![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Entry tags:
3. Клочья памяти. Ладисполь, 1979 г.
2. Клочья памяти. Вена, 1979
В поезде «Вена-Рим» мы, едущие в Италию без виз эмигранты, заняли несколько вагонов. Это были старого образца вагоны, где в сидячих купе друг против друга располагались кожаные сиденья, каждое на троих. Сейчас таких вагонов, кажется, и нет больше. Сиденья слегка раздвигались, смыкаясь друг с другом, и получался сплошной кожаный диван, где можно было спать вповалку. Мы оказались в купе вместе с ленинградской парой – примерно нашего круга, примерно наших ровесников, с девчонкой лет трёх. Вскоре эта девчонка провела день в итальянской семье хозяйки квартиры, которую ребята сняли. Родители отправились в Рим, а дочка осталась играть с хозяйской дочкой. Когда же родители вернулись, довольная девчонка сказала им, что они с итальянской сверстницей целый день рассказывали друг другу секреты. На каком языке?
Ранним утром я проснулась – поезд стоял в Венеции – в темноте над платформой на синем прямоугольнике белыми буквами – Venezia. С тех пор у меня сердце сжимается от итальянских названий станций – белым по синему. И Италия иногда щемяще вспоминается – названием станции и капучино на вокзале.
До Рима нас не довезли – поезд остановился в чистом поле – и нас выгрузили под охраной автоматчиков – от кого охраняли? Такая была процедура.
Рассадили по автобусам и повезли в Ладисполь. Каким образом Ладисполь – курортный городишко под Римом – стал центром русской эмиграции, я не знаю. Когда-то была Остия, потом Ладисполь. Там у многих римлян дачи, и это меня до сих пор удивляет – одно из крайне немногих виденных мной в Италии некрасивых мест. Городок без выражения, пляж с чёрным вулканическим песком. Зимой там было пусто, и, наверно, владельцы пляжных квартир были рады возможности хоть кому-то их сдать.
В Остии, впрочем, тоже жили эмигранты – разделение «по происхождению» продолжалось – считалось, что в Остии живут одесситы, а в Ладисполе ленинградцы. В 1979 нас было в Риме одновременно 8000, и эти два города – Одесса и Ленинград – были представлены лучше других. На самом деле, в Ладисполе одесситы тоже жили, уж не знаю, как было с ленинградцами в Остии.
И привозили в Ладисполь всех – Хиас устраивал там первый приём – нас записывали на довольствие, а уже потом за деньгами ежемесячно и по прочим надобностям надо было ездить в на улицу Regina Margherita в Рим. В каком-то из многочисленных читанных в Ленинграде эмигрантских писем кто-то рассказывал о том, как повстречал в баре в Риме свою бывшую жену. История казалась невероятной. Но в здании, где на втором, кажется, этаже располагался Хиас, внизу был бар – итальянский бар, где, в основном, пьют кофе...
Потом приезжая в Рим, я много раз гуляла по этой улице, а три года назад мы рядом с ней на неделю сняли квартиру. Но я не отправилась на поиски здания, где был Хиас – не нашла бы – боюсь, что из всех мест, где я жила, с уверенностью нашла бы только первую квартиру – ту, где прожила до 18-ти с половиной – на Шестой линии у Малого, во втором дворе-колодце.
...
Привезли нас в гостиницу. Смутно помню стеклянную веранду, булку с маслом, апельсины в вазе на столе на фоне серого мартовского дня за окном, когда вдруг неожиданно вылезает и слепит солнце – прямо в глаза.
Неделю за нас платил Хиас – за гостиницу с обедом, завтраком и ужином, и за это время надо было найти квартиру и переехать.
Естественно, денег не было на то, чтоб снять целую квартиру, надо было как-то кооперироваться. Мы поселились вместе с московским спортивным журналистом, уехавшим с родителями, потом он, кажется, редактировал в Америке «Новую газету», если, конечно, за давностью лет, я не перепутала чего-нибудь.
А владельцем нашей квартиры был полицеский, и откуда-то мы узнали, что зарплата у него 400 "миль" – примерно 400 долларов по тем временам – эта сумма казалась нам огромной – на что и тратить такие деньжищи!
