![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Entry tags:
Marcel Pagnol. Souvenirs d'enfance
Я наконец добралась до книжек, которые французы знают давным-давно, а если и не читали, так фильмы видели – воспоминания Марселя Паньоля о детстве. На самом деле, это одна сквозная книга из четырёх частей.
Первые три части вышли при его жизни, а последнюю посмертно извлекли из бумаг, где лет 10 она валялась без движения, почти готовая, потому что Паньоль отвлёкся на что-то совсем другое.
Общее название всех книг – совсем простое – воспоминания о детстве – без претензий. А у каждой из четырёх книг ещё и собственное заглавие – необязательное – у первых двух по какой-то одной из вошедших в них историй. У последних – по касательной – название – характеристика возраста.
Появились эти книжки, вроде бы, почти случайно. А между тем, похоже, что с общей точки зрения – это лучшее, что Марсель Паньоль написал.
Всё началось с истории, по которой названа вторая книжка – Le château de ma mère. Паньоль однажды рассказал её за ужином приятельнице, которая издавала первый во Франции женский журнал, и ей захотелось заполучить понравившуюся историю в рождественский номер. Паньоль легко пообещал написать рассказ и благополучно об этом забыл. И тут вдруг незадолго до Рождества приходит к нему посыльный из журнала. Паньоль, не долго думая, заявил, что рассказ почти закончен, и дескать «завтра пришлю». Но посыльный был не так-то прост – он горестно к нему воззвал со словами, что его выгонят с работы, если он явится без рукописи, и что уж лучше он подождёт в саду, или в гостиной, пока Паньоль «допишет несколько слов». В общем, посыльный просидел у него целый день и ушёл с рассказом.
После этого Паньоль разохотился и написал первые две книжки.
Мне они показались совсем родными. Мальчик, родившийся в 1895 году в Провансе, оказался совершенно «своим», несмотря на какие-то неприемлемые для меня свойства тогдашней эпохи – скажем, на страсть к охоте. Но эта ненавистная мне охота, – в контексте начала двадцатого века и добычи еды на ужин – не вызвала отторжения.
Скорей всего, дело в активнейшем приятии его детского отношения к жизни, столь во многом сходного с моим, и охота в нём тогдашнем – в некотором смысле невинна – для еды, до понимания жизни и смерти. Кстати, подрастая, мальчик постепенно теряет к ней интерес.
Первая книжка – «La gloire de mon père» начинается с истории семьи. Дед-каменотёс, с трудом умевший расписываться, дал образование всем детям – и девочкам, и мальчикам. Старшая сестра отца – старая дева и директриса женской школы. Отец – учитель начальных классов, вышедший из Эколь Нормаль.
Тогдашние «нормальные школы» были разбросаны по всей Франции и готовили учителей. В них по большей части учились местные ребята из необразованных семей, – первое поколение интеллигентов. Они выносили оттуда уважение к «республиканским» ценностям, отвращение к религии, не такую маленькую (вширь) общую культуру, социалистические идеи, абсолютную честность и оптимизм.
Лучший ученик из того же выпуска, что отец Паньоля, всю жизнь проработал в Марселе, в одном из ужасающих бандитских кварталов того времени, и Паньоль старший как-то сказал этому своему приятелю, что будучи блестящим учеником, он мог бы сделать отличную карьеру, на что приятель ответил, что он жизнь свою считает удавшейся, у его предшественника 20 учеников закончили на гильотине, а у него всего трое.
А как интересно читать про то, как дед-каменотёс раз в год возил всю семью к Pont du Gard, и целый день просиживал на траве, в восхищении глядя на это древнеримское сооружение.
После чтения Паньоля становится куда ясней, почему знакомые мне пожилые люди без всякого образования умеют выражать мысли и рассказывать истории так, как не снилось моим студентам, – они учились у тех самых учителей начальной школы, которые были в деревнях самыми авторитетными людьми. Недаром мальчишки, открывшие случайно пещеру Ласко, побежали именно к учителю. В общем, учились до эпохи всеобщего среднего, до эпохи, когда во главу угла обучения начало ставиться удовольствие, а удовольствие как-то незаметно смешалось с пассивным развлечением...
