mbla: (Default)
«Где обедал воробей? В зоопарке у зверей»

Ну, а на Сене белый толстый лебедь в пятницу вечером ужинал у людей. Он прогуливался вдоль воды по набережной неподалёку от Эйфелевой башни в вечерней толпе, иногда пристраиваясь к расстелившим на асфальте скатёрки едокам, – грудь колесом, шея змеиная, клюв устрашающий. Иногда встряхивался, крылья в боки. Перетаптывался на красных лапах, и весь вид его говорил – право имею тут гулять куда больше вашего, а вы б лучше бутерброд предложили, чем попросту глазеть, – давайте-давайте, пошевеливайтесь. В следующий раз, в общем, надо будет прихватить булку, а то и вправду неловко ходить без угощения.

А ещё я там встретилась с хорьком, – глазки блестят, хвостом асфальт метёт – шёл себе на красном поводке, натянув его в струну. С другой стороны поводка девчонка лет пятнадцати, явно гордилась своим зверем.

Как-то мы с Васькой и с Димкой остановились по пути на юг на огромной придорожной парковке, где одна из фирм, производящих звериную еду, себя рекламировала – всем собакам выдавали по мешку еды и по специальной походной миске из непромокаемой ткани. Хорёк там тоже был, и ему выдали мешок и миску, не продискриминировали.

Когда начало темнеть, а темнеет в октябре всё ж рано, до восьми, над набережной ниоткуда вдруг возникли летучие мыши.
Днём поверить в осень совсем трудно – 25 градусов в октябре. Говорят, такого тёплого октября не было с 2001-го. И я сразу вспомнила – на длинный хэллуинский викенд мы ездили с Васькой к Бенам в Лондон. И да, было очень тепло, и мы радовались ноябрьскому солнцу и искали на Пикадилли булочную, чтоб купить булку гусям в Сен-Джеймс парке. Булочной не нашлось, пришлось купить гусям круассанов в какой-то кондитерской.

В лесу Фонтенбло за неделю без дождей половина рыжиков зачервивела. Но всё равно удалось засолить миску. А чёрных груздей просто тьма, только от песка их отмывать было муторно. И потом разве ж сожрать столько солёных грибов, сколько в детстве, когда зимний воскресный завтрак – солёные грибы со сметаной и картошка…

IMG_8717
mbla: (Default)
Лебедь стоял у воды – упитанный самодовольный лебедь. Кто-то, как водится, снимал его телефоном. Лебедь красовался и совершенно не собирался уходить. Фотограф подобрался совсем близко и улёгся на живот на влажные камни. Ещё двое лебедей плыли к нему – один огромный и пёстро-серый, наверно, ещё гадкий утёнок.

Две вороны на низкой решётке, огораживающей кампус Жюсьё, тоже сидели и на народ мимо идущей глядели. Мне неодолимо захотелось до вороны дотронуться, несмотря на её внушительный клюв, но она всё-таки улетела в последнюю минуту.

Круглые золотые липовые листья лежали на камнях, и чтоб на них не наступать, надо было идти внимательно и осторожно.

По верхней набережной возле музея Орсэ шло двое мальчишек китайского вида – наверно, братья. Похожи очень. Один чуть повыше – постарше, небось, другой поменьше – лет десяти-одиннадцати. На том что побольше, яркий рюкзак.

Весело шли, вприпрыжку. Уверенно и радостно. Иногда вдруг несколько шагов пробегали, поддевая ногами какой-нибудь кусок бумажки, или ещё что-нибудь мелкое мусорное попавшееся на тротуаре.

А чуть поодаль за ними шла тётенька и вела на поводке щенка какой-то мелкой собачки. Щенок то и дело подпрыгивал, а если лужа встречалась, сувал в неё нос, то и дело хватал в пасть что-нибудь встретившееся на дороге – сухой лист, веточку, или салфетку. И с завистью смотрел на мальчишек – ему хотелось за ними, а не на поводке.

Медовый закат лился на зелёные тополя, на спину бронзового носорога. Подсвечивал пиво в стаканах на уличном столике.

«...
Заглядываю им вслед –
А их – нет...
Они уже где-то,
Куда спешит уходящее лето...
Оно пока что медленно
поворачивается к нам спиной,
И зачем-то в особенно ярком свете
Простого, ничем не примечательного дня
Оборачивается то деревом, то стеной –
И все малозаметные метаморфозы эти
Тоже оказываются клочками меня
...»
mbla: (Default)
Проснувшись, как я люблю, до будильника, я потянулась к планшету поглядеть, какие он мне предложит утренние новости – и в местных парижских увидела, что к нам приедет пополнение чёрных баранов.

Бараны пасутся возле окружной дороги – той самой в городе, за которой не хотят селиться некоторые парижецентристы, чтоб не оказаться формально в пригороде.

Чёрные бараны, и только чёрные (наверно, чтоб грязи было не видно) работают газонокосилками и, вроде, жизнью, довольны. Раз в две недели их посещает ветеринар, и пастух раз в неделю. Они в добром здравии, а загрязнённость воздуха им, говорят, не успеет повредить, – жизнь баранья коротка, они не получат рака из-за выхлопных газов.

