mbla: (Default)
Вчера с шумом валился на мостовые, тротуары, на лес осенний холодный ливень.

Чтоб жизнь мёдом не казалась, чтоб знали, что зима настанет, что не будет в декабре – нежное сентябрьское тепло, в которым уютно цветущим по осени каштанам и глициниям.

А сегодня как в Ленинграде, как в Шотландии, – то солнце, то дождь из синего неба.

Вытащила из ящика вчера открытку с нашей фермы о том, что поспели яблоки моего любимого с прошлого года сорта – Dalinco – сочные кислые красно-зелёные яблоки.

Запах снесённых дождём листьев, запах яблок, стук желудей о дорожку, когда они валятся с дубов – вот она в невнятной печали осень.
А фер-то кё? Встряхнуться мокрой собакой и бежать – «в утку, в будку, в незабудку» – только не думать о белой обезьяне. Ну дык чего ж о ней-то?

***
Les sanglots longs
Des violons
De l'automne
Blessent mon coeur
D'une langueur
Monotone.

Tout suffocant
Et blême, quand
Sonne l'heure,
Je me souviens
Des jours anciens
Et je pleure

Et je m'en vais
Au vent mauvais
Qui m'emporte
Deçà, delà,
Pareil à la
Feuille morte.
mbla: (Default)
Перед самым нашим отъездом из Бретани случилось несколько жарких дней.

Так что пару раз я поплавала с маской и трубкой. В принципе, я могла бы в любую погоду плавать с маской – в страшном чёрном костюме от головы до пят, но мне слабО его надевать.

Когда я его во Vieux Сampeur’е покупала, продавец помог мне его натянуть, кокетливо поддувая в рукава, чтоб руки по ним продвигались. Он меня уверил, что только так и надо, и что костюм должен прилегать.

Короче говоря, надеть его можно только с чьей-то помощью. И это бы ничего, я бы смирилась, но беда в том, что без помощи мне его и не снять, а вот это уже совсем невыносимо – выходишь на солнце, хочешь шкуру сбросить, а приходится с чьей-нибудь помошью её медленно стаскивать. Так что в костюме я почти не плаваю.

В жару вода в бухте нагревается, и если купаться не с океанской стороны полуострова, а с залИвной, да ещё заходить с небольшого, отделённого от прочего мира скалами, пляжа, то совсем тепло.

Отплываешь, заворачиваешь за угол, и возникает сильнейшее ощущение собственного присутствия в вечности. Скалы высоченные, до неба, наверху вереск смутным лиловым пятном, на торчащих из воды камнях бакланы сидят в растопырку, неподвижно сушат крылья, морские чайки кричат, тени их по скалам проскальзывают.

Неподалёку от того пляжа три грота, – вплываешь в грот, как под своды собора заходишь. Было на удивление тихо, и в каждый из них я заплыла очень далеко, туда, где рыжий в зеленоватых прожилках потолок опускается почти на голову, и откуда выход – небом с овчинку, когда оборачиваешься, и где-то внутри в скалах утробно плещет, урчит, разговаривает, вздыхает невидимая живая душа «прекрасного и яростного» мира.

Потом поворачиваешь к выходу и постепенно возникает нежный мир за аркой – на возрожденческой картине – небо, отсвет облаков.

Человеческое присутствие изредка обнаруживает себя – в один из гротов заплыла байдарка, мимо скал неподалёку проплыл кто-то, стоя на доске, неспешно поводя веслом.

Это присутствие не мешает – теплокровное. Я очень надеялась встретить тюленя, или дельфина, – но не сложилось. Только здоровенного кальмара я повстречала в подводном лесу. После того, как я к нему поднырнула раза три, я ему явно надоела, и он скрылся в чащобе. Кальмары – чистые хамелеоны – на Средиземном море они розовые у розовых скал, а на Атлантике зелёные в зелёных лесах. Здоровенные рыбины – с руку до локтя (под водой они казались ещё больше) проскользнули тихо. А потом я увидела на скале огромного серопёрого раскормленного птенца чайки. Потянулась к нему, но он косолапо отошёл, да и мама-чайка недовольно что-то буркнула.

