mbla: (Default)
Колька сказал: чего-то июль у нас прохладный. И в самом деле 23 градуса для июля нежарко.

- И тёмный какой-то июль – ответила я.

Время переведут только через 10 дней – накроет тьма по вечерам, но утренняя печальней, когда в восемь сумеречно, и свет электрический в домах через двор.

С детства «свет лампы воспаленной» - может, единственный у Винокурова хватающий за плечо эпитет.

Как-то лет в пять на дне рожденья у Мишки, Сенькиного папы, надо было каждому ребёнку что-то исполнить. Нет, на табуреточку взгромождаться не требовалось, и всё ж не только там взрослые умильные были, но и дети при этих взрослых, но всё равно стыдновато вспоминать. Я, не умея петь от слова совсем, исполнила эту песню – очень она мне тогда нравилась. Да, наверно, и теперь.

Утром лампы воспалённей, чем по вечерам. Так что какой-то смысл в переводе часов я вижу.

А так-то – простудная осень, тротуары, да и крыши машин, листьями засыпаны, впору людям и собакам собираться в стаи и лететь на юг. Осень-осень-осень – если зимой по Уолкоту «ты – восклицательный знак на белой странице», так осенью живёшь сплошным многоточием и машешь проходящим, стучащим на стыках поездам.
mbla: (Default)
Когда день беспричинно не складывается в правильный пазл, и торчат из углов войлочные обрывки, будто из старого кресла, можно, конечно, вспомнить то, где Бродский рисовал Ленина, и как стояло оно на Херсонской улице – не одно, а целых два, и их составляли вместе, и меня, или, может, потом Машку, укладывали в них составленных, спать в этой комнате у Бабани с Галей – под ночной скрежет поворачивающих трамваев. И подумать про то, как одно из них переехало потом к нам с Бегемотом на Детскую улицу, и как однажды на пьянке, такой, что наше веселье на пятом этаже было слышно на первом, пропала бутылка водки, а через неделю я, сидя в кресле на месте Ленина, которого рисовал художник Бродский, засунула руку в кресельную дыру, нащупала там случайно стеклянный бок удивилась и вытянула пропащую бутылку, а она ответила мне приветственным бульканьем. Так когда день торчит обрывками смятых газет, войлоком и старыми пружинами, а не складывается в упругий пазл, когда лениво думаешь – а может поваляться с детективом, когда даже темнеющий лес, куда мы с Таней успели, где услышали дальнее уханье, и под ногами хрустели жёлуди, – ну что такой день – да, ничего – поманить Ваську с Катей, – с той фотки, где Васька на пне сидит у пруда, а Катя сзади подходит – как же трудно чёрных ньюфов фотографировать, чтоб глаза были видны – понюхать собственную ладонь, пахнущую сыроежкой, которую я в лесу потрогала, поставить на ужин грибы с картошкой, встать по душ, – и дальше бежать – фер-то кё и ноблес оближ – опять же.
mbla: (Default)
Сумерки меня настигают уже по дороге с работы, пока я бегу пешком, не вскакиваю в автобус, когда он подходит к остановке, а я как раз мимо прохожу.

В приёмнике батарейки разрядились окончательно, так что иду под музыку, записанную на телефоне. Там выбор немалый. На этот раз бреду под Астора Пьяцолу. Под его неторопливые танго.

В сумерках сияет куст белых роз среди газона, белые розы – и сразу бабушка Герды, честная бедность, – в детстве Андерсен не был ни слюнявым, ни даже просто сентиментальным. Да, пожалуй, про Снежную королеву и в самом деле хорошо, и про Стойкого оловянного солдатика. А про Тень особенно хорошо. Увы, любимую когда-то Русалочку и вспоминать не хочется.

Деревья в парке напротив остановки всё ещё зелёными кронами врезаются в небо. В этом парке я не один раз видела попугаев. Оказывается, вокруг Парижа их живёт то ли восемь, то ли целых девять тыщ. Наверно, подсчитали в международный день подсчёта птиц. Дисциплинированные попугаи слетелись и отрапортовали.

Мы с Сашкой, с Ильёй и с детьми в прошлое воскресенье прошли через цветочный рынок на Ситэ. По воскресеньям там ещё и птичий рынок. Канареек, попугаев продают. Маленьких зелёных попугаев продавали со скидкой, очень дёшево – 7 евро попугайчик. Они сидели в клетках, чирикали... Живые души продают за ломаный грош... Так их стало жалко, в клетке, беспомощных... Логики никакой. Ну, продавали б дороже, и что? Но неужто живую душу можно в 7 евро оценить? Но, наверно, будет кому-то радость. Старушке или ребёнку будет друг...

Мне, когда зверей продают, всегда всех хочется купить и любить... С птицами обычно эмпатии куда меньше. А тут вдруг – была! Но я терпеть не могу, когда птиц держат в клетке. А попугай на свободе и Гриша – определённо несовместимы.

Пару дней назад в сумерках я успела с Таней на лесную опушку. Пока шли к лесу, мы видели машину, запаркованную по верх колёс в траве – честное законное место, врезанное в газон. И машина в траве гляделась кораблём, рассекающим травяные волны, и глядела она лупоглазо, по-человечьи.

Владелец ульев Ален зашёл вчера ко мне в офис и заметив на полу блестящий каштан – он укатился, когда я подкидывала и ловила два моих прошлогодних ещё каштанчика – тут же вынул из кармана парочку свеженьких этого года и принялся жонглировать – и у него каштаны на пол не ускакивали.

Так вот каждый день и собираешь мир из обрывков, пытаясь, чтоб сложились они осмысленным пазлом.

Илья объяснил мне, куда исчез манящий запах железной дороги – оказывается, это запах креозота, которым раньше пропитывали шпалы, а больше не пропитывают.

Я тут ответила на заданный в одном дружественном журнале вопрос: а какие у вас в жизни были разочарования.

