![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
(no subject)
Нашим бретонским хозяевам сильно за семьдесят. Оба поджарые, подвижные. Хозяйка ходит в рубашке с джинсами, сверкает седой чёлкой. Хозяин улыбается ласковой улыбкой, разговаривает мало.
У них куры, утки, кролики... Девять месяцев в году они живут в том прекрасном доме, который летом сдают, где мы две недели прожили. Огромный, с пятью спальнями – видимо, в этом доме и выросли их четыре сына. Двое уехали из Бретани, двое остались...
За домом сад, – поляна, по краю которой деревья, розовые кусты, – а за забором хозяйский огород, птичий двор, времянка, где они живут летом, и летняя кухня в отдельном сарайчике. В этой кухне мы с ними как-то пили отличный сидр, который они покупают у соседки. И ещё что-то тоже тамошнее, от той же сидротётеньки,– крепкое, яблочное, но не кальвадос, а что-то сладковатое.
Хозяйка, говорящая на абсолютно культурном правильном французском, сказала, что в детстве она его совсем не знала, дома говорили только по-бретонски, французский начался в школе.
Потом бретонский она позабыла, и вот теперь пошла его вспоминать в кружок. Правда, утверждает, что как-то очень всё странно – бретонский её детства звучал иначе. Похоже, что в кружке говорят с французским акцентом. Может, и не осталось больше людей, для которых этот тяжёлый кельтский язык по-настоящему родной. При этом она говорит, что бретонский её детства был сильно неблагозвучный.
Васька в восьмидесятые ездил в Сен-Геноле с Валькой. К валькиной подруге, местной учительнице. И мама этой учительницы французский знала довольно плохо. Но ей было семьдесят тогда...
А лет десять назад мы как-то в Сен-Геноле встретили тётеньку, которая ехала на велосипеде в крахмальном высоченном кружевном чепчике – куафе. А потом другую тётеньку мы увидели через окно первого этажа – она в куафе наливала чай своему дяденьке, читавшему за столом газету. Кажется, я тогда ещё не фотографировала...
Когда я сказала нашим хозяевам, что мы собираемся на байдарке, хозяйка ответила, что они в воскресенье как раз плавали. И очень удивилась, услышав от меня, что мы поплывём, если только ветра не будет. «Так ведь вы ж вдоль берега, не в открытое море, вам ветер не помешает» – сказала.
В самом начале нашего пребывания у страшно уродливой, с мозолистым клювом, барбарисовой утки вылупились утята. Нас позвали смотреть. Хозяин всё предлагал, чтоб я утят сфотографировала, глядел на них с огромной нежностью, показал нам утиного папу.
И когда мы шли по дорожке, поднял с земли пёструю курицу, приговаривая, что, дескать, смотрите, какая курица ласковая. Гладил её, и даже с нами он стал более разговорчив, общаясь со своим птичьим миром.
С кроликами у них живёт морская свинка, у неё был дружок, но вот умер недавно.
Удивительное дело, – кроликов съедят, куриц, наверно, тоже многих съедят, и уток, а вот люди, которые знают, что им придётся потом убивать, всё равно к этим своим домашним зверушкам привязываются...
И кстати, не впервые я с этим столкнулась. Моник рассказывала, как тяжело резать корову, которую телёнком выкармливаешь из соски. И девочка на бретонской ферме, которая нам с Васькой показала народившегося телёночка, говорила, что очень грустно, но его съедят...
Мир соткан из противоречий – мы едим зверей, которые нам милы, и с отвращением думаем о поедании червяков.
И крестьяне, которые разводят живность для еды, привязываются к своим зверям...
И до последнего держат на летних пастбищах старых коров, от которых нельзя уже продавать молоко, чтоб подарить им ещё немного жизни и радости. Но зимой всё-таки отдают на бойню, потому что очень дорого держать корову для дружбы...
Но среди коров сейчас часто держат лам – я не уверена, что для шерсти, может, и просто для радости, как вот морских свинок среди кроликов...
Что ж – неразрешимое противоречие заложено в самой основе жизни, – в том, что она конечна, – однако ж живём... И об этом противоречии знаем, в отличие от собак и других зверей...
У них куры, утки, кролики... Девять месяцев в году они живут в том прекрасном доме, который летом сдают, где мы две недели прожили. Огромный, с пятью спальнями – видимо, в этом доме и выросли их четыре сына. Двое уехали из Бретани, двое остались...
За домом сад, – поляна, по краю которой деревья, розовые кусты, – а за забором хозяйский огород, птичий двор, времянка, где они живут летом, и летняя кухня в отдельном сарайчике. В этой кухне мы с ними как-то пили отличный сидр, который они покупают у соседки. И ещё что-то тоже тамошнее, от той же сидротётеньки,– крепкое, яблочное, но не кальвадос, а что-то сладковатое.
Хозяйка, говорящая на абсолютно культурном правильном французском, сказала, что в детстве она его совсем не знала, дома говорили только по-бретонски, французский начался в школе.