Мы уже неделю как вернулись из Бретани, уже другая, парижская повседневность кажется неизменной – сейчас и всегда – а через две недели последний хвост лета маячит – месяц на Средиземном море – и я на полях что-то там записываю по памяти – чтоб не пропало. Шаги командора, неизбежное настоящее, мелькают в окнах, сменяясь, картины.
mbla: (Default)
У нас и грозы-то не было, – так, ночное дальнее ворчанье, но враз закончилась жара, которая дней пять под синим небом чуть колыхалась.

Услужливый планшет, помимо новостей общего значения, сообщил, что в Иль-де-Франсе несознательные граждане в двухстах, по крайней мере, местах добрались до противопожарной воды, и фонтаны били из люков, и дети вместе с взрослыми в них купались.

В городе Мант-ля-Жоли воду 4,5 часа не могли прикрутить, кран заело, и в воскресенье длинного викенда никак не могли дозвониться до водяной компании.

Пожарные взывают к совести и к уму, – «вот как останетесь без воды, как напор ослабнет, как до верхних этажей вода не доберётся, – вот тут и попляшете».

А сегодня ленивые облака, день крался на мягких лапах. Из садов пахнет жасмином.

Кончается весёлый месяц май. В отличие от января, он – галопом, и только эхо копыт в воздухе – а казалось бы, тоже 31 день...

И сплошное привычное уже неуспеванье – вот, думаешь, - занятия кончились, выборы прошли, – тут бы за «Эхо» с толком-с расстановкой взяться – спокойно, с наслаждением.

Но отметки, но подготовка к сентябрю, – новые преподы, новые программы – и нет мая, как есть, – кончился. На июнь надежда? На июль? На август? Тянись, лето....
mbla: (Default)
Только что была весна, синие поля диких гиацинтов. Мы от них в Прованс уехали.

И вот лето. То, что кажется вечным. Вечером лес застывает в густом зелёном свете – в зелёном янтаре. На прудах жёлтые ирисы кучкуются. И черепахи сидят на коряге по обеим стороным от скромной водяной курочки.

Облака – глядеть – не наглядеться – вот и гляди – ещё одно лето. А ведь всё на пересчёт – наперечёт.

Десять – десять минут, десять приседаний, десять лет – лет в зелёном свете, в пионах, в траве по пояс. На усыпанной тёмными ягодами черешне горделивая гугутка сидит – ягод не клюёт, окрестности, как отец Онуфрий оглядывает.

Вода капает с только что политого цветочного горшка на фонарном столбе.

Кто не успел, тот опоздал.

Из автобуса в солнечном вечере – трепыхаются поперёк улицы разноцветные флажки, – прибежали с картинки какого-нибудь импрессиониста – море, ветер, чайки кричат, флажки трепыхаются.

***

В Париже, когда бежишь по набережной, каждую минуту глаз, во что-то ткнувшись, шлёт сигнал: не забудь!

Пожилой мужик за столиком пиво пьёт, книжку читает, поглядывая на прохожих, – на соседнем стуле его собака – маленькая рыжая японская лайка.

Тёплый асфальт – по нему ноги, лапы и колёса. И танцует пара под музыку из собственного талефона, брошенного на тумбу.

Воскресная набережная – moveable feast – незыблемость, радость, надежда и опора.
mbla: (Default)
После майской короткой жары – обещанные дожди – всё бегом, всё в сплошном неуспеванье – и вдруг обжигает стыд – цветут акации, одуряюще цветут акации, розы лежат на заборах, как десять лет назад, как двадцать, а я бегу-бегу, – там не успела, тут опоздала...

Разговор по касательной с кем-то-не-помню-как-зовут – у Синявских она жила вместе с Ирой Уваровой, вдовой Даниэля, пока Синявские в Москве были – «а я и не знала, что во Франции столько роз».

И в первый вечер дождей, на день раньше предсказанных, свалившихся прямо во влажную жару, и дождёвка дома не то чтоб забыта, – просто не взята, – первые капли на стекле – я ещё в трамвае, – выхожу – тёплые струи прибивают к плечам футболку – и навстречу девчонка без зонтика, и мы, промокшие дотла, друг другу улыбаемся, как сообщницы...