Задумалась и поняла, что, пожалуй, разочарование у меня случилось один раз – когда я узнала, что взрослых не бывает... Но не могу вспомнить, когда я это совершенно точно поняла. В 25 ещё не знала, а в сорок уже точно знала...

***
Снег пытается перечеркнуть среди белого дня фонари.
А сквозь снег уцелевший
На свет – ноготки тёмно-рыжего цвета...
На столе – жёлто-красное яблоко.
Только зачем я – про это?
А затем, что ведь каждый свой мир фабрикует, ну, хоть из зари,
Из подручных вещей, из себя, из зверей, овощей,
Из...
Так вот на столе жёлто-красное яблоко, а за окном
Снег заляпан дождём.
Сквозь стекло смутно видно, как тополь
Так сердито верхушкой качает...
Но меж ним и дождём
Есть ли связь? И какая?
Да и в чём она, в чём, кроме нас?
Или, скажешь – ни в чём?
Или сами зачем-то мы вдруг сотворяем её
Так нахально, как будто и вправду мир в самом начале?
Но причём же тут снег
И над снегом цветов эфемерное бытиё?

Вся-то сущность стихов нынче в том,
Что описаны листья и корни,
Что проблема «про что» незаметно куда-то ушла...
А вот вечное «как» –
Пробивается к власти над строчкой упорно...

Содержание сделалось мифом,
Оживающим лишь, когда форма
Вдруг разбудит его...

И насмешливым локтем спихнёт со стола!

31 января 2013



Read more... )
mbla: (Default)
Лебедь стоял у воды – упитанный самодовольный лебедь. Кто-то, как водится, снимал его телефоном. Лебедь красовался и совершенно не собирался уходить. Фотограф подобрался совсем близко и улёгся на живот на влажные камни. Ещё двое лебедей плыли к нему – один огромный и пёстро-серый, наверно, ещё гадкий утёнок.

Две вороны на низкой решётке, огораживающей кампус Жюсьё, тоже сидели и на народ мимо идущей глядели. Мне неодолимо захотелось до вороны дотронуться, несмотря на её внушительный клюв, но она всё-таки улетела в последнюю минуту.

Круглые золотые липовые листья лежали на камнях, и чтоб на них не наступать, надо было идти внимательно и осторожно.

По верхней набережной возле музея Орсэ шло двое мальчишек китайского вида – наверно, братья. Похожи очень. Один чуть повыше – постарше, небось, другой поменьше – лет десяти-одиннадцати. На том что побольше, яркий рюкзак.

Весело шли, вприпрыжку. Уверенно и радостно. Иногда вдруг несколько шагов пробегали, поддевая ногами какой-нибудь кусок бумажки, или ещё что-нибудь мелкое мусорное попавшееся на тротуаре.

А чуть поодаль за ними шла тётенька и вела на поводке щенка какой-то мелкой собачки. Щенок то и дело подпрыгивал, а если лужа встречалась, сувал в неё нос, то и дело хватал в пасть что-нибудь встретившееся на дороге – сухой лист, веточку, или салфетку. И с завистью смотрел на мальчишек – ему хотелось за ними, а не на поводке.

Медовый закат лился на зелёные тополя, на спину бронзового носорога. Подсвечивал пиво в стаканах на уличном столике.

«...
Заглядываю им вслед –
А их – нет...
Они уже где-то,
Куда спешит уходящее лето...
Оно пока что медленно
поворачивается к нам спиной,
И зачем-то в особенно ярком свете
Простого, ничем не примечательного дня
Оборачивается то деревом, то стеной –
И все малозаметные метаморфозы эти
Тоже оказываются клочками меня
...»
mbla: (Default)
Мы с Сашкой и с детьми бродили по супермаркету, и Сашка стаскивала в тележку колбаски и паштеты, на которые Сашка с Ильей радостно набрасываются, приехав из Хельсинки во Францию.

Вдруг мы услышали неожиданное в магазине не слишком стройное пение. Два мужика на огромной доске тащили банки, чтоб расставить их на полках.

Банок было не слишком много, они стояли на краю доски, казалось, что они вот-вот упадут. Но мужики дотащили их до полки вполне благополучно. Почему, как обычно бывает, они не привезли банки на тележке?

Работали напевая, просвистывали жизнь скворцом.

Не так-то плохо – расставлять банки по полкам – вспомнила я Тома Сойера и покраску забора!
mbla: (Default)
Проснувшись, как я люблю, до будильника, я потянулась к планшету поглядеть, какие он мне предложит утренние новости – и в местных парижских увидела, что к нам приедет пополнение чёрных баранов.

Бараны пасутся возле окружной дороги – той самой в городе, за которой не хотят селиться некоторые парижецентристы, чтоб не оказаться формально в пригороде.

Чёрные бараны, и только чёрные (наверно, чтоб грязи было не видно) работают газонокосилками и, вроде, жизнью, довольны. Раз в две недели их посещает ветеринар, и пастух раз в неделю. Они в добром здравии, а загрязнённость воздуха им, говорят, не успеет повредить, – жизнь баранья коротка, они не получат рака из-за выхлопных газов.

По весне, или по осени, я уж забыла, их стригут, как и всех остальных баранов на свете, и в той организации, которой бараны принадлежат (городу Парижу их предоставляют, как наёмных работников), из шерсти всякое производят, например, пончо.

***
А потом, когда я вышла из автобуса и, зайдя в булочную за утренним круассаном, побежала на работу, я увидела на противоположной стороне улицы на скамейке очень большого пожилого мужика в клетчатой фланелевой рубашке, рядом с ним худенькую женщину в тёмной юбке и в косынке, которую я б скорей ожидала увидеть в русской деревне. Возле скамейки неспешно прогуливалась большая чёрная лабрадориха – то там нюхнёт, то сям. Тёплое серое утро. Девятиэтажка, перед ней скамейка, деревья, которые весной фейерверком расцветут, а сейчас стоят зелёные, но уже слегка усталые, пожилая пара с собакой...
mbla: (Default)
Что делают парижане в пятницу вечером? Естественно, выпивают.