Восьмилетний мальчик Марсель ждёт каникул так, как ждала их я. Детство – сплошное ожидание каникул. Нет, идёт городская жизнь с радостями, с дружбами, с очень любимыми мамой-папой, но где-то там сияет будущее лето – домик в провансальских холмах, или комната с верандой в Усть-Нарве.
Паньоли снимают домик, который зовут виллой, круглогодично, живут они там только в каникулы, потому что туда тяжело добираться – от марсельского пригородного трамвайного кольца нужно идти пешком с десяток километров – и последняя часть пути – крутая дорожка, идущая вверх в холмы. Идти приходится со скарбом – в семействе нет денег на то, чтоб кухонную утварь иметь в двух экземплярах, поэтому надо тащить с собой вилки-ножки, кастрюли-сковородки.
В первых двух книжках в центре – пейзаж, лесистые холмы, горячий травяной запах, белые скалы, море слепит где-то далеко внизу. Воздух, пропитанный цикадами, дрожит. И упоение маленького мальчика – погружённого в лето. Я не знаю, так ли бы я читала эти книжки, если б не знала Прованса, если б не разделяла любви к этим холмам...
Когда читаешь детские воспоминания столетней давности, естественно, сравниваешь, – и со своим детством, и с тем, как сейчас.
В пользу сегодняшнего – куда большее у современных детей уважение к любой жизни – нынешний ребёнок не станет поджигать муравейник, чтоб изучить поведение муравьёв.
В остальном же – мне кажется, что описанная в этих книжках жизнь ребёнка увлекательней сегодняшней. И дети куда самостоятельней. Мальчик Марсель с братом читают запоем – сначала Фенимора Купера – и учатся индейским премудростям – бесшумно двигаться, находить в лесу дорогу. Сочиняют индейские песни. Потом Жюля Верна, сто раз перечитывая «Таинственный остров». А ещё есть «Робинзон Крузо» – в общем, читают книги, которые воспринимаются, как руководство к действию.
Любящие родители дают детям куда большую, чем сейчас свободу. Точней, не бОльшую, – другую.
Девятилетний Марсель встаёт ни свет ни заря, чтоб тайком отправиться в холмы за папой и дядей, которые уходят на охоту, а его обманом не берут (очень рано и очень тихо встают). Он оставляет маме записку о том, что на охоту его взяли, и отправляется вслед за охотниками. Идёт бесшумным индейским шагом. Потом теряет охотников из виду, пытаясь пройти поверху над ними по гребню холма. Заблудился, сориентировался по солнцу, понял, что поскольку он не знает, где дом, солнце ему помочь не может, очень испугался, потом услышал выстрел, вышел к своим. Никто его не ругал – ни папа с дядей, ни мама. Наоборот, он доказал, что может целый день ходить по холмам, значит, его можно с собой брать.
Потом Марсель знакомится с деревенским мальчишкой-ровесником, они начинают дружить, и двое ребят целыми днями носятся по лесам без взрослых. Попадают в жуткую грозу, укрываются в гроте, убегают оттуда в ужасе, потому что там живёт огромный филин, и они боятся, что он выклюет им глаза. Возвращаются домой, куда уже к тому времени пришли вымокшие до нитки охотники – мальчишкам все страшно радуются, с восхищением слушают их истории, – и на следующий день они опять уходят в холмы под дождём. Папа говорит маме, что ребята не сахарные, пусть только плащи возьмут.
Марсель, чтоб поразить деревенского друга, выучивает таблицу умножения – с запасом, аж до 13.
Читая Паньоля, я осознала, что на самом деле, 9-тилетний ребёнок того времени был, пожалуй, грамотней современного. Конечно, современный умеет пользоваться приборами...
В последнюю ночь перед возвращением с дачи Марсель, оставив записку, убегает из дома, – он не хочет в город, он останется жить в холмах Они с деревенским другом в полной тьме отправляются в грот, где Марсель намеревается устроиться, но страшно, – вспоминается филин, который может глаза выклевать. И Марсель возвращается домой. Из дальнейшего поведения отца становится понятно, что об «убёге» тот знал, но ничего не сказал... Дал ему возможность сбегать ночью в лес и вернуться. Только наутро объяснил приятелю Марселя, что в школе тому предстоит многому научиться, например, как грамотно писать некоторые слова – и приводит в пример именно те слова, в которых Марсель сделал ошибку в записке.