И запах прибитой пыли – вечный детский дачный праздничный, и я несусь домой – к Ваське, к Нюше, к Кате.

Таня, мыча, изогнувшись, подняв попу с хвостом-карлючкой, потягивается перед тем, как приветственно поставить на меня лапы.

Со страшным свистом по трубе проносится время – и выплёвывает нас, голых и беспомощных, в каком-то здесь-сейчас-всегда...

В последние годы всё больше газонов похожих на луга – длинная трава, маки, ромашки, васильки, а иногда из травы розы...

«Мы смотрели на мир, как на луг в мае, как на луг, по которому ходят женщины и кони.»
mbla: (Default)

Лейденский Лука некоторое время назад поместил иллюстрации к своим рассказам об их очередном с Ишмаэлем путешествии и восхождении на горку выше шести тысяч метров. На этот раз дело было в Боливии.

 Я до этих картинок добралась только в воскресенье. До того я уже видела фотки Ишмаэля.

 И у меня очень двойственное отношение возникло.

 Меня эти пейзажи и привлекают, и изумляют, и отталкивают абсолютной чужестью, инопланетностью. Ни одной травинки, зелёная гамма просто отсутствует.

 Луна ли это, где «не растёт ни одной былинки»? Да нет, луна выдержана в жёлто-лимонно-сырных тонах.

 Красная планета Марс, где до сих пор, несмотря на обещания Долматовского, не расцвели яблони? Может быть. Цветовая гамма марсианская.

 И вдруг у Луки последняя фотка – а на ней пес – обычная земная дворняга с симпатичным печальным чуть недоверчивым лицом.

 Я написала Луке:  «На Марсе есть жизнь - там совершенно земные собаки!»

 А он мне ответил: «Собака вообще любой пейзаж способна очеловечить, как ни парадоксально это звучит»

 И правда – пожалуй, никого нет человечней собак. Люди в экзотических местах тоже глядят с фоток экзотические, а вот собаки...

 Да и без всякой экзотики – собака в корзинке в метро высовывает любопытный нос, по улице идёт пёс, хвостом поводит...

 Души собачьих людей – их собаки.

 И какая-нибудь бродячья собака вдруг глядит на нас с фотки и говорит нам: все мы тут люди-человеки.

mbla: (Default)

Весна – это когда к горлу подступает тревога. Каждый год всё это повторяется – бело-розовые лепестки устилают улицы.

И проходя мимо цветущей сирени, вытягивая нос хоботом к крепким кистям, – пытаюсь вспомнить по прошлому опыту, сколько ей цвести, и никогда не помню.

Вроде и осень – ненадёжное время, сколько там листьям держаться-не падать, но про осень знаешь, что за ней зима, неподвижная зима, и где-то очень далеко весна маячит, а хрупкость весны – когда ещё всё хорошо, всё катится в лето, но не удержать, не ухватить это летящее цветенье – и только стоять на берегу огромной реки и махать, махать вслед собственной жизни отсутствующим платком.


***

Облезлая скамейка. Рейки

Среди вишнёвых лепестков,

Но не окрасить им скамейки:

Так ненадёжны, и не клейки –

Коврами пенятся с боков.

И даже самый лёгкий ветер

Сметает их, лишает сна…

Они как море на рассвете:

Из зеркала встаёт волна…

Подобно их неверной пене,

 

За катером, за кораблём

След – вспененное сообщенье:

Оно исчезнет до прочтенья

Как лепестки под ветерком.

27 мая 2010

mbla: (Default)
Школьные каникулы в парижском районе... Пару дней назад получила смс-ку от Софи с фотографией светящегося и пустого пляжа в Лаванду - в двух шагах от нашего средиземноморского рая.

А вчера пока мы с Бегемотом и с Таней по лесу гуляли, пришла смс-ка от Ксавье с фотографией с холма заросшей лесом бухты на Корсике и с сообщением, что он полчаса назад купался.

Маринка прислала Бегемоту фотку с каланок, где она вчера купалась. И сообщила температуру - в Марселе в воздухе 21, в воде 17. Ну, а у нас моря нету, но в воздухе 19, и летнее небо.