Сегодня я всё ж не удержалась и вместо того, чтоб сломя голову нестись домой, хватать Таню – и в лес, решила, что завтра и послезавтра она будет гулять почти что в своё удовольствие, – а сегодня пойду-ка я через город пешком.

Я, может, больше всего по городу люблю одна ходить – глазеть, что-нибудь себе рассказывать, или там обдумывать, а то и просто расслабиться и получать удовольствие – брести по Парижу куда больше помогает, чем шампанского бутылка, или чем «Женитьба Фигаро».

Вот и пошла от Жюсьё к Жавелю – чуть меньше двух часов. Сначала к Нотр Дам, кивнула ей, – и свернула с набережной в улицы, – по Сен-Андре-дез-Ар – по Бюси – по улице Сены – в пятницу-развратницу всегда праздник, впрочем, не в пятницу тоже. Вернисажи, народ топчется с бокалами у входов в галереи. Потом мимо скверика с улыбающимся Вольтером – опять на набережную – и вниз к воде.

А уж там – выпивают стоя, лёжа, сидя, выпивают за столиками, возле некоторых даже официанты крутятся, но чаще сам берёшь чего-нибудь у прилавка. Выпивают с собой принесённое, расстелив на асфальте скатёрку для пикника, выпивают на ходу, на бегу. Выпивают вино красное и белое, и розовое, шампанское и пиво. Из бокалов и из пластиковых стаканов, – и в воздухе мешаются все эти алкогольные запахи – острый пузырчатый запах нелюбимого мной шампанского накладывается на осенний пряный опавших листьев винный.

Возле одного из деревянных сарайчиков-кафе этажерка с книгами, на ней написано, что книги, чтоб не месте читать, не чтоб утаскивать.

Шла я на запад, и низкое солнце слепило, и каменные стены оно пятнало медовыми витражами, и когда я издали увидела мост Александра Третьего, тяжёлые тройные фонари, просвеченные насквозь, оказались вдруг невесомыми.

Под мост медленно заходил кораблик, на палубе кто-то играл на огромной блестящей трубе. Впрочем, музыки я не услышала, я шла под Шопена у Поллини.

Постепенно темнело, и как всегда во тьме чайки оказывались белее, чем днём.

Так что неправда это, что ночью все кошки серы, белые ещё как белы.
mbla: (Default)
Зелёный попугай в перелёте с одного каштана на другой метнулся в глаза через автобусное окно, вечером просвеченная насквозь клумба – кремовые георгины высятся над ярко-красными бегониями.

Роса утром такая, что от порыва ветра редким дождиком капала с липы. А в траву, если не хочется мокрых ног, лучше не ступать.

В Париже вчера, когда я бежала от моста Альма к Жавелю по нижней набережной, у самой воды, – жилая баржа, горшки с цветами, круглый деревянный стол, за ним две элегантные длинноволосые женщины лет сорока? – кто знает? – сидели в креслах, покуривали, вино попивали – два бокала на тонких ногах на столе и открытая бутылка красного.

Вечером золочёный закат за лесом. Мощный поток обтекающей жизни. А потом вдруг кого-то не досчитываешься. А уж если незнакомые...

Жёлтые бабочки, синие бабочки, и река-река, так хочется в неё зайти посреди Парижа, и пусть она несёт мимо домов, золотых по весне и по осени тополей. Но только баржи да кораблики плывут по реке, человекам не положено
mbla: (Default)
Всю неделю тяжёлые облака плевались дождём – не сплошь, а как-то вдруг, не затянув даже неба. И холодно было не по-раннесентябрьски.

И неожиданно выскочили грибы, и мы с Бегемотом, отправившись в Фонтенбло гулять, захватив непромокаемые накидки на случай обещанных гроз, мы вместо того, чтоб как следует побегать по горкам, стали собирать дубовики, которых можно было взять, сколько угодно, – не поиск грибов (кто не спрятался, я не виноват), а сбор урожая, – ну, вроде как яблоки на нашей ферме с веток снимать.

Так что носилась только Таня – туда-обратно.

Белых несколько штук тоже попалось – на суп.

Дойти до машины мы успели за пару минут до дождя, а когда ехали обратно, дорога в одном месте оказалась так залита, что машины рассекали озеро, и серебряные волны, как от кораблей на воздушной подушке, поднимались по бокам от колёс.

Зелёные поля в воде по щиколотку, и по ним разгуливали чайки. Огромное небо, груды облаков над полями, каменные деревни, лошади пасутся, возле деревенской церкви свадьба под зонтиками – жениха с невестой мы не видели, – бросился в глаза очень элегантный пожилой негр под руку с не менее элегантной буржуазного вида белой дамой. Родители?

Ветер в пирамидальных тополях на горизонте. Разноцветные прищепки на намокшей верёвке в чьём-то дворе…
mbla: (Default)
Я вышла с работы под пышные наползающие друг на друга облака – небо набухало как дрожжевое тесто – но ветер прорвал дыру, и в неё рванулся свет – ещё не предзакатный, но уже вечерний.

Мне очень захотелось пробежаться через город, доехать до Жюсьё, добежать до Нотр Дам, поднять голову, глянуть, кивнуть, потом с набережной отвернуть и мимо фонтана в устье Сен-Мишеля, по Сен-Андре-дез-Ар, мимо столиков, глядя с завистью на стаканы с пивом, бокалы розового – на то и чужая жизнь, чтоб с завистью на неё глядеть…

Я даже повернула к метро, но одёрнула себя и пошла на автобус – последние дни, когда, если удаётся до восьми дома оказаться, я ещё успеваю в последнем свете с Таней в лес.