Одновременно с нами в Ладисполе оказалось несколько наших отдалённых ленинградских знакомых, приехавших до нас. У нас были адреса, и мы сразу отправились их искать.
Шли по улице, увидели высунувшуюся из окна старуху в платке – в лучших традициях неореалистических фильмов – Бегемот, всегда легко обращающийся с иностранными языками, составил в голове вопрос, начинающийся с dove – старуха выпростала из платка большое седоволосое ухо и недовольно и громко сказала: "Чаво?"
8000 человек – это очень много, и огромная их часть сгрудилась в маленьком городке, обменивалась новостями на площади у фонтана. Эмиграция – социальная школа. Жили мы в Ленинграде в своём кругу, еле замечая чужих – соседей по коммуналкам, по трамваю, и вдруг оказались среди этих вот чужих – на общих основаниях, на попечении благотворительных организаций, когда вдруг в этом незнакомом мире и без собственных средств к существованию люди оказывались детьми, и даже хулиганить начинали по-детски.
Мы-то думали, что уезжают инженеры, врачи, научники, а тут оказалось, что и автомеханики, и директора овощебаз, за которыми ОБХСС гналось, и приёмщики пустых бутылок. И была страшная психологическая теснота – волей-неволей люди начинали общаться с теми, с кем в обычной ситуации и не познакомились бы.
Такая вот психологическая теснота, неуверенность в завтрашнем дне, зависимость выплескивали на поверхность не лучшие человеческие свойства. На путях под платформой валялись окурки «Беломора» – ковром, русские злобно ругали опаздывающие поезда, итальянцы невозмутимо ждали, не поводя ушами. На магазинной стенке появилась надпись «ни варавать». По утрам русские ехали на огромный базар в Трастевере, который тогда называли «Italiano» – продавать, в основном, фотоаппараты, «Зениты», например, и ещё почему-то балетные тапочки и детские игрушки. Самые бойкие громко кричали «regali per bambini» и махали в воздухе какими-нибудь матрёшками. Балетные тапочки были тогда ходким товаром, и мы тоже попросили прислать нам хоть парочку. Ничего-то на продажу мы с собой не привезли. Пару тапочек родители как-то передали, и мы продали её на этом самом рынке, только вот не помню, что мы сделали с деньгами – может быть, пиццу съели. На базар нужно было ехать рано, на утренних поездах, на которых итальянцы из Ладисполя ездили в Рим на работу. Русские забирались в вагоны и зажимали двери, чтоб больше никто не мог войти.
Тогда всё это раздражало безмерно, и люди эти вызывали ярость и брезгливость, – сейчас, став сильно терпимей, да и просто умней – понимаю, что ничего, кроме жалости, они не заслуживали, – несчастные, вдруг ставшие детьми в этой новой жизни.
Они верили любым слухам – тому, что в Италии нет скорой помощи и тому, что запрещены аборты. Они говорили, что в Риме грязней, чем на Крещатике. Они хотели, чтоб их называли «господами», испытывая омерзение к слову «товарищ». А я, наглая снобка, обращалась к ним: «уважаемые лица без гражданства».
Одесситы давали бесконечные советы, ленинградцы чванились, и не знаю, что было противней. Однажды в Риме на вокзале, стоя на площадке готовящегося к отходу поезда, я не ответила на вопли тётки, которая шла по платформе и орала в воздух: «Этот поезд в Ладисполь?». Я лопалась от стыда и злости – и молчала. Сейчас должно бы быть стыдно, но смешно.
Как-то старушка в писчебумажном магазине что-то попросила у продавщицы по-русски, та принесла требуемое, и старушка удовлетворённо повернулась к нам: «Посмотрите, если хотят, так понимают».
Итальянцы вокруг Ладисполя научились брать деньги за автостоп – как не возьмёшь, если настойчиво суют. Из эмигрантской среды возникли квартирные маклеры, которые брали деньги с новичков за наводки на квартиры.