По весне, или по осени, я уж забыла, их стригут, как и всех остальных баранов на свете, и в той организации, которой бараны принадлежат (городу Парижу их предоставляют, как наёмных работников), из шерсти всякое производят, например, пончо.

***
А потом, когда я вышла из автобуса и, зайдя в булочную за утренним круассаном, побежала на работу, я увидела на противоположной стороне улицы на скамейке очень большого пожилого мужика в клетчатой фланелевой рубашке, рядом с ним худенькую женщину в тёмной юбке и в косынке, которую я б скорей ожидала увидеть в русской деревне. Возле скамейки неспешно прогуливалась большая чёрная лабрадориха – то там нюхнёт, то сям. Тёплое серое утро. Девятиэтажка, перед ней скамейка, деревья, которые весной фейерверком расцветут, а сейчас стоят зелёные, но уже слегка усталые, пожилая пара с собакой...
mbla: (Default)
Что делают парижане в пятницу вечером? Естественно, выпивают.

Сегодня я всё ж не удержалась и вместо того, чтоб сломя голову нестись домой, хватать Таню – и в лес, решила, что завтра и послезавтра она будет гулять почти что в своё удовольствие, – а сегодня пойду-ка я через город пешком.

Я, может, больше всего по городу люблю одна ходить – глазеть, что-нибудь себе рассказывать, или там обдумывать, а то и просто расслабиться и получать удовольствие – брести по Парижу куда больше помогает, чем шампанского бутылка, или чем «Женитьба Фигаро».

Вот и пошла от Жюсьё к Жавелю – чуть меньше двух часов. Сначала к Нотр Дам, кивнула ей, – и свернула с набережной в улицы, – по Сен-Андре-дез-Ар – по Бюси – по улице Сены – в пятницу-развратницу всегда праздник, впрочем, не в пятницу тоже. Вернисажи, народ топчется с бокалами у входов в галереи. Потом мимо скверика с улыбающимся Вольтером – опять на набережную – и вниз к воде.

А уж там – выпивают стоя, лёжа, сидя, выпивают за столиками, возле некоторых даже официанты крутятся, но чаще сам берёшь чего-нибудь у прилавка. Выпивают с собой принесённое, расстелив на асфальте скатёрку для пикника, выпивают на ходу, на бегу. Выпивают вино красное и белое, и розовое, шампанское и пиво. Из бокалов и из пластиковых стаканов, – и в воздухе мешаются все эти алкогольные запахи – острый пузырчатый запах нелюбимого мной шампанского накладывается на осенний пряный опавших листьев винный.

Возле одного из деревянных сарайчиков-кафе этажерка с книгами, на ней написано, что книги, чтоб не месте читать, не чтоб утаскивать.

Шла я на запад, и низкое солнце слепило, и каменные стены оно пятнало медовыми витражами, и когда я издали увидела мост Александра Третьего, тяжёлые тройные фонари, просвеченные насквозь, оказались вдруг невесомыми.

Под мост медленно заходил кораблик, на палубе кто-то играл на огромной блестящей трубе. Впрочем, музыки я не услышала, я шла под Шопена у Поллини.

Постепенно темнело, и как всегда во тьме чайки оказывались белее, чем днём.

Так что неправда это, что ночью все кошки серы, белые ещё как белы.
mbla: (Default)
Зелёный попугай в перелёте с одного каштана на другой метнулся в глаза через автобусное окно, вечером просвеченная насквозь клумба – кремовые георгины высятся над ярко-красными бегониями.

Роса утром такая, что от порыва ветра редким дождиком капала с липы. А в траву, если не хочется мокрых ног, лучше не ступать.

В Париже вчера, когда я бежала от моста Альма к Жавелю по нижней набережной, у самой воды, – жилая баржа, горшки с цветами, круглый деревянный стол, за ним две элегантные длинноволосые женщины лет сорока? – кто знает? – сидели в креслах, покуривали, вино попивали – два бокала на тонких ногах на столе и открытая бутылка красного.

Вечером золочёный закат за лесом. Мощный поток обтекающей жизни. А потом вдруг кого-то не досчитываешься. А уж если незнакомые...

Жёлтые бабочки, синие бабочки, и река-река, так хочется в неё зайти посреди Парижа, и пусть она несёт мимо домов, золотых по весне и по осени тополей. Но только баржи да кораблики плывут по реке, человекам не положено
mbla: (Default)
Я вышла с работы под пышные наползающие друг на друга облака – небо набухало как дрожжевое тесто – но ветер прорвал дыру, и в неё рванулся свет – ещё не предзакатный, но уже вечерний.

Мне очень захотелось пробежаться через город, доехать до Жюсьё, добежать до Нотр Дам, поднять голову, глянуть, кивнуть, потом с набережной отвернуть и мимо фонтана в устье Сен-Мишеля, по Сен-Андре-дез-Ар, мимо столиков, глядя с завистью на стаканы с пивом, бокалы розового – на то и чужая жизнь, чтоб с завистью на неё глядеть…

Я даже повернула к метро, но одёрнула себя и пошла на автобус – последние дни, когда, если удаётся до восьми дома оказаться, я ещё успеваю в последнем свете с Таней в лес.

Из темнеющего леса, где только на заднике, за верхушками каштанов – густое золото с возрожденческих картин, мы вышли на свет, к пруду, на поляну.