Из темнеющего леса, где только на заднике, за верхушками каштанов – густое золото с возрожденческих картин, мы вышли на свет, к пруду, на поляну.

Таня носилась, как жеребёнок, вскидывая лапы.

Людей почти не было – пятница, девятый час, темнеет. Проехал велосипедист, прошуршав травой. Прошла пара.

Облака держались под поверхностью воды на небольшой глубине. Чёрные водяные курочки переговаривались пронзительными голосами.

Книжки на полках, облака в небе и под водой, свет в окнах, когда в сумерках мы вышли из леса, подсвеченная закатом Нотр Дам, – вертелись карусельными лошадками под тихую музыку.
mbla: (Default)
Вчера с шумом валился на мостовые, тротуары, на лес осенний холодный ливень.

Чтоб жизнь мёдом не казалась, чтоб знали, что зима настанет, что не будет в декабре – нежное сентябрьское тепло, в которым уютно цветущим по осени каштанам и глициниям.

А сегодня как в Ленинграде, как в Шотландии, – то солнце, то дождь из синего неба.

Вытащила из ящика вчера открытку с нашей фермы о том, что поспели яблоки моего любимого с прошлого года сорта – Dalinco – сочные кислые красно-зелёные яблоки.

Запах снесённых дождём листьев, запах яблок, стук желудей о дорожку, когда они валятся с дубов – вот она в невнятной печали осень.
А фер-то кё? Встряхнуться мокрой собакой и бежать – «в утку, в будку, в незабудку» – только не думать о белой обезьяне. Ну дык чего ж о ней-то?

***
Les sanglots longs
Des violons
De l'automne
Blessent mon coeur
D'une langueur
Monotone.

Tout suffocant
Et blême, quand
Sonne l'heure,
Je me souviens
Des jours anciens
Et je pleure

Et je m'en vais
Au vent mauvais
Qui m'emporte
Deçà, delà,
Pareil à la
Feuille morte.
mbla: (Default)
На площадке Трокадеро стояла на руках девчонка, растянув ноги почти что на шпагат, которого я никогда не могла сделать, отчего меня не взяли в пятом классе в секцию гимнастики, а в лёгкую атлетику взяли.

Мальчишка, который с ней был, телефоном в разных ракурсах её фотографировал, а толпа их обтекала.

Я глянула мельком через реку – на башню, на золотую голову Инвалидов, когда-то непривычную своим самоварным золотом, – я же с ней познакомилась, когда была она серая что ли – уже и не помню её бесцветности, – и спустилась в сад.

Красавица-негритянка говорила дочке лет трёх с торчащими косичками – сейчас домой, поужинаешь, сказку расскажу, – и что? И сама отвечала – и баиньки.

На траве пожилые арабские тётки в ярких платках, сняв туфли, вытянув ноги, ели бутерброды и, небось, сплетничали: «Наш Ванька-то чистый Женька Онегин, все встают, а он спать ложится» – услышал когда-то папа, возвращаясь как-то ранним утром с работы (он в метрополитене по распределению тогда трудился) от тёток, едущих первым трамваем на рынок картошкой торговать.

Люди обнимались, лизали мороженое, болтали, прижав к ушам мобильники, лежали на скамейках, бежали, читали, тянули на ходу пиво или коку из банок.

Карусель с лошадками играла «домино-домино, будь весёлым, не надо печали».

Лапчатые лебеди топтались на ступеньках у воды, кораблики посреди реки вальяжно заплывали под мост. Солнце из-под тучи било в окна стекляшек Front de Seine.

Карусель на левом берегу не играла музыки – только скрипели лошадки с мочальными хвостами. Медленно крутясь, поскрипывали.

И маленькая зелёная дверь в стене вполне могла бы оказаться тут как тут, вот только за поворотом, в одном из разукрашенных домов прекрасной эпохи.
mbla: (Default)
Вчера в автобусе я, глядя в окно, в ещё очень тёплый сентябрь, проезжая мимо зарастивших середину дороги красных роз, мимо железных ворот, за которыми слегка обветшалый дом, а на воротах написано «липы», и в самом деле липы две – не то чтоб уж особо большие, – пока всё это городское пригородное мимо меня запинаясь бежало, – я слушала радио – началась моя любимая передача fabrique de l’histoire – неделя у них посвящена героям и героизму – и в частности тому, какие разные представления о героизме в разные времена.

Тому, как вместо «одним махом семерых убивахам» героями стали борцы за права человека, или люди едущие чёрт те куда лечить и учить. И как в школе, где раньше очень много времени разговаривали про всяких там людовиков и роландов сейчас скорей рассказывают про обычных людей, про «народ».

В эту передачу был приглашён автор недавно вышедшего романа (имени его я не запомнила, но найду в сети, потому что сюжет мне показался интересным). Роман об отце и сыне. Отец – рабочий, коммунист, был в Сопротивлении, и пропитан догматами классовой борьбы. Сына он назвал Тристаном в честь рыцаря Тристана. И хотел вырастить из него героя. В воспитательных целях он в детстве отправил сына заниматься боксом.

Не буду пересказывать сюжет нечитанного пока что романа. Видимо, он в значительной степени о том, как времена меняются. Как героизм гибели за идею сменяется «героизмом» повседневной жизни.

Сын стал учителем истории.

Героическое прошлое отца оказалось не то чтоб сомнительным, а просто не таким однозначно простым.

В жизни и отца, и сына есть поступки и постыдные и героические...

Но я, собственно, не про роман – перед тем, как начался разговор с писателем, как нередко бывает в этой передаче, нам дали музыкальное вступление – и вдруг я услышала

Удар, удар... Ещё удар...
Опять удар — и вот
Борис Буткеев (Краснодар)
Проводит апперкот.

........

Неправда, будто бы к концу
Я силы берегу, —
Бить человека по лицу
Я с детства не могу.

От начала до конца.

Потом рассказали, о чём песня...