Какие-то люди являлись в Хиас и лгали, что у них украли месячное пособие. Ходили слухи о том, что в Риме болтаются беглые из Израиля и воруют «визы обыкновенные выездные» у свежеприехавших – люди из Израиля ведь не могли получить статуса беженцев, следовательно, и в Америку въехать не могли. Только и оставалось, что тащить визы у новичков и переклеивать фотографии. А если учесть, что Хиас работал в пару с ещё одной благотворительной организацией – Джойнтом (Хиас, кажется, содержал нас в Риме, а Джойнт покупал билеты в Америку), то чего удивляться, что одна старушка прославилась тем, что обидевшись на что-то в Хиасе, сообщила хиасовской ведущей: «я на вас буду жаловаться товарищу Джойнту».
И вот несмотря на всё это – Хиас ухитрялся всех отправлять в страны назначения. Людей лечили, люди имели крышу над головой и вкусную еду – покупали на рынке печёнку и овощи, а потом и клубника пошла.
И несмотря на эту невыносимость свалившихся на голову невоспитанных детей, итальянцы не стали ни антисемитами, ни антирусскими. Мало того, было непонятно, как в детстве воспитывают обычных итальянцев, откуда брались водители автобусов, которые, чтоб показать дорогу, чуть не выпадали из своих автобусных окон, или пешеходы, провожающие тебя-дурака до места...
Мне очень грустно смотреть на итальянцев сейчас – чего не сделала русская эмиграция, кажется, добилась албанская и филиппинская. Той, казалось, природной естественной доброты и желания помочь стало куда меньше, ксенофобия появилась, и итальянцы, не имеющие большого опыта работы с иммигрантами, сегодняшнее движение народов, в которое они тоже оказались захвачены, психологически выносят не слишком хорошо.
И ещё одно несмотря – для Америки эта наша третья волна, кажется, оказалась самой выгодной эмиграцией из всех массовых – практически все стали успешно работать, многие создали рабочие места, и работающие люди своим вложением в экономику с лихвой покрыли деньги, затраченные на пенсии для стариков. И приёмщики бутылок, и автомеханики, и директора овощебаз, и научники – все нашли применение. И когда оказалось, что воровать невыгодно, воровать перестали, открыли честные лавки и гаражи.
И даже многие врачи успешно прошли через весь ужас экзаменов.
...
Нам страшно повезло – через пару дней после приезда в Ладисполь, на первом интервью в Хиасе, мне предложили работу. Уезжала говорившая по-итальянски девочка, и меня взяли вместо неё переводчицей к врачу, доктору Рокки, который по договорённости с Джойнтом должен был принимать русских три часа в день – с утра до обеда. Он говорил на своём итальянском французском, я на своём безобразном русском французском, и как-то мы справлялись. По-итальянски «почему» и «потому что» – одно и то же perché, по-французски, два слова– pourquoi и parce que. Мой доктор, вращая глазами и руками, начинал любой вопрос с parce que, и это было чрезвыйчайно темпераментно и трогательно: «Ну потому что, потому что они так кричат в приёмной????!» Я выходила и просила уважаемых лиц без гражданства умерить пыл.
Пациентов оказалось очень много, и доктор стал принимать их не только по утрам, но и после обеда. По традиционному римскому презрению к неаполитанцам он говорил, что одесситы, как неаполитанцы, а ленинградцы, как римляне...
Заплатить мне должны были в самом конце, перед отъездом в Америку, и непонятно, сколько.
...
Середина дня, обеденный перерыв, мокрый мартовский ветер, пустой пляж, закрытые раздевалки, чёрный песок, пальмы трепыхаются под ветром, серый тротуар, запах мокрого моря.
Дня через два после приезда в Ладисполь мы поехали в Рим – на автобусе, чтоб дешевле.
И – мир повернулся, захотелось только, чтоб длились и длились эти римские каникулы – чёрт с ней, с Америкой, – Рим, Рим, Рим – подольше бы не отправляли...