Свобода у маленького Марселя огромная, но до тех пор, пока не доходит дело до учёбы. И в последнюю часть каникул его можно на полдня усадить дома заниматься, и сколько он внутренне ни ворчи, он не может не послушаться...
Тут возникает совсем уже другая, много раз обсосанная тема – наш безопасный мир, в котором инфантильны старшеклассники и первокурсники, инфантильны, несмотря на то, что летом работают, рано начинают жить вроде бы самостоятельно.
И всё равно этот девятилетний мальчик кажется мне взрослей многих моих студентов – его отношения с миром независимей, увлекательней.
Я очень хорошо понимаю желание подстелить соломку, – она, эта соломка, ведь прежде всего нужна близким. И гораздо проще ребёнка лишний раз куда-нибудь отвести, чем пустить его в свободное плаванье. Кстати, это касается далеко не только детей.
Желание, чтоб учёба всегда доставляла удовольствие, вроде бы, тоже вполне законно – только в результате в огромном числе случаев выходит путь наименьшего сопротивления, – наверно, элемент заставления, может быть, насилия, на каких-то стадиях обучения почти всем необходим. Знания заменяются пользовательским умением, а прогулки по холмам компьютерными играми.
Что ж мир двадцатого века мне родней мира двадцать первого...
И удивительно приятно из шестидесятых годов, из сосен Карельского перешейка, от мелкого серенького Финского залива, куда я в 11 лет ходила купаться с младшими – с Машкой и двоюродной Танькой, и бабушке не приходило в голову нас не пустить одних, – глядеть в провансальские холмы начала века, который мне так трудно называть прошлым.
Первые три части вышли при его жизни, а последнюю посмертно извлекли из бумаг, где лет 10 она валялась без движения, почти готовая, потому что Паньоль отвлёкся на что-то совсем другое.
Общее название всех книг – совсем простое – воспоминания о детстве – без претензий. А у каждой из четырёх книг ещё и собственное заглавие – необязательное – у первых двух по какой-то одной из вошедших в них историй. У последних – по касательной – название – характеристика возраста.
Появились эти книжки, вроде бы, почти случайно. А между тем, похоже, что с общей точки зрения – это лучшее, что Марсель Паньоль написал.
Всё началось с истории, по которой названа вторая книжка – Le château de ma mère. Паньоль однажды рассказал её за ужином приятельнице, которая издавала первый во Франции женский журнал, и ей захотелось заполучить понравившуюся историю в рождественский номер. Паньоль легко пообещал написать рассказ и благополучно об этом забыл. И тут вдруг незадолго до Рождества приходит к нему посыльный из журнала. Паньоль, не долго думая, заявил, что рассказ почти закончен, и дескать «завтра пришлю». Но посыльный был не так-то прост – он горестно к нему воззвал со словами, что его выгонят с работы, если он явится без рукописи, и что уж лучше он подождёт в саду, или в гостиной, пока Паньоль «допишет несколько слов». В общем, посыльный просидел у него целый день и ушёл с рассказом.
После этого Паньоль разохотился и написал первые две книжки.
Мне они показались совсем родными. Мальчик, родившийся в 1895 году в Провансе, оказался совершенно «своим», несмотря на какие-то неприемлемые для меня свойства тогдашней эпохи – скажем, на страсть к охоте. Но эта ненавистная мне охота, – в контексте начала двадцатого века и добычи еды на ужин – не вызвала отторжения.
Скорей всего, дело в активнейшем приятии его детского отношения к жизни, столь во многом сходного с моим, и охота в нём тогдашнем – в некотором смысле невинна – для еды, до понимания жизни и смерти. Кстати, подрастая, мальчик постепенно теряет к ней интерес.
Первая книжка – «La gloire de mon père» начинается с истории семьи. Дед-каменотёс, с трудом умевший расписываться, дал образование всем детям – и девочкам, и мальчикам. Старшая сестра отца – старая дева и директриса женской школы. Отец – учитель начальных классов, вышедший из Эколь Нормаль.
