mbla | Помещичье

Утром на придворной ферме горячий ветер у ворот поднимал пыль, а народ бродил по малиннику, –из-за кустов перекликались голоса, – по огуречным грядкам, переворачивая плети, под которыми ещё кое-где примостились пупырчатые юные огурчики, а желтоватые переростки в прострации от жары и общей утомлённости жизнью валялись никому не нужные на грядке.

И помидоры бурые – по-Васькиному так в Ростове звали ещё не совсем зрелые, которые докраснеют в корзинке, и крыжовник (никогда его особенно не любила и не слишком понимала, почему Николай Иванычу Чимше-Гималайскому именно крыжовник не давал покою), и красная смородина, в детстве совсем её вывриязыковая кислость не раздражала, и чёрная – главное – этот запах листьев – «лист смородины груб и матерчат»)…

И в ферменном магазинчике творог и сырое молоко – одна чёрно-белая коровка подошла к огромному до полу окну за сырным прилавком и жевала какой-то длиннющий крепкий стебель, а рядом нисколько её не смущала крапива, – лето, в поле разноцветного львиного зева шмели залетают с уютным жужжаньем в мотыльковые цветы – «парус, лодочка, вёсла» – по любимому определителю Нейштадта.

А вечером вчетвером с Юлькой, Маринкой и Бегемотом жевали ягоды (оказывается, не люблю крыжовника просто так только я), перебирали, хвосты отрывали. Слегка поспорили – у Щербацких малину варили не так, как у Левиных…

И Юлька в приехавшем из Ленинграда в 1979-ом году медном тазу сварила варенье – Ералаш называется – дачное такое – чёрная смородина, крыжовник, малина, – и пенки – с творогом – урча от удовольствия. Под доносящееся от плиты хлюпанье и благоуханье.