Продолжение следует, дополнения приветствуются
В поезде «Вена-Рим» мы, едущие в Италию без виз эмигранты, заняли несколько вагонов. Это были старого образца вагоны, где в сидячих купе друг против друга располагались кожаные сиденья, каждое на троих. Сейчас таких вагонов, кажется, и нет больше. Сиденья слегка раздвигались, смыкаясь друг с другом, и получался сплошной кожаный диван, где можно было спать вповалку. Мы оказались в купе вместе с ленинградской парой – примерно нашего круга, примерно наших ровесников, с девчонкой лет трёх. Вскоре эта девчонка провела день в итальянской семье хозяйки квартиры, которую ребята сняли. Родители отправились в Рим, а дочка осталась играть с хозяйской дочкой. Когда же родители вернулись, довольная девчонка сказала им, что они с итальянской сверстницей целый день рассказывали друг другу секреты. На каком языке?
Ранним утром я проснулась – поезд стоял в Венеции – в темноте над платформой на синем прямоугольнике белыми буквами – Venezia. С тех пор у меня сердце сжимается от итальянских названий станций – белым по синему. И Италия иногда щемяще вспоминается – названием станции и капучино на вокзале.
До Рима нас не довезли – поезд остановился в чистом поле – и нас выгрузили под охраной автоматчиков – от кого охраняли? Такая была процедура.
Рассадили по автобусам и повезли в Ладисполь. Каким образом Ладисполь – курортный городишко под Римом – стал центром русской эмиграции, я не знаю. Когда-то была Остия, потом Ладисполь. Там у многих римлян дачи, и это меня до сих пор удивляет – одно из крайне немногих виденных мной в Италии некрасивых мест. Городок без выражения, пляж с чёрным вулканическим песком. Зимой там было пусто, и, наверно, владельцы пляжных квартир были рады возможности хоть кому-то их сдать.
В Остии, впрочем, тоже жили эмигранты – разделение «по происхождению» продолжалось – считалось, что в Остии живут одесситы, а в Ладисполе ленинградцы. В 1979 нас было в Риме одновременно 8000, и эти два города – Одесса и Ленинград – были представлены лучше других. На самом деле, в Ладисполе одесситы тоже жили, уж не знаю, как было с ленинградцами в Остии.
И привозили в Ладисполь всех – Хиас устраивал там первый приём – нас записывали на довольствие, а уже потом за деньгами ежемесячно и по прочим надобностям надо было ездить в на улицу Regina Margherita в Рим. В каком-то из многочисленных читанных в Ленинграде эмигрантских писем кто-то рассказывал о том, как повстречал в баре в Риме свою бывшую жену. История казалась невероятной. Но в здании, где на втором, кажется, этаже располагался Хиас, внизу был бар – итальянский бар, где, в основном, пьют кофе...
Потом приезжая в Рим, я много раз гуляла по этой улице, а три года назад мы рядом с ней на неделю сняли квартиру. Но я не отправилась на поиски здания, где был Хиас – не нашла бы – боюсь, что из всех мест, где я жила, с уверенностью нашла бы только первую квартиру – ту, где прожила до 18-ти с половиной – на Шестой линии у Малого, во втором дворе-колодце.
...
Привезли нас в гостиницу. Смутно помню стеклянную веранду, булку с маслом, апельсины в вазе на столе на фоне серого мартовского дня за окном, когда вдруг неожиданно вылезает и слепит солнце – прямо в глаза.
Неделю за нас платил Хиас – за гостиницу с обедом, завтраком и ужином, и за это время надо было найти квартиру и переехать.
Естественно, денег не было на то, чтоб снять целую квартиру, надо было как-то кооперироваться. Мы поселились вместе с московским спортивным журналистом, уехавшим с родителями, потом он, кажется, редактировал в Америке «Новую газету», если, конечно, за давностью лет, я не перепутала чего-нибудь.
А владельцем нашей квартиры был полицеский, и откуда-то мы узнали, что зарплата у него 400 "миль" – примерно 400 долларов по тем временам – эта сумма казалась нам огромной – на что и тратить такие деньжищи!
Одновременно с нами в Ладисполе оказалось несколько наших отдалённых ленинградских знакомых, приехавших до нас. У нас были адреса, и мы сразу отправились их искать.