Таня носилась, как жеребёнок, вскидывая лапы.

Людей почти не было – пятница, девятый час, темнеет. Проехал велосипедист, прошуршав травой. Прошла пара.

Облака держались под поверхностью воды на небольшой глубине. Чёрные водяные курочки переговаривались пронзительными голосами.

Книжки на полках, облака в небе и под водой, свет в окнах, когда в сумерках мы вышли из леса, подсвеченная закатом Нотр Дам, – вертелись карусельными лошадками под тихую музыку.
mbla: (Default)
На площадке Трокадеро стояла на руках девчонка, растянув ноги почти что на шпагат, которого я никогда не могла сделать, отчего меня не взяли в пятом классе в секцию гимнастики, а в лёгкую атлетику взяли.

Мальчишка, который с ней был, телефоном в разных ракурсах её фотографировал, а толпа их обтекала.

Я глянула мельком через реку – на башню, на золотую голову Инвалидов, когда-то непривычную своим самоварным золотом, – я же с ней познакомилась, когда была она серая что ли – уже и не помню её бесцветности, – и спустилась в сад.

Красавица-негритянка говорила дочке лет трёх с торчащими косичками – сейчас домой, поужинаешь, сказку расскажу, – и что? И сама отвечала – и баиньки.

На траве пожилые арабские тётки в ярких платках, сняв туфли, вытянув ноги, ели бутерброды и, небось, сплетничали: «Наш Ванька-то чистый Женька Онегин, все встают, а он спать ложится» – услышал когда-то папа, возвращаясь как-то ранним утром с работы (он в метрополитене по распределению тогда трудился) от тёток, едущих первым трамваем на рынок картошкой торговать.

Люди обнимались, лизали мороженое, болтали, прижав к ушам мобильники, лежали на скамейках, бежали, читали, тянули на ходу пиво или коку из банок.

Карусель с лошадками играла «домино-домино, будь весёлым, не надо печали».

Лапчатые лебеди топтались на ступеньках у воды, кораблики посреди реки вальяжно заплывали под мост. Солнце из-под тучи било в окна стекляшек Front de Seine.

Карусель на левом берегу не играла музыки – только скрипели лошадки с мочальными хвостами. Медленно крутясь, поскрипывали.

И маленькая зелёная дверь в стене вполне могла бы оказаться тут как тут, вот только за поворотом, в одном из разукрашенных домов прекрасной эпохи.
mbla: (Default)
Только что была весна, синие поля диких гиацинтов. Мы от них в Прованс уехали.

И вот лето. То, что кажется вечным. Вечером лес застывает в густом зелёном свете – в зелёном янтаре. На прудах жёлтые ирисы кучкуются. И черепахи сидят на коряге по обеим стороным от скромной водяной курочки.

Облака – глядеть – не наглядеться – вот и гляди – ещё одно лето. А ведь всё на пересчёт – наперечёт.

Десять – десять минут, десять приседаний, десять лет – лет в зелёном свете, в пионах, в траве по пояс. На усыпанной тёмными ягодами черешне горделивая гугутка сидит – ягод не клюёт, окрестности, как отец Онуфрий оглядывает.

Вода капает с только что политого цветочного горшка на фонарном столбе.

Кто не успел, тот опоздал.

Из автобуса в солнечном вечере – трепыхаются поперёк улицы разноцветные флажки, – прибежали с картинки какого-нибудь импрессиониста – море, ветер, чайки кричат, флажки трепыхаются.

***

В Париже, когда бежишь по набережной, каждую минуту глаз, во что-то ткнувшись, шлёт сигнал: не забудь!

Пожилой мужик за столиком пиво пьёт, книжку читает, поглядывая на прохожих, – на соседнем стуле его собака – маленькая рыжая японская лайка.

Тёплый асфальт – по нему ноги, лапы и колёса. И танцует пара под музыку из собственного талефона, брошенного на тумбу.

Воскресная набережная – moveable feast – незыблемость, радость, надежда и опора.
mbla: (Default)

Когда в городах стали одна за другой появляться пешеходные набережные, реки опять обрели смысл.

В 80-х годах прошлого века Сена текла бурая, по набережным ползли, неслись и стопорились в пробках машины.

А теперь по нижним набережным у самой воды можно пройти весь город с запада на восток, если смотреть от нас, от нашего выхода к реке возле станции «Жавель». Ну, а восточные жители могут начать у «Библиотеки».

Неделю назад в пятницу был совсем летний вечер. Мы с Машкой еле нашли столик на острове Сен-Луи, чтоб с удовольствием сожрать мороженое. А под столиком аппарат в чехле оказался, небось, дорогущий. Официант не вызвал сапёрную команду взрывать неизвестный забытый объект (в метро висят трогательные афиши – на одной забытый мешок с игрушечным зайцем, на другой забытый портфель – вот вы, растяпы, забыли, а потом полицейским работа, и ребёнок без зайца остался, и кто-то опоздал на рабочую встречу, – граждане, будьте ответственными!) – но наш официант просто унёс аппарат в недра кафе, и пока мы ели мороженое, никто за ним не пришёл – растяпы на свете бывают, просто как я.