IMG_6508

Read more... )

IMG_6521
mbla: (Default)
Мы с Сашкой стояли на автобусной остановке. В девятом часу ещё не стемнело, небо светилось тем последним напряжённым внутренним светом, за которым махнёт розовым хвостом перистое облачко, потом невнятная бесцветность окутает, – и накроет весенней темнотой вместо зимней тьмы.

И вдруг над лесом возникла пара – огромная цапля и вырезная ворона. Они летели рядом, коренастая ворона казалась дуэньей, верной горничной, любящей, снисходительной, – позволяет себе рискованные шутки, но горло перегрызёт за госпожу цаплю.

А цапля летела вытянув бесконечную шею, притворяясь, что мы, людишки, задрав головы стоящие на остановке, её совсем не интересуем.

Проплыли над крышей вокзальчика – и исчезли за домами.

Куда летели? Может быть, на тот самый бал, который «барыня прислала сто рублей–да и нет не говорите, красного и чёрного не надевайте–вы поедете на бал», в который мы играли на днях с девочкой Мурьком.

Ворона, впрочем, в чёрное разодета.

А на следующий вечер та самая цапля, а может, и другая, материлизовалась у нашего пруда, где взлетела из зарослей рогоза практически у Тани из-под лап-бьющих по траве копыт. И тут же приземлилась на полянке в двух шагах от нас.

Воскресный вечер, упавший в пруд розовыми облаками – мальчик и девочка лет двадцати боксировали друг с другом в настоящих боксёрских кожаных перчатках – вот он, феминизм! А с другой стороны через в облаках воду доносилась негромкая дудочка, – там на мостках сидел человек и что-то наигрывал, напоминая то ли о «Тенях забытых предков», то ли просто о чём-то невнятно балканском.

Мари-Этьен, наша бретонская хозяйка, написала мне, что страшная февральская буря по имени Зевс промчалась ветром в 192 километра в час, прогибая оконные стёкла, и даже пришлось эвакуировать смотрителя маяка.

Но это было в феврале, а пару дней назад, на десять дней раньше срока, она видела двух жаворонков.

Из сорочьего гнезда за окном на зазеленевшем тополе утром высунулась маленькая птенячья головка, а вовсе не мамин длинный хвост.

А если где холодно и снежно, то это я виновата, как вчера справедливо заметил Дима, – я ведь колдую, пытаясь задержать весну, чтоб разом не облетали махровые, как розы на торте, сакуры, и чтоб сирень медлила... А в северных краях апрельский снег.
mbla: (Default)
Когда-то в первую осень из двух проведённых в северной Флориде я страшно удивилась, что в несусветную ноябрьскую теплынь – в 25 градусов, когда каждый вечер мы залезали в бассейн на лужайке в центре нашего квартирного комплекса, падали жёлтые листья с обычных деревьев средней полосы, которые во Флориде тоже растут.

Что ж – сказали мне умные люди – листья реагируют не на тепло, а на световой день.

У нас сегодня 23 градуса – весна несётся, хлопая крыльями, ветками, осыпая лепестки с первыми расцветших вишенных и магнолий.
Завтра слабый дождик запахнет землёй и прибитой пылью, и станет 19, а в субботу и 14.

И видела я вчера, что сирень приготовилась на взлёте.

Цветенье – с опереженьем недели на две, но стойкие форзиции ещё не осыпались.

А листья – как всегда, их теплом не выманишь, тихо разжимают кулаки каштаны, в зелёном пуху тополь – как обычно в конце марта, деревья – доблестные хранители календаря.
mbla: (Default)
Рассеянно глядя в окно на цветущую магнолию, спутавшую ветки с отцветающей форзицией, смотря на толстые каштановые почки и летящую зазеленевшую иву, я подумала о том, как с нарастанием собственной невечности растёт чувство вины. В юности оно было разве что в теории, и совершая плохие поступки, вовсе не казалось, что когда-нибудь станет стыдно. «После нас хоть потоп» – очень по сути юношеская мысль, а когда начинаешь ощущать хрупкость жизни, всё острей нужно – чтоб не потоп.
mbla: (Default)
«Какой большой ветер» - он разогнался и толкнул мою тележку, с которой я на рынок хожу. Я деньги из стенки брала, тележка смиренно рядом стояла, – и вдруг как покатилась с ветерком – еле успела её за хвост ухватить.