Шли по улице, увидели высунувшуюся из окна старуху в платке – в лучших традициях неореалистических фильмов – Бегемот, всегда легко обращающийся с иностранными языками, составил в голове вопрос, начинающийся с dove – старуха выпростала из платка большое седоволосое ухо и недовольно и громко сказала: "Чаво?"
8000 человек – это очень много, и огромная их часть сгрудилась в маленьком городке, обменивалась новостями на площади у фонтана. Эмиграция – социальная школа. Жили мы в Ленинграде в своём кругу, еле замечая чужих – соседей по коммуналкам, по трамваю, и вдруг оказались среди этих вот чужих – на общих основаниях, на попечении благотворительных организаций, когда вдруг в этом незнакомом мире и без собственных средств к существованию люди оказывались детьми, и даже хулиганить начинали по-детски.
Мы-то думали, что уезжают инженеры, врачи, научники, а тут оказалось, что и автомеханики, и директора овощебаз, за которыми ОБХСС гналось, и приёмщики пустых бутылок. И была страшная психологическая теснота – волей-неволей люди начинали общаться с теми, с кем в обычной ситуации и не познакомились бы.
Такая вот психологическая теснота, неуверенность в завтрашнем дне, зависимость выплескивали на поверхность не лучшие человеческие свойства. На путях под платформой валялись окурки «Беломора» – ковром, русские злобно ругали опаздывающие поезда, итальянцы невозмутимо ждали, не поводя ушами. На магазинной стенке появилась надпись «ни варавать». По утрам русские ехали на огромный базар в Трастевере, который тогда называли «Italiano» – продавать, в основном, фотоаппараты, «Зениты», например, и ещё почему-то балетные тапочки и детские игрушки. Самые бойкие громко кричали «regali per bambini» и махали в воздухе какими-нибудь матрёшками. Балетные тапочки были тогда ходким товаром, и мы тоже попросили прислать нам хоть парочку. Ничего-то на продажу мы с собой не привезли. Пару тапочек родители как-то передали, и мы продали её на этом самом рынке, только вот не помню, что мы сделали с деньгами – может быть, пиццу съели. На базар нужно было ехать рано, на утренних поездах, на которых итальянцы из Ладисполя ездили в Рим на работу. Русские забирались в вагоны и зажимали двери, чтоб больше никто не мог войти.
Тогда всё это раздражало безмерно, и люди эти вызывали ярость и брезгливость, – сейчас, став сильно терпимей, да и просто умней – понимаю, что ничего, кроме жалости, они не заслуживали, – несчастные, вдруг ставшие детьми в этой новой жизни.
Они верили любым слухам – тому, что в Италии нет скорой помощи и тому, что запрещены аборты. Они говорили, что в Риме грязней, чем на Крещатике. Они хотели, чтоб их называли «господами», испытывая омерзение к слову «товарищ». А я, наглая снобка, обращалась к ним: «уважаемые лица без гражданства».
Одесситы давали бесконечные советы, ленинградцы чванились, и не знаю, что было противней. Однажды в Риме на вокзале, стоя на площадке готовящегося к отходу поезда, я не ответила на вопли тётки, которая шла по платформе и орала в воздух: «Этот поезд в Ладисполь?». Я лопалась от стыда и злости – и молчала. Сейчас должно бы быть стыдно, но смешно.
Как-то старушка в писчебумажном магазине что-то попросила у продавщицы по-русски, та принесла требуемое, и старушка удовлетворённо повернулась к нам: «Посмотрите, если хотят, так понимают».
Итальянцы вокруг Ладисполя научились брать деньги за автостоп – как не возьмёшь, если настойчиво суют. Из эмигрантской среды возникли квартирные маклеры, которые брали деньги с новичков за наводки на квартиры.