А потом мы брели по набережной по направлению к Лувру – по той, где год назад ещё мигала тормозными огнями скоростная дорога по правому берегу, – увы!, говорят, что дорогу восстановят, потому что в Париже пробки из-за её отсутствия стали хуже, и соответственно, воздух тоже гаже стал.

Но пока – по бывшей дороге катят велосипеды, коляски, ролики, а кто и на одном колесе. Впрочем, больше всего тех, кто пешком – «ода пешему ходу».

Столики, шезлонги, гамаки, качели...

Мы сидели на какой-то дощатой хрени – не на скамейке – на чём-то длинном деревянном, а хочется сказать, что на завалинке, пили пиво, – в соседнем киоске взяли – евро залог за стаканчик, а то б конечно, растаскали стаканы.

В медовом вечернем свете... Глядели на лица – люди улыбались иногда друг другу, а иногда просто улыбка – чеширского кота – едет человек на велосипеде и улыбается, проезжает мимо, улыбка остаётся. Люди обнимались, встречались, раскладывали скатёрки на асфальте, разливали вино. Читали книжки и болтали ногами над водой.

Не тесная толпа – а люди, делящие общее пространство, – город.

Мы сидели с Машкой – так было дико, невозможно, что нет Васьки, нет Яшки, и мы тут на набережной в нашей проходящей жизни, и десять лет назад – вчера, и позавчера сирень на Марсовом поле – нос впереди, хвост позади – огромный тяжёлый драконий хвост, а может, и лисий – следы заметать...

mbla: (Default)

Хотелось мне сказать, что моё время в живописи – конец девятнадцатого-начало двадцатого века – во Франции. Тут же вспомнила про Модильяни, про Сутина, про Матисса, про парижскую школу. Потом подумала про кватроченто и синие холмы. А потом про Джотто – как в 1979-ом открыла в Падуе дверь в капеллу Скравени, которую тогда только башней Джотто и называли – дверь была слегка покосившаяся, трава возле неё в одуванчиках. А за дверью – садишься на скамейку у стены и глядишь в синеву... Потом, совсем некстати, перед глазами возник Крамской – «Христос в пустыне», да и «Незнакомка», «Неутешное горе» вспоминать не хочется...

Вот и обобщай после этого про время...

Когда даже temps des cerises – то ли цветут вишни, то ли налились вишнёвым соком.

Мы были в субботу на выставке Писарро в Мармоттане.

Мармоттан, как всегда, хорош, и ещё лучше, потому что через дорогу в Булонском лесу вовсю цветут громадные каштаны. И фамилия Мармоттан – когда-тошнего владельца особняка, превращённого в музей, – напоминает о славном звере мармотте – сурке – том самом, который «и мой сурок со мною».

И хороши в музее тамошние постоянные жители – любимый из любимых Моне, Койбот...

И выставка чудесная.

При имени Писарро в голове сразу возникают дождливые бульвары, газовые фонари, – а это только небольшая часть позднего Писарро.

И бродя по залам, мы глядели – на баржи на Сене, на весомые облака над водой. Туманы, прохладный день, дорога среди полей, человек с вязанкой хвороста на плечах, коровы на опушке, ветер...

Устойчивость мира, данного через пейзаж. И пусть этот мир меняется сто раз, – я узнаю его в этих надёжных пейзажах. Не на всякой выставке картины, которые хочется повесить на стенку – глядеть на них по утрам и вечерам, прислоняться к их пейзажному вечному существованию.

***

Gare d'Orsay

 

Когда туман к воде сползает постепенно

И облака сидят на креслах площадей,

Я в городе сыром завидую Гогену –

Нездешности его деревьев и людей.

 

...Сухой чертополох танцует на бумагах,

В редакциях газет – машинок чёрный лом,

А в серых зеркалах, в пустых универмагах

Красавица ольха смеётся над тряпьём.

 

И небо чёрное над набережной встало

Всё в белых искорках, как старое кино,

И на экран ползёт видение вокзала,

Где паровоз летит в стеклянное окно.

 

Всё на места свои вернётся непременно.

И утки на воде – как тапочки Дега...

Шуршит буксир Маркé над розоватой Сеной.

И тихо. И рассвет. И тают берега.

 

1995

 

 

mbla: (Default)

Когда в конце марта два года назад мы были в Тоскане, мы всё пытались понять, какие именно цветущие розоцветные деревья – миндаль.

А зимой я случайно возле самого кампуса, за углом, в саду на небольшой улочке с полной уверенностью его опознала, – благодаря засохшим почерневшим коробочкам, где прятались несобранные орехи.

Вспомнила я про него сегодня и решила его проведать. Цветёт, естественно, но я убедилась, что куда ему до цветущих вишенных. Миндаль гораздо грубей. Цветы лепятся к узловатым веткам, и миндаль, в отличие от вишен-слив, не взлетает пышным парусом, – они-то, если корни ослабят хватку, улетят, и ищи их потом на луне.

Но я не про миндаль – я про то, что пока я миндаль разглядывала, в саду напротив заорал петух! Он орал радостно и победительно, только, увы, не показывался, спрятавшись за домом.

С одним здешним петухом я давно знакома, он живёт на пути в бассейн, и Васька о нём написал, но тот петух всё ж на отшибе, на маленькой улочке, уходящей в глубину пригорода, а этот ещё ближе к метро, – этому петуху до Нотр Дам на метро 20 минут! Буду теперь по дороге на работу с петухом здороваться!