Мимо кустов роз, мимо пригородных домиков с садиками в теплом сентябе – Высоцкий...
mbla: (Default)
Тринадцать часов дороги – и покатился год – и не на огромных паровозных колёсах, когда сначала надо расчухаться, попыхтеть драконом, медленно скорость набрать – не, не так – спринтом со старта – гоночной машиной.

А куда как лучше б паровозом тащить гружёные вагоны – задумчиво, не слишком спешно, и басом гудеть.

А то – рраз – и паника – то-сё не сделано, а послезавтра студенты тут как тут – 375 новых первокурсников – встретить надо – вдруг как встретишь, так и пойдёт?

И чтоб у всех групп преподы были, а тут один новенький в последний момент получил постдока, его срочно заменить. А у меня, между прочим, тоже три часа с половиной лекций в понедельник. Не дяде Пушкину ж к ним готовиться, тому самому, который по папиному утверждению никогда не писал в штанишки.

А каникулы обсудить? А обняться со всеми?

Вскачь, в общем.

Ехали мы 13 часов из-за того, что грузовик на дороге сгорел. К счастью, без жертв.

Дымище мы видели. И кусты придорожные от него загорелись. Полтора часа без движенья под радостный голос радиокомментатора, который рассказывал, что пожарные тушат-тушат- не потушат. Пирогами да солёными грибами?

И что расплавился небольшой подъёмный кран на грузовике и упал на дорогу, и что другой надо пригнать кран, чтоб первый кран убрать и дорогу освободить, и что нам будут развозить воду. Воды мы не дождались – дорогу открыли быстрей, чем боялись.

Но народ с собаками и с детьми успел повылезти из машин, перебраться на край леса за ограждение (одну старушку её старичок с помощью окружающих с большим трудом через ограждение перевалил) и там устроиться в тени под деревьями. Отдельные граждане аж на ковриках расселись и пикниковали.

Они-то, эти сибариты под деревьями ( мы дисциплинированно сидели в машине под кондиционером), первыми заметили впереди какое-то движенье и поскакали обратно в свои железные коробки.

А потом в Бургундии после всех пробок и замедлений утешением повисло перед нами – руку протяни и схватишь – огромное предзакатное солнце – вот такое, как крокодил когда-то проглотил.

И когда оно скрылось в кустах, мы покатились под огромным золотисто-розовым переливчатым небом. И только когда катились через лес Фонтенбло, погасли последние  небесные головешки.
mbla: (Default)
В субботу, оставив Альбира в МорЭ, мы с Таней и с Бегемотом отправились на прогулку вдоль рек. Сначала по речке Луэн до её впадения в Сену, а потом вдоль Сены. Судя по времени, прошли мы километров 18-20 в два конца – возвращались по своим следам –телефона я на запись маршрута не включила, карты мы не взяли, и такая лень в жаркий летний день одолевала, что неохота было возиться с телефонной картой, на которой 250 метров в сантиметре, чтоб уменьшить её масштаб и увидеть, где мы, – не в радиусе ближайшего километра, а хотя б в пределах Иль-де-Франса. Так что выйдя на Сену, которая как известно выписывает такие кренделя, что почти что бубликом со щелью может иногда показаться, мы ухитрились засомневаться, в какую сторону Париж.

А река сияла летним великолепием. Яркие облака не тонули в ней, – плыли надутыми парусами, и разноцветные дома покачивались под масляной водной гладью, изредка морщась от проскочившего весёлого катера.

Река пахла сладкой водой. Минут пятнадцать мы шли паралленым курсом с той же скоростью, что человек, ленивым веслом гребущий, стоя на доске. Рыбаки, как им положено, удили рыбу, и один в шляпе и полосатой футболке с длинными рукавами явно открыл дверцу и вышел прямо из Ренуара. Мальки шныряли на мелоководье у берега, доказывая, что не зря рыбаки стараются.


Река всячески показывала, что она «длинная вещь жизни», извиваясь, плыла вальяжно мимо полей и деревень, перелесков и маленьких пляжей. На пляжах загорали. В какой-то деревне мороженщик выкатил тележку на берег, и скопилась небольшая очередь. Собаки, поставив лапы на изгороди, приветстовали Таню и нас заодно.

Незрелые сливы свешивались с дерева над водой, а незрелые яблоки красовались на ветках, торчащих над садовыми изгородями.

Проплыла утка с совсем малышами, громким кряканьем призывая детей к порядку, чтоб не отставали. Семейство лебедей с детьми-подростками подплыли к берегу. Впереди лебедица ( или лебедь?), потом в сером клочном пуху громадные гадкие утята, и папа( или мама?) замыкающим.

А на обратном пути случилась совсем нежданная радость. Через Сену перекинут мост высоченной дугой. И построен этот мост не для людей, не для поездов, а для громадной толстенной трубы, – лежит она на мосту королевственно, а по бокам немножко места оставлено, наверно, чтоб какие-нибудь ремонтные рабочие проходить могли. Черт его знает, что по такой толстой трубе протекает.

И в 2017-ом году, как в каком-нибудь давнем году двадцатого века, в летнее воскресенье с трубы в воду сигали мальчишки. На ногах, чтоб пяток не отбить, у них были кроссовки. Сигали с гиганьем и бегемотным плеском, а потом через Сену кролем, – чёрный мальчишка впереди. Самым старшим, может, лет по 15, младшим лет 10, наверно.

Сена там широкая, есть где поплавать в удовольствие. Мальчишки взбирались на трубу с берега, противоположного тому, по которому мы шли. Там маленький пляжик. Может, кто-то взрослый на пляжике загорал, может, нет.

Совершенно было ясно, что ребята местные, и Сена им – своя, и с трубой знакомы сто лет...

Мы стояли и глядели заворожённо и завистливо.

Потом на трубе появились две девчонки. Я уж было понадеялась на торжествующий феминизм – но нет, прыгать они не стали, улеглись на верхотуре загорать на полотенцах. На мальчишек поглядывали, – ну, ясно «Белова Танечка, глядящая в окно, - внутрирайонный гений чистой красоты.»