На рынке марокканец, у которого я овощи покупаю, орал хрипнущим на ушах голосом: «Tomates, salade, jamais malade » – французский вариант «an apple a day keeps the doctor away ».

А потом и говорит – надо разнообразить – и завопил без перерыва: «Tomates, salade, toujours malade ».

В лесу расцвели ветреницы, каштановые листья разжимают зелёные кулаки, и я видела кленёнка с листьями с ладонь.
А по улицам рядом с белыми вишенными парусами поплыли розовые.
mbla: (Default)
Дождь шёл целый день – хлопал по лужам, сочился из плохо закрученных небесных кранов, стоял стеной между землёй и небом – целый божий день.

И только к вечеру вдруг раздвинулась равномерная серость, и между чёрными рваными краями туч засияла солнечная полоса, крокодил, заглотивший солнце слегка приоткрыл рот. Солнце не выкатилось, но всё ж сказало нам «куку», и в последнем свете мы с Таней и с Бегемотом побежали в лес.

Нарциссы на улице, мокрые, встряхивались, по разливанным лужам на дорожке шла рябь, будто по супу в тарелке, когда на него дуешь, листья диких гиацинтов выскочили из подземелья зелёными стрелами, и раззвенелись певчие птички, которых я позорно не различаю по голосам, а сороки трещали вовсю, и одной даже пришлось задать известный вопрос: «что лучше, сорок пЯток, или пятОк сорок?»

Улица в субботу, когда почти нет машин, на закате, как весной с ней часто бывает, вздымалась к золотисто-розовому горизонту.

И вот уже почти темно, почти потухло яблочное небо, тополь стоит, распушившись оживающими ветками, на нём топорщится гнездо, куда сегодня сорОк и сорочица нырнули вдвоём с головой.

Кончилась зима, в который раз кончилась зима…
mbla: (Default)
Поднимаюсь по лестнице мимо огромного окна. За окном очень много неба – густо-голубого с серебряным отливом.
Меня нагоняет Амар – наш препод электроники, приехавший из Алжира лет 30 назад.

– Погляди на зимнее небо, – а знаешь, ведь художники его всегда писали – на картинах летние пейзажи, а небо-то зимнее! Так что фигуративной живописи не бывает!

– Ну, сегодня небо уже, пожалуй, весеннее.

– В Петербурге, небось, хорошо весной?

– Только не ранней – в раннюю снег тает, и вылезает вся до того укрытая осенне-зимняя грязь. Ты, небось, про белые ночи – дык они-то в мае.

– Да, у меня брат в Монреале, он то же самое говорит – тает снег, и вся грязь вылезает.

– Вообще всё ж весна, пожалуй, в средних широтах лучше всего – если так будет продолжаться, на днях вишенные расцветут. Время, когда подпарижское цветенье, может, и обскакивает средиземноморское.

И мы поговорили о пустынном Маврском массиве, о нашем августовском рае, – Амар обрадовался, что и у меня из главного – холмы над морем, сосны, пробковые дубы, кабаны, да олени, да зайцы, да цикады.

– Но нет ничего лучше зимнего неба!
mbla: (Default)
О роли бретонского языка в жизни человечества

Лавры товарища Сталина в языкознании не дают мне покоя.

Название моего любимого департамента в Бретани – по-французски Finistère – конец земли. Ну, там и вправду земле конец – аж до Америки за Атлантикой.

По-бретонски этот департамент называется Penn ar Bed. Ar – артикль, Bed – земля. Pen – конечно же, конец – названия мысов в Бретани очень часто начинаются со слова pen – один из прекраснейших мысов – Penhir.

Так можно ли сомневаться в том, что бретонцы, конечно же они, обогатили нас словом пенис!