ПЕТУШИНАЯ СОНАТА..

Год не слыхал я петухов

(Париж таков и век таков –

Мир полон самых разных спектров,

Плевать, кто contra и кто pro!)

...Вдруг в полдень – в чьём-то там дворе –

Невидимое «Кукаре...»

И в двух минутах от метро,

От гулких пробочных проспектов –

В сто раз он более петух,

Чем те, в курятниках, на месте,

Где наш простой, привычный слух

И не отметил бы, что есть он!

А тут представилось, как вдруг

Он сотрясёт Париж: а впро-

чем в двух минутах от метро,

Где шинный шум мозги крошит,

Где медленно ряды машин

Прут, как фаланги Александра...

И полдень всё же, не рассвет,

И видится любой предмет,

Которому тут места нет –

Как в жёлтых листьях первоцвет,

Как среди ёлок олеандры!

Тот крик напомнит нам одно...

А что конкретно – всё равно.

Но только каждого своё

К тропинкам выведет различным,

И всех других житьё-бытьё

Нам вдруг предстанет непривычным...

Дурацкий петушиный крик –

«Кукареку!» – в толпе предместий –

Значителен... да нет – велик

Лишь тем одним, что неуместен,

Что в двух минутах пеших он

От грохота метро!

Такой старинный пошехон

Из давней деревенской дали.

...Вот-вот забрякает ведро,

Аккомпанируя ему,

А дальше ждёшь услышать «МУУУ!»

Но этого уж нам не дали...

8–11 июля 2011

mbla: (Default)
Сегодня утром, допивая кофе, я как всегда посмотрела на телефоне, когда мой автобус, и увидев, что на тот, до которого 3 минуты, я не успеваю, а до следующего целых двадцать, подумала – вот и отличный повод поехать на работу иначе, на RER, – через город – выскочить на Cен-Мишеле, глянуть на Нотр Дам, - первым взглядом из неглубокого подземелья, с лесенки наверх – парижское метро – лесенки, лестницы, – Васька всегда жаловался. Нет, эскалаторы бывают, конечно, но очень не всюду. А на нашей станции и вовсе иногда по неизвестным причинам месяцами эскалатор не работает – наверно, для улучшения здоровья и тренированности населения – чтоб каждый день по лесенкам бегали.

Я ехала в поезде, слушала совершенно неизвестного мне французского современного саксофониста Гийома Перре, который мне неожиданно понравился. По радио он играл композицию, вроде как посвящённую истории джаза, – начиналась она с таких очевидных тридцатых годов. Он выступает всегда один, играет на саксофоне и использует педали, позволяющие управляться ещё и с ударными.

В окно глядела, не доставая из рюкзака планшета, на котором читаю, заканчиваю уже, «Ворошиловград». За окном ни шатко, ни валко, – серенькая невнятная кисея. Я лениво подумала, что перейду набережную – и в садик возле St Julien le Pauvre, – ещё раз обернусь на Нотр Дам, а потом проверю, распустились ли уже нарциссы.

Поезд шёл вдоль Сены, мы подъезжали к Марсову полю, и в окне стеклянные дома Front de Seine неподалёку от Эйфелевой башни.
Мимо этих стеклянных домов, построенных в восьмидесятые, очень забавно ехать – там конторы, и за стеклом видишь людей за компами, иногда поздно вечером светится пара окон на здание, а за ними сидят-корпят.

Один из этих домов очень округлый, нет в нём прямых углов, и на высоком этаже за округлым стеклом, глядящим на реку, сегодня горела какая-то лампа под стеклянным абажуром, и казалось, это маяк, – чайки над рекой, баржи по рыжей воде проплывают.

Васька где-то читал, что по ночам корабли, шедшие по широченной возле Руана Сене, ориентировались на лампу в окне господина Флобера – он по ночам писал свои романы. Правда ли, нет, наверно, можно узнать, да неважно.

Когда-то капитан в тапочках на босу ногу на барже-самоходке докинул нас вместе с нашей лодкой по имени Бумбурум до верховий Свири, подарил нам лоцию и красный советский флаг. Мы несколько недель неторопливо плыли по Свири к Ладоге на вёслах. Флагом моя подруга Оля повязывала голову от солнца, а по лоции мы научились понимать створные знаки и вообще стали специалистами по речному судоходству. Жаль, если не используешь повседневно знания, они не держатся в голове...

Нарциссы в саду у St Julien le Pauvre ещё не распустились, но жёлтые стрелы бутонов смотрят вверх, и раскрылись уже мелкие белые колокольчики, которые не знаю, как называются.

Парусник у Jussieu всё стоит на тротуаре возле института арабского мира. Надеюсь, что он прижился, а не просто приплыл на выставку, посвящённую Синдбаду-Мореходу, которая там сейчас проходит. Надеюсь, что паруснику среди прохожих не слишком скучно.
mbla: (Default)
На широкой вечерней улице возле Триумфальной арки, на тротуаре, загромождённом столиками, встретились две собаки. Большой песочный лабрадор-мальчик и маленькая совсем светлая лабрадорка-девочка.