И такое в этом было тривиальное щасливое китчевое ковриком с лебедями сейчас и всегда, – пусть компьютерные игры, фейсбук, мобильники,  – а вот оно – прыгают мальчишки в воду с трубы, на которую влаз запрещён, плывут наперегонки, глядят на них девчонки...

***

«После восьми рыба уходила отсюда — между причалом и деревней начинал тарахтеть речной трамвайчик, появлялись моторные лодки. Надо было переезжать на другой берег; там были тихие бухточки, где пряталась рыба, но в солнцепек сидеть было невыносимо — ни дерева, ни куста, голый луг в жесткой траве.»...

«Мама очень старалась, чтоб все было как всегда. Был
невероятно холодный вечер, необычный для августа, даже для конца. Вечер
был, как в октябре. Никто не купался. На противоположном берегу, низком,
заливном, едва видном в сумерках, кто-то жег костер, и отражение костра
светилось в стылой воде длинным желтым отблеском, как свеча...»


***

"Реки и улицы -- длинные вещи жизни"
mbla: (Default)
Перед самым нашим отъездом из Бретани случилось несколько жарких дней.

Так что пару раз я поплавала с маской и трубкой. В принципе, я могла бы в любую погоду плавать с маской – в страшном чёрном костюме от головы до пят, но мне слабО его надевать.

Когда я его во Vieux Сampeur’е покупала, продавец помог мне его натянуть, кокетливо поддувая в рукава, чтоб руки по ним продвигались. Он меня уверил, что только так и надо, и что костюм должен прилегать.

Короче говоря, надеть его можно только с чьей-то помощью. И это бы ничего, я бы смирилась, но беда в том, что без помощи мне его и не снять, а вот это уже совсем невыносимо – выходишь на солнце, хочешь шкуру сбросить, а приходится с чьей-нибудь помошью её медленно стаскивать. Так что в костюме я почти не плаваю.

В жару вода в бухте нагревается, и если купаться не с океанской стороны полуострова, а с залИвной, да ещё заходить с небольшого, отделённого от прочего мира скалами, пляжа, то совсем тепло.

Отплываешь, заворачиваешь за угол, и возникает сильнейшее ощущение собственного присутствия в вечности. Скалы высоченные, до неба, наверху вереск смутным лиловым пятном, на торчащих из воды камнях бакланы сидят в растопырку, неподвижно сушат крылья, морские чайки кричат, тени их по скалам проскальзывают.

Неподалёку от того пляжа три грота, – вплываешь в грот, как под своды собора заходишь. Было на удивление тихо, и в каждый из них я заплыла очень далеко, туда, где рыжий в зеленоватых прожилках потолок опускается почти на голову, и откуда выход – небом с овчинку, когда оборачиваешься, и где-то внутри в скалах утробно плещет, урчит, разговаривает, вздыхает невидимая живая душа «прекрасного и яростного» мира.

Потом поворачиваешь к выходу и постепенно возникает нежный мир за аркой – на возрожденческой картине – небо, отсвет облаков.

Человеческое присутствие изредка обнаруживает себя – в один из гротов заплыла байдарка, мимо скал неподалёку проплыл кто-то, стоя на доске, неспешно поводя веслом.

Это присутствие не мешает – теплокровное. Я очень надеялась встретить тюленя, или дельфина, – но не сложилось. Только здоровенного кальмара я повстречала в подводном лесу. После того, как я к нему поднырнула раза три, я ему явно надоела, и он скрылся в чащобе. Кальмары – чистые хамелеоны – на Средиземном море они розовые у розовых скал, а на Атлантике зелёные в зелёных лесах. Здоровенные рыбины – с руку до локтя (под водой они казались ещё больше) проскользнули тихо. А потом я увидела на скале огромного серопёрого раскормленного птенца чайки. Потянулась к нему, но он косолапо отошёл, да и мама-чайка недовольно что-то буркнула.

Мы уже неделю как вернулись из Бретани, уже другая, парижская повседневность кажется неизменной – сейчас и всегда – а через две недели последний хвост лета маячит – месяц на Средиземном море – и я на полях что-то там записываю по памяти – чтоб не пропало. Шаги командора, неизбежное настоящее, мелькают в окнах, сменяясь, картины.
mbla: (Default)
Берусь за руль снизу – Яшка тут как тут, – он научил так руль держать, и я уставать перестала.

Вода капает по утрам из только что политых горшков, притороченных к столбам, – папа в окно глядит: «всё же времена смягчились и на фонарях не головы, а всего лишь цветочные горшки».

Заросли белого донника на пустыре напротив входа в кампус – вот и лето, крики вечерних электричек, железнодорожный запах смолы и гари от шпал.

Я бегу-бегу по улице в толпе моих людей.

Разрушили в Париже здание возле Жавеля, где на фасаде портреты были – «они сделали 20-ый век»: там и Эйнштейн, и Чарли Чаплин, и Гитлер тоже...

Зря его порушили, хоть картинкам этим и грош была цена.

Ну а если фотки на чёрный картон поклеить – «мои люди» написать?

Мимо парижских неизменных столиков неизменная толпа – и себя ассоциируешь с теми, кому 30-40, – автоматически так получается.

А когда взявшись за руки идут ровесники, или старше, радуюсь за них ужасно, но в голове – это родители...

И тут же трезво думаешь – сколько всего уже никогда не случится. Не будет, и всё тут.

Но ты-то такой же, как 10 лет назад, и как 20 – бегу, через забор лезу, – но – время считано, и когда читаешь на разрытой улице возле кампуса, что построят кольцевую автобусную линию через Севрский мост, но не сейчас, сейчас только новое метро, а кольцевой автобус – к 30-му году, шевелится внутри – а буду ли я ездить в кампус в 30-ом году...