Какие-то люди являлись в Хиас и лгали, что у них украли месячное пособие. Ходили слухи о том, что в Риме болтаются беглые из Израиля и воруют «визы обыкновенные выездные» у свежеприехавших – люди из Израиля ведь не могли получить статуса беженцев, следовательно, и в Америку въехать не могли. Только и оставалось, что тащить визы у новичков и переклеивать фотографии. А если учесть, что Хиас работал в пару с ещё одной благотворительной организацией – Джойнтом (Хиас, кажется, содержал нас в Риме, а Джойнт покупал билеты в Америку), то чего удивляться, что одна старушка прославилась тем, что обидевшись на что-то в Хиасе, сообщила хиасовской ведущей: «я на вас буду жаловаться товарищу Джойнту».
И вот несмотря на всё это – Хиас ухитрялся всех отправлять в страны назначения. Людей лечили, люди имели крышу над головой и вкусную еду – покупали на рынке печёнку и овощи, а потом и клубника пошла.
И несмотря на эту невыносимость свалившихся на голову невоспитанных детей, итальянцы не стали ни антисемитами, ни антирусскими. Мало того, было непонятно, как в детстве воспитывают обычных итальянцев, откуда брались водители автобусов, которые, чтоб показать дорогу, чуть не выпадали из своих автобусных окон, или пешеходы, провожающие тебя-дурака до места...
Мне очень грустно смотреть на итальянцев сейчас – чего не сделала русская эмиграция, кажется, добилась албанская и филиппинская. Той, казалось, природной естественной доброты и желания помочь стало куда меньше, ксенофобия появилась, и итальянцы, не имеющие большого опыта работы с иммигрантами, сегодняшнее движение народов, в которое они тоже оказались захвачены, психологически выносят не слишком хорошо.
И ещё одно несмотря – для Америки эта наша третья волна, кажется, оказалась самой выгодной эмиграцией из всех массовых – практически все стали успешно работать, многие создали рабочие места, и работающие люди своим вложением в экономику с лихвой покрыли деньги, затраченные на пенсии для стариков. И приёмщики бутылок, и автомеханики, и директора овощебаз, и научники – все нашли применение. И когда оказалось, что воровать невыгодно, воровать перестали, открыли честные лавки и гаражи.
И даже многие врачи успешно прошли через весь ужас экзаменов.
...
Нам страшно повезло – через пару дней после приезда в Ладисполь, на первом интервью в Хиасе, мне предложили работу. Уезжала говорившая по-итальянски девочка, и меня взяли вместо неё переводчицей к врачу, доктору Рокки, который по договорённости с Джойнтом должен был принимать русских три часа в день – с утра до обеда. Он говорил на своём итальянском французском, я на своём безобразном русском французском, и как-то мы справлялись. По-итальянски «почему» и «потому что» – одно и то же perché, по-французски, два слова– pourquoi и parce que. Мой доктор, вращая глазами и руками, начинал любой вопрос с parce que, и это было чрезвыйчайно темпераментно и трогательно: «Ну потому что, потому что они так кричат в приёмной????!» Я выходила и просила уважаемых лиц без гражданства умерить пыл.
Пациентов оказалось очень много, и доктор стал принимать их не только по утрам, но и после обеда. По традиционному римскому презрению к неаполитанцам он говорил, что одесситы, как неаполитанцы, а ленинградцы, как римляне...
Заплатить мне должны были в самом конце, перед отъездом в Америку, и непонятно, сколько.
...
Середина дня, обеденный перерыв, мокрый мартовский ветер, пустой пляж, закрытые раздевалки, чёрный песок, пальмы трепыхаются под ветром, серый тротуар, запах мокрого моря.
Дня через два после приезда в Ладисполь мы поехали в Рим – на автобусе, чтоб дешевле.
И – мир повернулся, захотелось только, чтоб длились и длились эти римские каникулы – чёрт с ней, с Америкой, – Рим, Рим, Рим – подольше бы не отправляли...
Продолжение следует, дополнения приветствуются
no subject
no subject
no subject
Все же вам пришлось намного, намного труднее. То ли потому, что в Германии сильна социальная помощь,то ли со временем устаканилось как-то все,но к моменту нашего отъезда в 2003 система была уже четко отлажена. Нам было достаточно легко.