Злые человеки не спустили зверей с поводков, – я было за них обиделась, но тут же осознала, что – люди идут-сидят-пиво-вино-пьют – и может быть, не хотят падать на тротуар, сбитые мощным собаковым мужиком, и чтоб столики валились, пиво-вино проливалось, тоже не хотят.

Звери, удержанные поводками, прыгали на клочке тротуара, ставили друг на друга лапы. Собачий мужик оглашал окрестности зычным лаем. И тут появилась элегатная человечья тётенька – в чёрной шляпе с полями, в сапожках на каблуке, в чёрном пальто, похожем на фрак. А перед ней на поводке шёл чинно чёрный лабрадор. Издали услышав собрата, он натянул удила, напружинился и помчался, и изящная тётенька в сапогах и со шляпкой –полетела за ним. Те, другие две собаки, нового лабрадора просто не заметили. А я остановилась и ждала с нетерпением, как он врежется в танец, в объятья двух родственных собак, а может, промахнёт мимо них, оторвётся от тротуара и улетит к огромной круглой луне, висевшей так близко, что дотянуться до неё ничего не стоило, – в гости к лунной собачке – только что там тётенька делать будет – питаться лунным сыром?

Но нет, тётенька оказалась – не промах – в полёте она сумела вырулить к внушительной деревянной двери с начищенной медной ручкой, и даже эту дверь открыть, и утянуть за неё чёрного лабрадора – доблестная повелительница собачьих упряжек.

Февральской вечерней ночью небо не чёрное, в отличие от безнадёжного январского, а тёмно-синее, как заоконье в школе после первого урока в Ленинграде в шестидесятые годы прошлого века.

И в тёмно-синем небе у Трокадеро к луне взлетают светящиеся бумеранги, пересекая крутящийся луч Эйфелевой башни, когда он вдруг освещает площадку, где кто-то танцует под негромкую музыку, и слившиеся с вечерней ночью чёрные люди ловят в руки светящиеся игрушки, потому что игрушки эти – всего лишь бумеранги, и до луны им не долететь.
mbla: (Default)
У нас замёрзли пруды – и в ярких куртках народ выскочил на лёд – всех возрастов – кто-то коньки из закромов достал – впрочем, что удивительного – когда выпадает снег, сразу выясняется, что у людей лыжи есть – так что в снежные викенды, если такие случаются, кто на лыжах, кто на велосипедах (они бодро на толстых колёсах по снегу катят), кто на санках.
Ну, а на прошлой неделе было холодно и очень ясно, так что ни снежинки – только по утрам узоры на стёклах машин.
На льду – кто на коньках, а кто и в кроссовках, кто и просто на когтистых лапах. Люди, собаки...

Только вот беспокойно – утки куда попрятались и прочие водные птицы?

Таня ступила на лёд, след от когтя оставила и тут же вернулась на твёрдую землю. Ей не очень понравилось скользить. И ещё странно – у одного берега как-то ненадёжно этот лёд выглядит, будто вода слегка проступила. А у другого и посредине, где народ, вроде крепко схватилось. Хотя я скептически подумала, что не удивлюсь, если кто-нибудь провалится.
Один вот с голыми ногами в спортивных шортах и футболке катался на кроссовках – небось, бегун.

И сразу голландцы перед глазами, Брейгель и прочие. Когда-то у Брейгеля в «Избиении младенцев», я, не глядя на название, а только на лёд, разноцветные шапки, на лошадей, несколько минут не видела в упор, что там происходит – на радостной картинке на катке...

Ежели каток, то...

Короче, зима. В пятницу мы сидели с Сашкой на Buci за уличным столиком. Обогревалки в том кафе очень высокие, и тёплый воздух успевал по дороге к нам слегка подмёрзнуть. На стульях брошены пледы, так что я в один завернулась, но всё равно ледяной воздух подбирался, заползал в щели.

Мы пили горячее вино, я грела руки тёплым бокалом. А за соседними столами люди ужинали на холоду. И в пятничный вечер нисколько их не смущал крадущийся аж из Скандинавии холод.

На улице Сены на проводах развесили абажуры – что ж – там и должны светить не уличные фонари, а под абажурами домашние лампы – там такая жизнь.

После субботнего дня открытых зверей – о, внуки бэбибумеров, идущие в первый раз на первый курс именно сейчас – сколько ж вас! – почти 400 человек пробежали – с девяти до пол восьмого шевелить к концу дня негнущимся языком – нет, не фонтан – я решила, что меня спасёт только пробежка по городу – но после открытых зверей скорей не пробежка, а проплётка, проплетенье, – я запинаясь о тротуар плелась от Jussieu к Сен-Мишелю – и белая во тьме Нотр Дам была ещё открыта, и я зашла. Там должен был начаться органный концерт, народ потихоньку собирался, но я не осталась – постояла, поглядела на невидимые ночью витражи, на отдельного от других на стуле человека с газетой,– вышла, на белое хлопанье чаек взглянула, на ледяную реку, и опять на Нотр Дам, пытаясь вспомнить, как была она когда-то чёрной, а теперь и не представить – как же это может иначе быть – белые крылья чаек, белая Нотр Дам – кивнула ей, прощаясь, подумав мимоходом, что тоже привилегия, – возможность в любой момент поздороваться с Нотр Дам...