Тогдашние «нормальные школы» были разбросаны по всей Франции и готовили учителей. В них по большей части учились местные ребята из необразованных семей, – первое поколение интеллигентов. Они выносили оттуда уважение к «республиканским» ценностям, отвращение к религии, не такую маленькую (вширь) общую культуру, социалистические идеи, абсолютную честность и оптимизм.
Лучший ученик из того же выпуска, что отец Паньоля, всю жизнь проработал в Марселе, в одном из ужасающих бандитских кварталов того времени, и Паньоль старший как-то сказал этому своему приятелю, что будучи блестящим учеником, он мог бы сделать отличную карьеру, на что приятель ответил, что он жизнь свою считает удавшейся, у его предшественника 20 учеников закончили на гильотине, а у него всего трое.
А как интересно читать про то, как дед-каменотёс раз в год возил всю семью к Pont du Gard, и целый день просиживал на траве, в восхищении глядя на это древнеримское сооружение.
После чтения Паньоля становится куда ясней, почему знакомые мне пожилые люди без всякого образования умеют выражать мысли и рассказывать истории так, как не снилось моим студентам, – они учились у тех самых учителей начальной школы, которые были в деревнях самыми авторитетными людьми. Недаром мальчишки, открывшие случайно пещеру Ласко, побежали именно к учителю. В общем, учились до эпохи всеобщего среднего, до эпохи, когда во главу угла обучения начало ставиться удовольствие, а удовольствие как-то незаметно смешалось с пассивным развлечением...
Восьмилетний мальчик Марсель ждёт каникул так, как ждала их я. Детство – сплошное ожидание каникул. Нет, идёт городская жизнь с радостями, с дружбами, с очень любимыми мамой-папой, но где-то там сияет будущее лето – домик в провансальских холмах, или комната с верандой в Усть-Нарве.
Паньоли снимают домик, который зовут виллой, круглогодично, живут они там только в каникулы, потому что туда тяжело добираться – от марсельского пригородного трамвайного кольца нужно идти пешком с десяток километров – и последняя часть пути – крутая дорожка, идущая вверх в холмы. Идти приходится со скарбом – в семействе нет денег на то, чтоб кухонную утварь иметь в двух экземплярах, поэтому надо тащить с собой вилки-ножки, кастрюли-сковородки.
В первых двух книжках в центре – пейзаж, лесистые холмы, горячий травяной запах, белые скалы, море слепит где-то далеко внизу. Воздух, пропитанный цикадами, дрожит. И упоение маленького мальчика – погружённого в лето. Я не знаю, так ли бы я читала эти книжки, если б не знала Прованса, если б не разделяла любви к этим холмам...
Когда читаешь детские воспоминания столетней давности, естественно, сравниваешь, – и со своим детством, и с тем, как сейчас.
В пользу сегодняшнего – куда большее у современных детей уважение к любой жизни – нынешний ребёнок не станет поджигать муравейник, чтоб изучить поведение муравьёв.
В остальном же – мне кажется, что описанная в этих книжках жизнь ребёнка увлекательней сегодняшней. И дети куда самостоятельней. Мальчик Марсель с братом читают запоем – сначала Фенимора Купера – и учатся индейским премудростям – бесшумно двигаться, находить в лесу дорогу. Сочиняют индейские песни. Потом Жюля Верна, сто раз перечитывая «Таинственный остров». А ещё есть «Робинзон Крузо» – в общем, читают книги, которые воспринимаются, как руководство к действию.
Любящие родители дают детям куда большую, чем сейчас свободу. Точней, не бОльшую, – другую.
Девятилетний Марсель встаёт ни свет ни заря, чтоб тайком отправиться в холмы за папой и дядей, которые уходят на охоту, а его обманом не берут (очень рано и очень тихо встают). Он оставляет маме записку о том, что на охоту его взяли, и отправляется вслед за охотниками. Идёт бесшумным индейским шагом. Потом теряет охотников из виду, пытаясь пройти поверху над ними по гребню холма. Заблудился, сориентировался по солнцу, понял, что поскольку он не знает, где дом, солнце ему помочь не может, очень испугался, потом услышал выстрел, вышел к своим. Никто его не ругал – ни папа с дядей, ни мама. Наоборот, он доказал, что может целый день ходить по холмам, значит, его можно с собой брать.