На тропе в серо-ветреный туче-рваный день я вспомнила собаку Яну – первую мою собаку, ньюфиху Яну, которую завёл, когда мы были в десятом классе, отец моей подруги Оли.

Яна, как положено юному ньюфу, не имела руля и ветрил. Она носилась, прихлопывая ушами, – и всей своей силищей и килограммами наскакивала, и вот Машка простить ей не может – она качалась у неё на косе, хватала косу в зубы, подпрыгивала, лапы от земли отрывала и качалась.

Однажды она не пустила на работу Олину маму – лекции читать в Горном институте – не пустила, и всё тут, легла поперёк двери и огрызается.

К экзаменам в конце десятого класса мы готовились в Кавголове – сняли нам дачу – собаке Яне и трём девчонкам – мне, Оле и Маришке, только Маришке экзаменов сдавать не надо было, она девятый закончила.

Нам оставили денег, чтоб мы ходили в столовую. Мы там каждый день покупали Яне обед, а себе в магазине на оставшиеся покупали шоколадные конфеты.

После школы мы с Олей виделись всё меньше, а собаки меня перестали интересовать тогда, – весь мир застился интересом к мужикам – наверно, гормоны буйствовали именно тогда, в 17...

Вот и получается, что с Яной я была дружна год. Один только огромнейший год щенячества. Он длился и длился, полный через край... А через 10 лет, через 20 – за пеленой – за дальними горами из тумана – несёт меня, лиса за тёмные леса.

Я повторяю под нос – сбылось больше, чем обещано, – щасливый билет – встреча с Васькой... И гляжу, сидя за столиком, на идущих мимо – разных совсем – жующих и целующихся, пешком и на велосипедах, вдвоём и по одному, и с собаками – не может надоесть – сидишь в партере и глядишь... И только скребётся – ни-ког-да – а может, вычеркнуть из всех языков это невозможное слово?

Джейк, слушая мои русские разговоры по телефону, когда-то пришёл к выводу, что в русском языке самые частые слова – нет, ничего, никогда... Но это не-правда.
mbla: (Default)
Столбик каменный, щели между булыжниками, трава, полоска земли, мальвы, изогнувшись, из каменного ящика вылезли.

Выхваченные куски прошлого – дачная улица, или может быть, Утрилло. Проходят неторопливо за автобусным окном.

Рассказывала Патрику про лето на даче, про Бабаню, которая нас, троих девиц, безропотно терпела целое лето. Чехов  – сказал Патрик.

Танец, в нём повторяется и мешается чужое, своё.

Для меня трава в щелях между булыжниками на дачной улице ведь не той была, что для мамы.

Тоска по детству – тоска по безответственности, но она рифмуется с отсутствием права на принятие решений. Обратная сторона.

И довольно быстро понимаешь, что не хочешь каждый день на обед мороженое за 28 копеек, длинный цилиндр земляничного мороженого в шоколаде.

Глициния цветёт. Нежнее инея?
 
mbla: (Default)
После субботних собеседований в три часа дня я отправилась в город Левен, в Бельгию. Честно сказать, я про такой город и не слыхала никогда. Хоть бельгийцы – ближайшие наши соседи, в последний раз мы там с Васькой были в начале девяностых.

Ну, как-то совершенно мне там нечего было делать.

А тут меня вытащила Сашка, у которой в Бельгии конференция была – ну, не в Левене, а в Антверпене, но в Левене она никогда не была, – а Сашка, как развесёлая собака, – если не была где-нибудь в своей родной Европе, в своём домище от Испании до Норвегии, дык как не ткнуться «в утку, в будку, в незабудку» – в новый город-городок.

Мне было страшно лень, но сругой стороны, как лишний раз не провести сутки с Сашкой – это-то уж точно невозможно! И я поскакала на вокзал. Полтора часа поезда с любезно предоставленным интернетом, – и Брюссель, ещё полчаса медленно тащившегося поездочка – и Левен.

Бельгия, ну и Бельгия – много пива разного, а я недавно, благодаря Илье, нашла вкус в вишнёвом тоже. И в малиновом.

Времени у нас было – вечер субботы, да ещё полдня.

И эти сутки выскочили радостной кукушкой в ходиках, – полное dépaysement. Сашка умеет праздник устроить, вот как наша с Машкой мама умела.

Левен – университетский городок, собственно, кроме университета, там, по-моему, и нет ничего.

Сашка заказала нам гостиницу прямо у вылизанного чьим-то огромным языком аккуратненького собора и не менее чистенькой мэрии, по своей северной 16-го века архитектуре больше всего похожей на сливочный торт с розами. Мы так и не узнали, и в википедию не поглядели, подлинные ли это здания, или после того, как во втроую мировую всё на хрен разбомбили, их наново отстроили.

Гостиница меж тем называлась «Профессор» и при ней был самый знаменитый в городе коктейль бар.

Ну, скинули мы в номере сумки, вышли и, как альтернативно одарённые девочки, не сумели закрыть дверь. Там кнопка какая-то была, на которую нажать нужно, чтоб дверь закрылась, но у нас решительно не получилось, пришлось просить подняться и за нами запереть бармена – он же владелец гостиницы.  Побрели по городу по размерам как раз для дюймовочки. Весь он был – сплошные накрытые столы, и за ними люди, люди. И ещё собаки. Мы уселись жрать и пить на площади возле университетской библиотеки. Неподалёку от нас под столиком обретался бигль, который приветствовал писклявым тонким лаем любую проходившую  в зоне видимости (а у него было неплохое зрение) собаку. Сашка предположила по его голосу, что бигль либо напился, либо обкурился в этом университетском городе. В общем-то это было неудивительно, ведь официант сначала только слегка покачивался, а когда мы уходили, уже с трудом удерживал вертикальное положение.