А день удлинился уже не на воробьиный нос, а не знаю уж на чей – может быть, на мой собственный?
mbla: (Default)
Вчера по радио сказали, что дошёл до нас ледяной воздух из Скандинавии.

Мороз Красный нос надул щёки – и кааак выдохнул!

Утром в лесу скрипели подмёрзшие листья под ногами, и поскользнулась Таня, когда неслась во весь опор с сухой веткой в зубах – эту ветку послала ей с дерева ворона, – скинула, едва не попав по носу, – ветка шлёпнулась под лапы.

Потом мы с Сашкой поехали в город – когда на зелёном аптечном кресте, где высвечивается температура, она с -4 в десять утра поднялась к часу уже до +2.

Промозглый, укутанный в серую рогожу стоял день, с прилавков овощных магазинов мандарины в блестящих листьях и хурма из последних сил пытались его подсветить вместе с лампочками из кафе и отдельными ёлочными гирляндами, отлично знающими, что праздники прошли, и скоро их на год упрячут по ящикам.
На набережной стояли полиэтиленовые мешки, плотно упакованные палыми листьями, – сколько ж её – этой листвы прошлого года, которую не просто смели, а ещё и утрамбовали, и эти плотные мешки матово просвечивали рыжим – вид почему-то они имели очень самодовольный.

Мы сели пить кофе на углу Сен-Жермена возле Жюсьё, зашли внутрь, не удовлетворившись уличными электрическими обогревалками.

Болтали, перескакивая с темы на тему, оставляя зарубки – неплохо б вернуться – на нашем столе почему-то горел какой-то почти огарочек в оплывшем стакане – на других столах, вроде, никаких свечек не было. А за окном на круглом столике подмерзал пёстрый букет цветов, и за соседним уличным столом сидело двое немолодых мужиков.

Иногда в парижском кафе я вдруг вижу кого-нибудь, к кому естественно подойти и сказать «привет, давно не виделись», как когда-то в переулках возле Университетской набережной, –один из мужиков за окном ровно был из таких – мы с Сашкой допили кофе и дальше пошли – под редким мелким зимним дождём.

А когда возвращались в стемневших сумерках, мимо вагонного окна промелькнули две электрических раскрывшихся водяных лилии на асфальте – возле одного из стеклянных офисных зданий на Сене.
mbla: (Default)
Вчера мы с Бегемотом и с Маринкой сходили на выставку из коллекции Щукина.

Колька с Юлькой посетили её раньше, и Колька её назвал: «давненько не были мы дома».

Надо сказать, вот тут-то разница между москвичами и ленинградцами, проявилась в полной красе – «Эрмитаж» – «Пушкинский музей» – кто на что шёл, как на дудочку из детства. Впрочем, я про некоторые из Пушкинского позорно подумала, что они из Эрмитажа – ну да, в Эрмитаже я бывала, ну, раз в месяц, наверно, или даже чаще, а в Пушкинском раза два в год, на каникулах. Но поскольку в детстве, – тоже врезалось.

Эрмитажный Сезанн – отпечатанный на сетчатке натюрморт, – фрукты на скатёрке.

Завтрак на траве Моне. Мане-Моне – я в детстве в них запуталась и очень удивлялась, глядя на Моне, отчего шум-гам, почему скандал!

Мои любимые из Москвы красные Матиссовские рыбки разевают рты, смотрят лупоглазо – «Ходят рыбы, рдея плавниками».

Радостный зал Матисса. Как же я его любила и люблю! А танец – даже на экране балдеешь от щастья, глядючи. Его, конечно, не привезли. Мой любимый "разговор" с мужиком бородатым в пижаме и женщиной в кресле, – и дерево за окном, и недовольство друг другом в комнате, – тоже не привезли.

И пруда моего любимого не привезли, и чудесного эрмитажного Ван-Гога не было, но, может, это и не Щукинская коллекция?

Зато был родной Писарро – Париж, и каштаны, такие нежно-зелёные, что и глядеть на название не надо, сразу видно, – весна.

Когда-то (в школе я ещё училась) была в Эрмитаже огромная выставка импрессионистов, под марку импрессионистов попали и Гоген с Ван-Гогом, – и эта выставка из Франции тоже в глазах осталась – воздух, тонна воздуха у Кайбота, и полуголые паркетчики; тихо пьёт, совсем бесшумно, белая лошадь в таитянском лесу у Гогена. Сеятель Ван-Гога вышагивает по планете.

Народу, конечно же, на Щукине, фамилию эту французы не могут произнести – две школы – в одной он ШтукИн, а в другой ЧукИн, – толпа-толпища. И выставка огромная. И в принципе я очень сильно теперь предпочитаю индивидуальные выставки. А то – только погрузишься в Матисса, как Эрмитажный изломанный, из встречающихся твёрдых деревянных поверхностей Пикассо – и из этого дерева – возникает бешеный танец. А в одном из последних залов неподвижная, как северные боги, вырезанные эскимосами, женщина у Пикассо – невозмутимо глядит на какую-то хрень Родченко – уже не из коллекции Щукина – какой-то хлипкий крест на одной картине, «слева молот, справа серп – это наш советский герб» – на соседней.