Потом бретонский она позабыла, и вот теперь пошла его вспоминать в кружок. Правда, утверждает, что как-то очень всё странно – бретонский её детства звучал иначе. Похоже, что в кружке говорят с французским акцентом. Может, и не осталось больше людей, для которых этот тяжёлый кельтский язык по-настоящему родной. При этом она говорит, что бретонский её детства был сильно неблагозвучный.
Васька в восьмидесятые ездил в Сен-Геноле с Валькой. К валькиной подруге, местной учительнице. И мама этой учительницы французский знала довольно плохо. Но ей было семьдесят тогда...
А лет десять назад мы как-то в Сен-Геноле встретили тётеньку, которая ехала на велосипеде в крахмальном высоченном кружевном чепчике – куафе. А потом другую тётеньку мы увидели через окно первого этажа – она в куафе наливала чай своему дяденьке, читавшему за столом газету. Кажется, я тогда ещё не фотографировала...
Когда я сказала нашим хозяевам, что мы собираемся на байдарке, хозяйка ответила, что они в воскресенье как раз плавали. И очень удивилась, услышав от меня, что мы поплывём, если только ветра не будет. «Так ведь вы ж вдоль берега, не в открытое море, вам ветер не помешает» – сказала.
В самом начале нашего пребывания у страшно уродливой, с мозолистым клювом, барбарисовой утки вылупились утята. Нас позвали смотреть. Хозяин всё предлагал, чтоб я утят сфотографировала, глядел на них с огромной нежностью, показал нам утиного папу.
И когда мы шли по дорожке, поднял с земли пёструю курицу, приговаривая, что, дескать, смотрите, какая курица ласковая. Гладил её, и даже с нами он стал более разговорчив, общаясь со своим птичьим миром.
С кроликами у них живёт морская свинка, у неё был дружок, но вот умер недавно.
Удивительное дело, – кроликов съедят, куриц, наверно, тоже многих съедят, и уток, а вот люди, которые знают, что им придётся потом убивать, всё равно к этим своим домашним зверушкам привязываются...
И кстати, не впервые я с этим столкнулась. Моник рассказывала, как тяжело резать корову, которую телёнком выкармливаешь из соски. И девочка на бретонской ферме, которая нам с Васькой показала народившегося телёночка, говорила, что очень грустно, но его съедят...
Мир соткан из противоречий – мы едим зверей, которые нам милы, и с отвращением думаем о поедании червяков.
И крестьяне, которые разводят живность для еды, привязываются к своим зверям...
И до последнего держат на летних пастбищах старых коров, от которых нельзя уже продавать молоко, чтоб подарить им ещё немного жизни и радости. Но зимой всё-таки отдают на бойню, потому что очень дорого держать корову для дружбы...
Но среди коров сейчас часто держат лам – я не уверена, что для шерсти, может, и просто для радости, как вот морских свинок среди кроликов...
Что ж – неразрешимое противоречие заложено в самой основе жизни, – в том, что она конечна, – однако ж живём... И об этом противоречии знаем, в отличие от собак и других зверей...
no subject
Спасибо, что говоришь об этом - о чепцах, о телятах.
no subject
Рада, что тебе чепцы и телята важны!
no subject
Хм. Когда ездила писать летом в маленький городок на границе с Белоруссией, муж- примак хозяйки дядя Юзик, помню, меня потряс необъяснимым. Он держал кроликов. Они сидели в тесных клетках на столбиках, над землей, толстые. Под клетками валялись отрубленные ноги уже скушанных коллег. Для кур, чтоб здоровее были.
Он доставал их из клетки, чтобы освежевать и прижимал к себе бьющегося в ужасе и приговаривал: - Ну, чего ты, глупый, ты же со мной, чего боишься?!-
Когда хозяева уехали на 4 дня и меня оставили на хозяйстве, кролики пооткрывали клетки и сбежали. Как ни странно, они остались на участке, и дядя Юзик их выловил всех, когда вернулся.
no subject
Твоя история впечатляет... Сюжет для сюрреалистического рассказа...
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
Зверей домашних жаль, конечно, но кушать очень уж хочется:)Хотя, по правде говоря, не понимаю, как можно с такой нежностью относиться к животным, а потом их хладнокровно убивать. По мне, так если только абстрагироваться как-то, держать дистанцию с ними с самого начала.
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
А вот противоречие, которое мне гораздо ближе: как быть с собаками, которых ты кормила летом на даче ещё совсем маленькими, а осенью ты должна возвращаться в город, а дачные собаки очень плохо приживаются в городе. Однажды моя знакомая всю зиму ездила из Питера на дачу, чтобы кормить вот такую собаку, которую пришлось отдать на зиму на проживание местному пьянице. С тех пор она собак на даче в дом не берет, но кормит и играет с ними на улице.
no subject
С собакой ещё как понимаю. И вот в жж читаю человека, который ездит всю зиму в подмосковный дом, чтоб кормить всех деревенских кошек...