Потом Марсель знакомится с деревенским мальчишкой-ровесником, они начинают дружить, и двое ребят целыми днями носятся по лесам без взрослых. Попадают в жуткую грозу, укрываются в гроте, убегают оттуда в ужасе, потому что там живёт огромный филин, и они боятся, что он выклюет им глаза. Возвращаются домой, куда уже к тому времени пришли вымокшие до нитки охотники – мальчишкам все страшно радуются, с восхищением слушают их истории, – и на следующий день они опять уходят в холмы под дождём. Папа говорит маме, что ребята не сахарные, пусть только плащи возьмут.
Марсель, чтоб поразить деревенского друга, выучивает таблицу умножения – с запасом, аж до 13.
Читая Паньоля, я осознала, что на самом деле, 9-тилетний ребёнок того времени был, пожалуй, грамотней современного. Конечно, современный умеет пользоваться приборами...
В последнюю ночь перед возвращением с дачи Марсель, оставив записку, убегает из дома, – он не хочет в город, он останется жить в холмах Они с деревенским другом в полной тьме отправляются в грот, где Марсель намеревается устроиться, но страшно, – вспоминается филин, который может глаза выклевать. И Марсель возвращается домой. Из дальнейшего поведения отца становится понятно, что об «убёге» тот знал, но ничего не сказал... Дал ему возможность сбегать ночью в лес и вернуться. Только наутро объяснил приятелю Марселя, что в школе тому предстоит многому научиться, например, как грамотно писать некоторые слова – и приводит в пример именно те слова, в которых Марсель сделал ошибку в записке.
Свобода у маленького Марселя огромная, но до тех пор, пока не доходит дело до учёбы. И в последнюю часть каникул его можно на полдня усадить дома заниматься, и сколько он внутренне ни ворчи, он не может не послушаться...
Тут возникает совсем уже другая, много раз обсосанная тема – наш безопасный мир, в котором инфантильны старшеклассники и первокурсники, инфантильны, несмотря на то, что летом работают, рано начинают жить вроде бы самостоятельно.
И всё равно этот девятилетний мальчик кажется мне взрослей многих моих студентов – его отношения с миром независимей, увлекательней.
Я очень хорошо понимаю желание подстелить соломку, – она, эта соломка, ведь прежде всего нужна близким. И гораздо проще ребёнка лишний раз куда-нибудь отвести, чем пустить его в свободное плаванье. Кстати, это касается далеко не только детей.
Желание, чтоб учёба всегда доставляла удовольствие, вроде бы, тоже вполне законно – только в результате в огромном числе случаев выходит путь наименьшего сопротивления, – наверно, элемент заставления, может быть, насилия, на каких-то стадиях обучения почти всем необходим. Знания заменяются пользовательским умением, а прогулки по холмам компьютерными играми.
Что ж мир двадцатого века мне родней мира двадцать первого...
И удивительно приятно из шестидесятых годов, из сосен Карельского перешейка, от мелкого серенького Финского залива, куда я в 11 лет ходила купаться с младшими – с Машкой и двоюродной Танькой, и бабушке не приходило в голову нас не пустить одних, – глядеть в провансальские холмы начала века, который мне так трудно называть прошлым.
no subject
no subject
no subject
no subject
чтоб кухонную утварь иметь в двух экземплярах
И я никак не могла понять, зачем. Не в деревню какую-нибудь, а на коммунальную дачу.
Зверство, мы и нам подобные только переехали в отдельные квартиры, и снова без горячей воды, туалет на улице. Три семьи в доме, у каждого по две проходные комнаты. Общая кухня, постоянное вынужденной общение.
И свежий воздух. О нем говорили, хотя дача стояла на Приморском шоссе, от которого постоянно дико воняло. Или гнильем с залива.
Нет, у меня свободы, спокойствия и надежности в детстве не было. Только когда хиппи стала в 15 лет появилась свобода. Потом спокойствие. А спустя 35 лет надежность.