О свинcтвах

Вчера я видела фотографию сфинксов под снегом, и не с детства родных свинствов, которые у Академии художеств на набережной каждую ленинградскую зиму, а то и осень, и весну – выстаивают хоть под вьюгой, хоть под ленивым толстым снегопадом, и на спинах, на шапках на лапах у них нарастают небольшие сугробы.

Нет, это были не украденные европейцами сфинксы на родине – в Египте. И в подписи под фотографией утверждалось, что снега там не было 122 года.

И тут я задумалась – за свою сфинксовую долгую жизнь, почти бесконечную в сравнении с нашей, сколько ж раз видели они снег? Машка, правда, предположила, что они уж позабыли, что к ним давно пришёл немецкий доктор – трудно ж вечно жить и всё помнить.

Но я верю в сфинксов – захотели б, рассказали б нам и про снег, и много-ещё-про-что, но что им с нами, с букашками разговаривать?
mbla: (Default)
В субботу выпал редкий день. В горах ранний снег, и даже открылись первые лыжные станции, на равнине почти всю неделю шли тягомотные дожди. И вдруг – неожиданное, хоть и обещанное, синее небо.

Высоко не отправишься – куда-то не доедешь, увязнешь в ранних снегах, куда-то доедешь, но не погуляешь без плохо приготовленных летом саней и лыж, так что Ишмаэль поставил машину в деревне с многообещающим названием Aigle, на южном склоне, – и мы втроём с М. стали подниматься мимо деревенского замка вверх на холм по лесу среди сияющей меди, среди самоварного золота. А на склонах напротив, не таких и дальних,  лежал снег, и заснеженный еловый лес вдали был зимним Карельским лесом, поставленным напопА.

Виноградники какие-то облетели, а соседние, повёрнутые иначе (к лесу задом, к солнцу передом?),  сияли тем же самоварным золотом, и синие кислые гроздья сами шли в руку.

И яблоню мы встретили облетевшую – с последними яркими яблоками на безлистных ветках. И ослика встретили – девочку-красавицу, и она хлопала ушами, гуляючи по поляне, а потом  валялась на мокрой траве и болтала в воздухе ногами, и кажется, красовалась перед нами. И блестела её мокрая серая шёрстка.

В одной из деревень, через которую мы проходили, за уличным столом деревенского кафе сидел человек и играл на аккордеоне, и ещё один, не помню, на чём. И люди выпивали, смеялись, болтали, и собаки бегали – как тут без собак.

Мы мимо прошли, помахали только... и дальше пошли.

А потом мы спустились к Роне –  к речке, не к речище, как в Арле, и прошли вдоль неё несколько километров, встречаясь с собаками и с людьми.

И день был не предзимний, а звенящий весенний – с нестаявшим ещё снегом в горах, с небом, насквозь просвеченным солнцем .

И только когда мы дошли до машины, и стремительно стемнело после коротких слабых сумерек – в шесть часов вечера наступила осенняя ночь.

«Пускай в горах ложится первый снег. Ещё в долинах давят виноград».

Один из дней-подарков, когда не знаешь чем отплатить за всё это – за взгляд на небо, на склон, на алые ягоды на кусте...
 
mbla: (Default)
Довольно удивительно, выйдя из дому утром ещё во тьме под почти проливным непрерывным холодным дождём, в полусне закинуть рюкзак на заднее сиденье одновременно со мной подкатившей к перекрёстку бегемочьей машины (у Бегемота тоже утренние занятия), самой свалиться на переднее, и минут через пятнадцать вдруг обнаружить, что вода на глазах волшебно обращается в другое агрегатное состояние, смачно хлопают о ветровое стекло здоровенные снежинищи, градусник показывает забортные +2, потом +1, и Бегемот презрительно замечает  на моё изумление,  что на то, чтоб растаять, энергия нужна, и, естественно снижается температура.

Приехав, убедились, что днём ожидается +8, так что оледенение нам пока не грозит.

Китайцы, с которыми у меня был семинар, во множестве опоздали, свалив это дело на разбушевавшуюся стихию.

