![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
(no subject)
Весь день серое небо тихо лежит в мелких лужах.
Поперёк улиц трепыхаются на ветру незажжённые рождественские побрякушки.
Тихо, сыро, день хочется выжать, так он сочится плохо отжатым бельём.
Тётенька с двумя собачками, навстречу ей дяденька с собакой побольше. Маленькая собачка, заметив побольшую, рычит львом, прикусывает губу, тянет изо всех не таких уж слабых сил. Дяденька уже прошёл мимо, собачка всё рычит, и тётенка приговаривает в воздух: «ревнивые они ужасно. Он мальчиков не терпит, а она девочек.»
В лифте я ехала с катиной врагиней – карликовой пинчерихой и её мрачным хозяином, который всё ворчал: « ну куда лезешь, ничего на полу нет, нечего там нюхать, тебе говорю, пошевеливайся, замолчи, не приставай к людям».
А снилось мне тревожное. Какой-то загородный тесный дом. Кажется, зима. Тёплые носки и свитера я засовывала комком в шкаф, и не закрывалась дверца . Потом я повела Катю пИсать на совершенно тёмную улицу, по которой бегали синие блики, даже не блики, – две параллельный световые полосы. Я не взяла Катю на поводок, и она помчалась – так, как бегала только щенком. Ньюфы – абсолютные холерики до 2-х лет, перед тем, как превратиться в задумчивых флегматиков.
Машин не было, но я так боялась, что они появятся. Я неслась за Катей, а она за этими тёмно-лиловыми полосами. И я поняла, что она бегает за полосами от фар на потолке. И тут же во сне усмехнулась – ну, не паук же Катя, чтоб по потолку ходить.
Я отловила её на холодной мокрой улице, увела домой, очень довольная, что Васька не знает про гонку.
Тут я и проснулась от васькиного добудильного тяфканья в ухо: тихий такой гав.
В неопределённой тревожности. Вспомнила, как в детстве Катя как-то гуляла с папой и до полусмерти испугалась петарды, и выскочила из лесу, перебежала улицу, – папа поймал её уже на противоположной стороне. Передёрнулась, опять ощутив, как он испугался.
Эти полосы на потолке – но они ведь жёлтые, а не синие – в них сосредотачивается зимняя тревога. Они ползут исподтишка в самое печальное зимнее время – в пять, или там в шесть вечера, если днём в викенд дома, если вздумаешь поваляться и заснёшь когда светло, а проснёшься в сумерках.
А Катя во сне была щенком, и она ловила эти глупые полосы, и всё хорошо кончилось.
И на улице тепло, и горы платановых листьев, сорванные воскресным ветром, пружинят и скользят под ногами, и запах осени от них нестрашный – вкусный с памятью о костре, о дыме.
И толстая сорока аппетитно ест рябину, и глядят страшными глазами игрушечные волки – «придёт серенький волчок и ухватит за бочок»...
Поперёк улиц трепыхаются на ветру незажжённые рождественские побрякушки.
Тихо, сыро, день хочется выжать, так он сочится плохо отжатым бельём.
Тётенька с двумя собачками, навстречу ей дяденька с собакой побольше. Маленькая собачка, заметив побольшую, рычит львом, прикусывает губу, тянет изо всех не таких уж слабых сил. Дяденька уже прошёл мимо, собачка всё рычит, и тётенка приговаривает в воздух: «ревнивые они ужасно. Он мальчиков не терпит, а она девочек.»
В лифте я ехала с катиной врагиней – карликовой пинчерихой и её мрачным хозяином, который всё ворчал: « ну куда лезешь, ничего на полу нет, нечего там нюхать, тебе говорю, пошевеливайся, замолчи, не приставай к людям».
А снилось мне тревожное. Какой-то загородный тесный дом. Кажется, зима. Тёплые носки и свитера я засовывала комком в шкаф, и не закрывалась дверца . Потом я повела Катю пИсать на совершенно тёмную улицу, по которой бегали синие блики, даже не блики, – две параллельный световые полосы. Я не взяла Катю на поводок, и она помчалась – так, как бегала только щенком. Ньюфы – абсолютные холерики до 2-х лет, перед тем, как превратиться в задумчивых флегматиков.
Машин не было, но я так боялась, что они появятся. Я неслась за Катей, а она за этими тёмно-лиловыми полосами. И я поняла, что она бегает за полосами от фар на потолке. И тут же во сне усмехнулась – ну, не паук же Катя, чтоб по потолку ходить.
Я отловила её на холодной мокрой улице, увела домой, очень довольная, что Васька не знает про гонку.
Тут я и проснулась от васькиного добудильного тяфканья в ухо: тихий такой гав.
В неопределённой тревожности. Вспомнила, как в детстве Катя как-то гуляла с папой и до полусмерти испугалась петарды, и выскочила из лесу, перебежала улицу, – папа поймал её уже на противоположной стороне. Передёрнулась, опять ощутив, как он испугался.
Эти полосы на потолке – но они ведь жёлтые, а не синие – в них сосредотачивается зимняя тревога. Они ползут исподтишка в самое печальное зимнее время – в пять, или там в шесть вечера, если днём в викенд дома, если вздумаешь поваляться и заснёшь когда светло, а проснёшься в сумерках.
А Катя во сне была щенком, и она ловила эти глупые полосы, и всё хорошо кончилось.
И на улице тепло, и горы платановых листьев, сорванные воскресным ветром, пружинят и скользят под ногами, и запах осени от них нестрашный – вкусный с памятью о костре, о дыме.
И толстая сорока аппетитно ест рябину, и глядят страшными глазами игрушечные волки – «придёт серенький волчок и ухватит за бочок»...
no subject
Кстати, я заметила, что собаки на поводке иногда рычат как рах в тех случаях, когда им не позволили подойти познакомиться.
no subject
А у Лоренца не помнишь рассуждения о том, как собаки рычат, просто исходят рыком, находясь с разных сторон забора, а если, к примеру, они бегут вдоль него, и забор вдруг кончается, замолкают немедленно...
no subject
и собаках...(и включите это обязательно) =
no subject
no subject
(отдельные записи, где все сгодится...)
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
А текст очень хорош.
no subject
Рад!