Ты молодчина - сразу работу нашла,хоть такую.
no subject
(no subject)
(no subject)
no subject
(no subject)
no subject
Эти вагоны-кушеты доживают на некоторых итальянских ветках, на совсем местных маршрутах.
Может, и во франции есть.
По Восточной Европе точно бегают - по Словакии, например. Но уже новые серии. Неудобные они, однако.
А Крещатик, возможно, был в те времена и почище, тут господа лица без гражданства где-то, может, и правы.
Менк как раз именно Киев поразил чистотой в центре, зеленью и уютом, как впервые туда попал. Ай, тоже уже лет триста там не был.
no subject
Ну, например, в ночном поезде Неаполь-Турин :)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
no subject
no subject
(no subject)
(no subject)
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
Дополнение на тему Посмотрите, если хотят, так понимают
В некой семье испортился кран. Каким-то образом они вызвали слесаря. Куда ушла из дома молодежь я не знаю, но когда он явился дома была только бабушка. Она потом долго жаловалась какие итальянцы тупые:
- Я ему говорю: КРАН ТЕЧЕТ! А он не понимает. Я ему медленно повторяю: КРАН ТЕ-ЧЕТ!! А он не понимает. Идиот!
Молодая женщина дорвалась до свободного рынка и купила себе туфли на шпильках. Поскольку больше было некуда, носила их дома, чем изрядно доставала мужа. Топ-топ-топ-топ - это же свихнуться можно. Однажды к ним в дверь позвонил сосед-итальянец и, в свойственной им манере, долго что-то говорил, не особе беспокоясь понимают ли его. На мужа особое впечатленое произвело слово capito, которое посетитель повторял довольно часто. Он перевел его супруге следующим образом:
- Я ж тебе говорил копытами не топать!
no subject
Про кран хорошо, а про копыта ещё лучше!!!!
(no subject)
(no subject)
no subject
no subject
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
no subject
Песок чёёёрный да .....
no subject
(no subject)
(no subject)
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
no subject
> итальянцы не стали ни антисемитами, ни антирусскими.
Ну, может быть потому, что это длилось не слишком долго в историческом масштабе? А уезжавшие из России всё ж, не совсем были дикие?
no subject
no subject
Трамваи были двух цветов. Всем "было известно", что синие трамваи частные, а красные государственные (ну или наоборот). Никакого отношения к действительности это не имело.
Про устройство в Америке - всё же не все: директора не очень нашли себе применение, они всё больше хотели снова управляющую должность...
Надо будет, чтобы кто-нибудь из нас рассказал про:
- Майн поезд hат геопоздайт
- чудесное вхождение итальянского прямо так в голову (ho lasciato una busta con verdura in treno, non si tocca - non si compra etc...) и жуткое слово ne
- любопытство и политические разговоры
no subject
Про майн поезд и бусту я собираюсь рассказать в следующей серии, и про политические разговоры, это в моём внутреннем плане было
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
no subject
С одной стороны нам было трудно из-за полного разрыва с прошлой жизнью, с другой - сейчас никаких таких опек никому из приезжающих не дают. Мне кажется, что нынешним труднее даже.
no subject
По-моему, нынешним, если они приезжают не на работу готовую, в разы трудней. Впрочем, сейчас уже и нет эмиграции, как таковой. Люди приезжают работать, и это совсем другое дело. Так что я не о нынешних, а о тех, кто уехал в 90-ые.
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
no subject
ну, ты - понятно, работала. а борька? а другие?
что с детьми делали? например, брали ли в школы? ведь вы довольно долго там пробыли?
вещи ваши в риме вас нашли или уже в Америке?
о чём думали? скучали, например? было ли ощущение, что жизнь ну, не кончилась, а так, зависла. и что дальше будет, вообще непонятно.
из твоего рассказа получается, что разношерстные, вы стали общаться по необходимости, даже где-то стыдясь за соседа. наверняка, были и светлые знакомства? а как реагировали старики? а знакомства с итальянцами? неужели ничего?
no subject
Вещи, естественно, приехали в Америку - морем же.