Занятия на четвёртом этаже,  снег угомонился, так что гляжу я из окна на полузасыпанный листьями газон, где с зелёной травы быстро сползает белизна, на мокрые крыши маленьких домиков, на почти совсем зелёные тополя. А вот котов, которые обычно во множестве шныряют по кампусу, не видно, – по домам сидят, в окна глядят на то, как засыпает снежком герань на наружных подоконниках.
mbla: (Default)
Октябрьским воскресным утром глядишь на лес в окно – лениво одеваешься, застываешь с носком в руке. Зелёный лес, чуть схваченный осенью. Ничего ещё не предвещает голых тычущих в небо прутьев. Но от знания, что это скоро, так просто не отделаешься, да и через слегка подлимоненные верхушки тополей просвечивает небо.

И день тёплый прозрачный, и даже маки по дороге на ферму на краю поля расцвели.

И ромашки-космеи, и львиный зев, и подсолнухи, и помидоры, и на засохших грядках лежат, вцепившись хвостиками в жухлую ботву, огурцы-переростки.

А вот вечером за окном черным-черно. И всё тут. До апреля.

Но только какое там «время, вперёд», когда сплошное – время, постой!
mbla: (Default)
Садовник продаёт нас-Турции. Рыжие на газоне медленно проплывают мимо автобуса, ползущего в утренней полупробке.

И всё чаще в палисадниках встречаются вовсе не из наших средних широт олеандры. Однако цветут, светятся ёлочными лампочками. Не так конечно, как огромный куст в саду на Средиземном море, не в нашем теперешнем, – давным-давно, возле дома, где однажды мы снимали половину первого этажа. А за олеандром кончался сад, и этот гигантский куст красовался, прислонившись к бамбуковым зарослям на пустыре. Куст этот оказывался каждый божий день на пути предзакатных солнечных снопов, – он и вообще был хорош, но вечером на закате – его было время. Он сиял розовым с золотом, и к закату надо было обязательно добраться до дому – не пропустить! И, естественно, этот куст попал в стих! И бамбуковые заросли тоже попали.

Интересно, как он поживает сейчас – наверняка пережив своих тогдашних хранителей. Шестнадцать лет назад дом принадлежал старикам. Старуха бодро занималась хозяйством, даже стирала дачникам одежду в большой стиральной машине на хозяйской стороне дома. А старик не спускался вниз – из комнаты на втором этаже, почти целиком застеклённой корабельной рубки, – из кресла глядел на море, на острова. Как же я тогда завидовала его комнате, – проснуться утром – и первый взгляд на море, будто рукой трогаешь обнажённый мир – не заслонённый домами, стенами... И вечером море дышит в темноте.

А ещё фуксии – их тоже немало в подпарижских палисадниках. Но лучшая росла в кемпинге на Ансишном озере. Пышная бело-розовая фуксия. Мы с Васькой и с Нюшей приехали в этот кемпинг после того, как во Флоренции бедолажные воры залезли в нашу припаркованную у вокзала машину, сломав замок. Они утащили сумку с англо-русским словарём и однотомником поэзии Вальтера Скотта, а ещё и чемодан с футболками и трусами. Ну и вместо того, чтоб ехать дальше в Рим в машине без замка, мы повернули обратно во Францию, переночевали на стоянке у автострады и на следующий день были в Анси, где дней за десять до того начали наше путешествие  – с Нюшей, королевственно развалившейся на разложенном заднем сиденье нашего форда и с шишкой в лапах, чтоб в дороге грызть. Нюше воры очень подфартили – ей-то по лесам-по горам явно куда интересней бродить, чем по городам, пусть даже итальянским. Двадцать четыре года назад.

Пока не истреплешь пять пар железных башмаков. Вот яблоки на ветках в чужом саду – значит, осень. Потом снег в горах – крупными хлопьями – зима, значит... На плече волшебный кот, собака и ослик рядом бредут. Пока не истреплешь железных башмаков ровно пять пар.

Но железных башмаков нету, а в кожаных куда ж пойдёшь? Только домой – под дождиком, мимо яблок на дереве в чужом саду – осень, значит....

October 2017

S M T W T F S
1234 567
89 1011 121314
1516 1718 192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 23rd, 2017 11:27 am
Powered by Dreamwidth Studios