Посидев в своё удовольствие возле библиотеки, мы отправились в нашего «Профессора» и там ещё с коктейлем на улице посидели. А напротив гостиницы, надо сказать, дискотека, – по случаю жары двери открыты, и доносится оттуда бумбумбум и вжиквжик, – ну, грохот стоит неумоверный. Около часу ночи мы поднялись в номер. Бумбумбум и вжиквжиквжик из окна слегка сотрясало стены. Мы улеглись, поболтали и под музыкальный шум заснули – ну то есть, засыпали, просыпались, опять засыпали. Веселье длилось до шести утра – музыкальное, а потом оно сменилось голосовыми воплями. В полдесятого мы окончательно проснулись, и Сашка помчалась вниз задерживать завтрак, который ровно до полдесятого в этой гостинице выдавали.

Завтрак в Бельгии оказался отнюдь не континентальный – вместо кофе с круассанами и булкой с вареньем на стол метнули примерно тонну разной колбасно-сырной и булочковой еды. Правда, невкусной.

После завтрака мы решили из-за жары посетить музей. Ишмаэль мне его к тому ж хвалил, а в музеях, как известно, прохладно.

Уходя из гостиницы, мы поинтересовались у владельца, что это было за событие в дискотеке накануне, и часто ли столько шума.

- Что вы, вчера ещё тихо было, тише, чем обычно. У нас 40000 студентов, и бары открыты всегда. Если один утром закрывается, другой по соседству тут же открывается. Сейчас сессия начинается, поэтому тише. И в сессию студенты просят всех в городе, чтоб не шумели и не мешали заниматься.

Потом добавил, что очень давно, не выдержав, даже как-то раз вызвал полицию, но полицейские ему сказали, пожав плечами, что сделать ничего не могут, потому что студентов слишком много.

Перед тем, как отправиться в музей, мы зашли в собор. Он оказался невероятно светлый и новенький внутри. Там была ещё и музейная часть – бесплатная по случаю того, что музей как раз сегодня открылся после реставрации и полной переделки.

В музейной части собора висело несколько фламандских работ семнадцатого века, на одной из них святой Михаил попирал очень симпатичное чудовище – голова у него была драконская, а из середины живота торчал то ли хуй, то ли рог.

Музей в двух шагах от собора, и в музейном дворе народ возлежал в шезлонгах, попивая пивко.

Мы сталии искать вход, не нашли, спросили у работающей в кафе девушки, и она провела нас внутрь к лифту через заднюю дверь. Поднявшись на один этаж мы очутились в музейном коридоре. По случаю воскресенья, бесплатного входа и открытия после реставрации народу было много. И чуть не все, кроме нас, с аудиогидами.

Сначала мы попали в зал, где стенки были голые, но с потолка свисала связка коровьих колокольчиков. Я спросила у Сашки, как она считает, можно ли в них звонить. Сашка сочла, что можно, и мы позвонили в своё удовольствие. Потом другой зал с голыми стенками прошли. Там стояли столы, а на них лежали струганые палочки. Сашка отговорила меня их трогать и перекладывать – может, они в особом порядке лежат. Был же печальный случай, кажется, в Лондоне, когда уборщики вымели как сор произведение искусства.


Между залами  чёрные-пречёрные коридоры, там можно кричать привидением, пугать прохожих, в прятки играть, но очень трудно ориентироваться и страшно потеряться навеки.

Мы прошли через кинозал, где на экране показывали индийские танцы, ещё через какие-то пустые залы, где лежали непонятного назначения предметы и вдруг сверху увидели с балюстрады какой-то зал под нами, где на стенке висел гобелен и какие-то вокруг картины.

Мы туда устремились, хоть это было непросто – надо было найти лестницу, или лифт в чёрном-пречёрном коридоре.

И всё-таки мы добрались до зала с картинами! Они висели по стенам плотно, без малейших просветов! А чтоб узнать, кто художник, надо было добраться до окружённого народом компа в середине зала, вызвать интересующую тебя картину на экран при помощи мышки и прочесть нужную информацию.

Хочется воскликнуть: Бельгия, о Бельгия, рискуя прослыть французской националисткой, рассказывающей анекдоты про бельгийцев соответствующие русским анекдотам про чукчей.

Мы решили, что искусства с нас хватит, хоть музей и утверждал, что у них 42000 экспонатов. Впрочем, вполне возможно, что экспонаты проживают нынче в запасниках.

Вышли мы на улицу и с чистой совестью отправились пить пиво.

Потом Сашка проводила меня в поезде до Брюсселя, откуда я отправилась на юг в Париж, а она на север в амстердамский аэропорт.

В Брюсселе на вокзале мы зашли в шоколадный магазин (по сравнению с бельгийским шоколадом швейцарский кажется провинциальной подделкой, как, впрочем и французский – ах, бельгийские вишенки в шоколаде, из каждой хвостик торчит).

В магазине мы приобрели Арьку наполненный шоколадом грузовик – где мои пять лет, когда в ленинградских булочных иногда стояли на прилавках крошечные жёлто-зелёные машинки?! Мне почему-то кажется что эти машинки детям давали бесплатно, хотя такого чуда быть, конечно, не может – бесплатные машинки всё-таки не входили в атрибуты советского счастливого детства.
mbla: (Default)
Розы и облака в месяце июне. И давно волной смелО вишенные апрельские лепестки и майский тополиный пух. Отцвели акации и  цветут липы в годовом кругу–водовороте, где улыбаются собаки и фыркают лошади, и серый ослик на ферме прядает ушами.

И как только живут люди на экваторе? Утопают в недвижном времени допотопными насекомыми в янтаре? Часы без стрелок, мурашками по коже увиденные в детстве у Бергмана, пересмотренные во взрослой  позапрошлой жизни – игрушечными волками – под взглядом старого профессора из «Скучной истории».

October 2017

S M T W T F S
1234 567
89 1011 121314
1516 1718 192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 23rd, 2017 11:34 am
Powered by Dreamwidth Studios