О чём думали и проч. - в следующей серии, и про стариков, и про хорошее общение, и про итальянцев - тут в двух словах не ответишь.
В двух словах про нас - мы влюбились в Италию, я - вообще до потери пульса, чуть не плакала, когда выяснилось, что нас быстро отправляют, только и мечтала, чтоб как-нибудь подольше пробыть в Риме
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
no subject
Мы всей семьёй ходили учить английский язык, в разные группы естественно. Уж не знаю как обстояли дела в школе для взрослых, а в группе для 13-15 летних творилось что-то непотребное. Никто не учился, на учительниц никто внимания не обращал, мат стоял чудовищный. Я была весьма домашней девочкой, очень тонкокожей (в этом отношении я не изменилась), на меня всегда подавляюще действовало хамство как в мой, так и в чужой адрес, и я ужасно сочувствовала учителям, хотелось всё время залезть под стол от стыда. Потом, когда в Америке эмигранты ругали местных детей за невоспитанность, я всегда вспоминала Италию и воспитанных советских деток.
На самом деле антирусские настроения среди итальянцев вполне ощущались, может быть только среди молодёжи, не знаю. Помню как у меня как-то итальянские подростки спросили из России ли я, и у них было такое выражение лиц, что я наврала что из Польши :)
А ещё меня всегда интересовал вопрос, как это люди так быстро умудрились ввести блатные структуры и брать маклерские за квартиры, и почему народ послушно эти маклерские платил - не могли разве договориться напрямую с хозяевами? Нам наши ленинградские приятели сняли комнату в своей же квартире, но маклерские кажется всё равно заплатили.
no subject
Я с плохим отношением не сталкивалась вовсе, а доброжелательное и крайне любопытствующее видела, опять же расскажу.
А про неспособность договориться прямо с хозяевами - я думаю, что сейчас нам трудно оценить, насколько люди были потеряны. Я через соответственно 9 лет встречала в Вене друга, и мы приехали в Рим вместе, и я с ним оставалась до самого его отъезда в Штаты. Так вот я просто сняла комнату в квартире по газетному объявлению, без малейших проблем. Но я тогда была совсем уже не российская, ориентировалась в ситуации и в языке тоже. Люди были растеряны и не умели сорганизоваться
no subject
no subject
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
Ушла, махнув рукой.
Re: Ушла, махнув рукой.
no subject
no subject
no subject
"Про поезда" - тут только ленивые (вроде меня:)) не успели высказаться: бегают, родимые (не уверен даже, что очень старого выпуска)... Но когда-нибудь, наверное, в историю уйдут и они?:)
Ещё - капельку "резанул глаз" (или слух?:)) вот этот оборот: "что зарплата у него 400 миль" - если тут важно именно бытовавшее тогда выражение в этом кругу, то, наверное, имело бы смысл его "закавычить". А без пояснения - многим и не понять, наверное, "что за валюта такая"?:) С "итальянского слуха" - совсем уже странно звучащая. Ведь это слово ("тысяча") - такое "вопиюще неправильное" в итальянском языке: в единственном числе "милле" (женск.род ед.ч., хотя и с окончанием, "пригодным" также для множественного числа), а во множественном-то наоборот "мила" ("mila") - с совершенно нестандартным окончанием (словно бы ед.ч. женского рода), тогда как ещё и род этого слова при согласованиях - одновременно с грамматическим числом - поменялся на мужской!:)
Слово "миля" (как единица расстояния), естественно, тоже пишется и звучит совсем иначе, так что... Но - с чего я и начал - даже если "в моей голове" это выглядит так же странно, как для Вас былая путаница в "итальянском французском" доктора, - но воспроизводится именно то "как вы тогда говорили", то это достаточный аргумент, только хотелось бы всё-таки эту звукопись "обозначить"...
no subject
no subject
Жили мы в Анцио - единственный пригород, где официально русским разрешалось торговать - раскладывали товары на парапете и тоже кричали "регали пер бамбини". А один мужик продавал бальзам "Звёздочка" рекламирую его как "анти-бамбино". Его на следующий день искал очень злобный итальянец.
no subject
(no subject)
(no subject)