Ну, такая жизнь, по-всякому бывает.
Re: чтоб кухонную утварь иметь в двух экземплярах
no subject
Эта фраза потрясла: "Они выносили оттуда уважение к «республиканским» ценностям, отвращение к религии, не такую маленькую (вширь) общую культуру, социалистические идеи, абсолютную честность и оптимизм." Эх... а у нас по-прежнему практически обязательные уроки религии в школе, а ксендзы освящают новые автострады, банки и торговые центры...
no subject
Ну, так французское отделение церкви от государства - не зря ведь.
Всё-таки у Вас, наверно, получше, чем в России, где православие прямо заменяет компартию
no subject
no subject
no subject
книга что-то преукрасит, что-то упустит.
потом сложно сказать, что мне приятнее : вот такая свобода (которая иногда очень сильно кажется ответом на домашнюю несвободу, сколько фильмов 60-х, где детям только подзатыльники дают) или всё-таки домашние человеческие отношения, где не надо дрожать от того, что "а вдруг папа узнает"
мне кажется, это вечный вопрос, что лучше - жить вопреки или в условиях благодатных? по мне, так однозначно второе, но я согласна, что лечь в болото в этом случае гораздо проще и надо иметь собственную целеустремлённость, чтобы там не оказаться.
no subject
И у Паньоля они по описанию абсолютно были. При этом мне не кажется, что не должно быть страха огорчить родителей. Что собственно в нём плохого? Подзатыльник к этому не имеет отношения.
Нееет, такая свобода вовсе не ответ на домашнюю несвободу - по крайней мере, у меня было очень много свободы дома, и плюс к этому абсолютно подразумевавшаяся свобода дачи. Теперь-то я могу себе представить, что бабушка могла волноваться, когда мы уходили в лес или на залив одни. И мобильников не было. Но вот так уходить не просто было можно, это было необходимо, предполагалось частью жизни. Мама хотела, чтоб мы обязательно много купались, поэтому снимала дачу у залива (она считала, что в озёрах купаться бывает опасно - водовороты, а на заливе опасностей нет). У Паньоля описана очень большая свобода, ограниченная только одним - необходимостью учиться. И тут страх папиного неодобрения и неуважения, а вовсе не подзатыльника, весьма силён. И ты знаешь, чем дальше, тем больше мне кажется, что это правильно. Студенты пишут с ошибками, излагают мысли коряво, не умеют умножать без калькулятора - и что в этом хорошего. На мой взгляд, они получили отнюдь не более счастливое детство, а более безответственное детство. И почему безответственность - это счастье?
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
2. Насчет свободы ты принципиально неправа. Тут можно целую диссертацию написать. В общем, тогда была совсем другая жизнь. И если уж ребенок находился "dans mes chères collines", никто не мог в одночастье увезти его за много километров делать нехорошие фотографии или что-нибудь еще. И никто не занимался в таком количестве "кружков" очень далеко от дома, куда нужно детей возить, потому что транспорта просто нету.
3. Тогда вообще была совсем другая жизнь -- нельзя сегодня воспитывать детей, как тогда. Другие структуры расходов были, другие потребности. И работа была в общем для всех доступна. Поэтому требования к воспитанию были совсем другими.
4. Кстати, мама там умирает очень рано, скорее всего в родах, а Поль со своей грамотностью становится пастухом и тоже уходит из жизни лет в тридцать.
no subject
2 и 3. Я принципиально не согласна с тобой и не думаю, что осмысленно терять время на ненужный ни тебе, ни мне спор.
4. не в родах. И Поль выбирает стать пастухом. Умирает, да, рано.
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
Насчет инфатильности - это хауптпиздец. Я четко помню стыд и ужас, который я испытал, просидев со своими новоиспеченными однокурсниками на первом курсе несколько первых пар. Это был даже не детский сад. Потом как-то успокоились, но серьёзного отношения к делу не появлялось курса до третьего.
no subject
Ха, именно на третьем курсе обычно, вроде как, чего-то происходит, и они вылезают из пелёнок. А на первом-втором - они даже не стремятся, чтоб с ними обращались как со взрослыми. Я иногда ахриниваю от готовности считаться дитём.
no subject
no subject