3171
IMG_3172
IMG_3173
mbla: (Default)
Вчера, когда я прочитала у Гали-Даны, что умер Волохонский, я вычла 1936 из 2017-ти, и получив 81, очень удивилась. Ну, понятно, что все уж немолоды, ну 60, – забыв, что 60 – это мы, семидесятники, – а как об этом помнить?

Казалось бы, можно уже привыкнуть, что уходит это развесёлое хулиганское поколение – чуть моложе родителей, старше нас на 20 лет, поколение, в нашей юности олицетворявшее вольность, – тех, кто свистел в два пальца, выбирал свободу не в смысле аккуратных уложений – а вот ту свободу без определения – с чайником вина, заваренным слугой, – с тем, что «хочу лежать с любимой рядом… а на работу не хочу», и «не надо нам колёс чтоб ездить друг на друге»…

Мы сейчас на чужом мне куске синусоиды – красными флажками огорожены опасности кого-нибудь обидеть, или куда-нибудь упасть – не забалуешь.


— Яму копал?
— Копал.
— В яму упал?
— Упал.
— В яме сидишь?
— Сижу.
— Лестницу ждешь?
— Жду.


Я один раз в жизни видела Волохонского. Какой-то в девяностые, когда все были живы, молоды, готовы к драке, был вечер, не помню уж где.

Марья Синявская выступала и изводила Алика Гинзбурга – он был с врагами, с приличными, с правыми, с «Русской мыслью», – и Марья радостно повторяла своё любимое «врагов надо душить в объятьях» и звала Гинзбурга на сцену, к ней на колени, и вспоминала московское прошлое.

А потом вышел Волохонский и долго, минут двадцать, читал коллаж – из разных священных книг – из Библии и из Корана, и из Махабхараты, и ещё откуда-то. Отрывки об уничтожении врагов.

Пусть уж там в углу покурит хоть нервно, хоть задумчиво Алексей Максимыч с вегетарианским «если враг не сдаётся, его уничтожают».

Э, нет, если сдаётся, его всё равно уничтожают, и перед тем ещё мучают, – так велят нам в один голос древние священные книги.

В печатном виде – на бумаге, или в сети – мне этот коллаж ни разу не встретился.

В текстах песен Хвоста, мне кажется, так мы по-честному и не знаем, что Хвост, а что Волохонский. Да и не надо знать.

Однажды мне попалась в каком-то журнале глава про Циклопа из Одиссеи в переводе Волохонского. Чудеснейший, по-моему, перевод. А бедолагу-Циклопа уж так жалко… Припёрлись эти мудаки к нему без приглашения, пожрали его еду… И вот так с хозяином обошлись. Васька, правда, со мной был не согласен, считал, что сам Циклоп нарвался, и что гостей не едят…


Ну-ка грянь жезлом железным
Да по глиняным по лбам
По красивым по облезлым
По поваленным гробам

На суд на суд
Покойники идут
На суд на суд
Полковники идут
За ними под-
полковники идут
Хреновину несут

В Вавилоне треснет башня
Небеса стоят вверх дном
Все дрожат а нам не страшно
Пусть смолой горит Содом

А нас а нас
Давно на небе ждут
Пускай еще
Немного подождут
Пускай сперва
Гоморру подожгут
А нам протянут жгут


Мы невинные младенцы
Двенадцать тысяч дюжин душ
Чистой истины владельцы
Мы всю жизнь мололи чушь

А нас а нас
Не тронут в этот час
А нас а нас
Сперва посадят в таз
Потом слегка
Водою обольют
Вот весь наш Страшный Суд.

mbla: (Default)
Приехали Сашка, Илья, Софи (такая взрослая девица, что Тякой, или Мурьком уж и не назовёшь).

Вчера вечером ходили мы в лес - уже успеваю после работы - с переводом на летнее время. Но вот аппарат мой уже год, как отказывается самостоятельно наводить на резкость, соответственно снимать движущиеся объекты стало очень затруднительно... Плывут.

IMG_6409

Read more... )
IMG_6431
mbla: (Default)
Ксавье, по происхождению корсиканец, на весенние каникулы отправляется на Корсику, причём в новые для себя там места. Я ему рассказала, как в 1986-ом мы с Джейком ехали на поезде из Аяччо в Кальви – по дну заросшего лесом ущелья. В поезде 3-4 вагончика, узкоколейка, и вагончики эти мотает из стороны в сторону, и ветки местами чуть не хлещут в окна. Я тогда вспомнила родительские и Машкины рассказы о том, как они на дрезине добираются в свой любимый дом, купленный за 200 рублей в деревне Корвала на границе Ленинградской и Вологодской областей.

Ксавье: «Да-да, знаю отлично этот поезд, мой дед его прям обожал. Дед выпить весьма любил, а в поезде был бар, и он мне с такой ностальгией говорил: «представляешь, всегда можно было в поезде выпить аперитив, а то и два!». Сейчас-то нет больше бара.»

***
У Софи родители из Вандеи и живут там всю жизнь. Она – из интеллигенции в первом поколении.

Софи: «Понимаешь, вандейцы не ждут от жизни чего-то невероятного. Если в семье все дети здоровы, и никаких смертей, значит, всё хорошо, не на что жаловаться».
mbla: (Default)
Болтали мы вчера с Амаром о том - о сём – вдруг он и говорит задумчиво:
У вас в Медоне такой лес чудесный, грибы...

– Ну, положим за грибами мы ездим в Рамбуйе, или в Фонтенбло, какие грибы в Медонском лесу?

Я – говорит, – состою в микологическом обществе Иль-де-Франса. Знаешь, люди всё-таки глупые: стольких чудесных грибов не берут! Вот аманит, например, боятся.

– Ещё б бледных поганок не бояться, я так беру только грибы, которые наощупь с детства знаю, мало ли что на картинке нарисовано, или даже сфотографировано – её ж не потрогаешь! Во всех странах, к тому же, даже не в странах, а в каждой местности собственные представления о грибах, и всюду есть предрассудки.

– Аманита Цезаря так хороша, а люди и её боятся. Вот мама моя, кроме белых и лисичек, практически ничего не брала.

Тут я слегка ошалела: «А что, в Алжире есть грибы? Там не слишком жарко?»

– Ты чего, это ж горная страна, я вот горец. Там белых косой коси! Но и в степи грибы есть, похожие на трюфели, они под землёй растут, в песке, но вкусу похожи не на французские трюфели, а на лисички.

– А как их ищут? С собаками?

– Неа, просто знающие люди видят такие бугорки с дырочками. Нет, их не описать, только показать можно.

– Так ты не у моря вырос?

- Нет, конечно! В горах!

– А что в Алжире за горы, плоха я в географии...

– Атласские. Ровесники Альпам. Но сколько там грибов! Мама белые собирала тоннами. А эти трюфели песчаные, если один найдёшь, так сразу сотня рядом. Но люди не делятся грибными местами. Великий это секрет – грибные места.

Тут мы доехали до Амаровской остановки – мы в автобусе болтали, – он натянул кепку и вышел, качая головой, погружённый в грибные мысли...

October 2017

S M T W T F S
1234 567
89 1011 121314
1516 1718 192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 23rd, 2017 11:29 am
Powered by Dreamwidth Studios