«Хочешь жни, а хочешь куй, всё равно получишь победу коммунизма»

Мы были у выхода, и я осознала, что мы каким-то образом не зашли в последний зал, потому что Юлька мне сказала, что в последнем зале чёрный квадрат, и там же из Щукинской коллекции Сезанновские арлекины в чёрный ромбик.

Бегемоту с Маринкой неохота было на квадрат смотреть, мне тоже неособо, но арлекинов хотелось, так что мы вернулись и обнаружили, что в сложной конфигурации помещений мы и в самом деле не свернули в последнюю спрятавшуюся комнату.

И да – живые арлекины, и мёртвый квадрат, ровно такой же неприятный и никчемушный, как на репродукциях.

Глянули и пошли домой – пробежав через Булонский лес, выпив пива в полном под завязку кафе у метро, будто и не на краю города мы, а в самом центре – только народ целиком парижане, туристов нет совсем.

Конечно, отлично было кивнуть на выставке не просто знакомцам, а «до детских припухлых желёз»... Но ещё другое – пейзажи, которые начинались с этих картин тогда, в детстве, – пришли ко мне – завершился круг, и входя в зал, я узнаю родные подпарижские пирамидальные тополя, и острую скалу в Этрета, и радостный Кольюр, и Ветёй с церковью высоко над Сеной, и бретонский пейзаж, который никак не могу перпутать с нормандским...

И это новое измерение. Во Франции я оказалась дома через пейзажи, через Эрмитаж. А теперь из родных картин материализуются ставшие моими пейзажи.

***
Выставка эта в Fondation Guitton. И здание построено Франком Гери. Уже в 2014-ом его открыли, и только моя обычная лень до сих пор меня туда не привела.

Вот идёшь по тёмному Булонскому лесу – и вдруг вдали возникает – нет, не сияющий дворец, где жило бедное доброе чудище, и рос цветочек аленький, - а огромный сияющий кит – на лужайке! Потом Маринка прочитала на табличке, что это айсберг – но айсберги ведь родственники китам! И внутри у входа там плавают стеклянные рыбы. Бегемот сказал, когда я отметила, что кит заглотил рыб, что не кит это, а кашалот.

И очень внутри у кашалота тепло, светло, спокойно. Ездишь на эскалаторах – а как же иначе в кашалоте передвигаться? И расплываешься – рот до ушей – такой вот кашалот.

Как бы Ваське, по-настоящему любившему архитектуру, кит этот понравился – вечно он говорил, что после строительства шестидесятых возникла опять самая настоящая архитектура.

А когда мы вышли, я услышала песню кита, стеклянный Кит звучит, поёт негромко – будто ручей из-под земли прорывается. Но ведь китовая песня и должна быть водной?
mbla: (Default)
Я ехала утром в автобусе, где пахло ёлкой.

В мороз ёлки пахнут сильней – наверно, запах примерзает к воздуху. Но какие у нас морозы? Так, +3. Да и в автобусах топят.

Но было чуть холодней обычного, и пахло ёлкой, как вчера на улице возле цветочного магазина.
Постукивают на ветру шары на ёлках. То там, то сям.

А возле Жюсьё у института арабского мира, у здания затейливого стекла, построенного при Миттеране, вдруг за поворотом, ниоткуда, из тёмного декабря, только слегка просвеченного ёлками, возник парусник. Он на тротуаре огромен, на большой асфальтовой площадке перед стеклянным зданием – самый настоящий парусник – перед ним табличка, что сделан он в Омане в 92-ом, что поработал он рыбачьим кораблём, что какой-то француз купил его, когда истёк срок его службы, что снабдили его новой оснасткой и вышел он в море из бретонского городка Дуарнэнэ, поплавал и отправился в Дуарнэнэ в корабельный музей – и теперь вот привезли его в Париж.

Очень надеюсь, что у нас его уже не отнимут. В Бретани и так море, и так корабли, а нам-то сухопутным парижанам достаются только чайки, да бакланы на Сене, да баржи! И чайки не чета бретонским, маленькие городские.

Пусть уж стоит громадный красавец, – парусники – шедевры – истинный в них полёт, и смелость, и благородство.
« Never let me go » – корабль в лесу, который обязательно надо увидеть... А в «Бегущей по волнам» хорошо одно название...
И сжимается горло от парусника на асфальте, и держусь за тёплую Васькину руку – он даже салфетки с парусами в Бретани из кафе тащил, а тут целый корабль...

И сколько же миров живёт, дышит – одновременно, рядом, параллельно...

На ёлку в нашей комнате на Шестой линии мама накидывает светлую пушистую хрень – волосы феи... Я не очень нравлюсь себе в детстве – я эгоистка, каких мало... И только совсем поздно как-то научаешься обуздывать эту смесь тщеславия, одеяла на себя, пиханья-локтями-при-входе-в-трамвай... Папа достаёт ёлку из-за окна, за половиной окон во двор-колодец ёлки, комната вымораживается мгновенно, нас с Машкой из неё гонят... И острый запах леса и каникул... Когда и вправду всё впереди, и совсем неизвестно, как оно всё будет.

October 2017

S M T W T F S
1234 567
89 1011 121314
1516 1718 192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 23rd, 2017 11:20 am
Powered by Dreamwidth Studios