mbla: (Default)
Предыдущее

ПРО ДЕРЕКА УОЛКОТА, ПРО ПЕРЕВОДЫ, ПРО СТАРЫЙ ДОМ И ФОНАРЬ ПЕРЕД КРЫЛЬЦОМ...

Умер Дерек Уолкот. В пятницу 17-го марта.

Я попыталась вспомнить, когда же мы с Васькой взялись за его книжку « The Bounty ».

Время течёт неутешным ручьём, бьёт по пальцам, опущенным в воду. И годы, дни тасуются в колоде, путаются. Ищешь опорные точки, радуешься, когда находишь.

Кто появился раньше в нашей жизни – Сильвия Плат, или Дерек Уолкот? Гляжу в пустые ладони – и этого не вспомнить.

Знаю, нашла! Дерек Уолкот пришёл позже, да! Когда мы его читали, я уже начала полуактивно пользоваться интернетом.

Цикл стихов Parang. По словарю – «гавайский нож». Но прочитав этот цикл, с неизбежностью задаёшься вопросом: а нож тут причём?
Притягиваешь за уши идиотские объяснения, придумываешь алогичную символику...

Васька терпеть не мог что-то выяснять, это его задерживало, – он уже где-то за сто километров на пятой скорости, а тут нудные люди копаются в мелочах. Ну, не академический он человек. Торопил меня безбожно. «В словаре же нож, – значит, нож». Лезть в сеть ещё не стало автоматизмом. Но всё ж полезла. Две минуты поисков, чтоб обнаружить, что parang – это ещё и определённый музыкальный стиль на Антильских островах.

Так мы избежали позора.

Выходит, Дерека Уолкота мы читали уже в 21-ом веке. Но точно до того, как я начала в 2004-ом вести жж.

Что ж – я сумела хоть и не пригвоздить год-месяц-день, так во всяком случае определить интервал.

Я купила книжку « The bounty » в магазине WHSmith на улице Rivoli. В густеющих сумерках перед Рождеством.

Я искала Ваське подарок – мне хотелось выбрать современного поэта, которого ему захочется переводить. Про Уолкота мы тогда знали немного – друг Бродского, нобелевский лауреат...

Запах книжного клея, в пять часов вечера уже темно, слякоть на улице, зажглись фонари. Я вытащила с полки тонкую книжку в жёлтой обложке, открыла, полистала. И выбрав ещё пару каких-то других англоязычных книг встала в небольшую очередь в кассу. Риволи была изукрашена к Рождеству.

Наверно, заканчивался 2000-ый год, и Новый век за углом.

Нам обоим Уолкот оказался очень близким. В его смеси классичности и современности. В его страстности и ностальгичности. В его осознании мира через пейзаж, в его отношениях с вечностью и временем.

***
Помнишь детство? Помнишь дождь, шуршавший вдали?
Вчера написал я письмо и тут же порвал в клочки.
Ветер унёс обрывки с холмов, и порхали они,
как чайки в Порт-оф-Спейн над долиной реки;
глаза наполнились старыми горестями до краёв,
будто лежу я в постели кверху лицом
и смотрю – низкие руины остаются от тающих в дожде холмов,
и всё пробую заглушить сердца смурного гром –
это дождь накатывается на Санта-Круз, следа не оставив от синевы,
щёки мокры, за последний луч солнца ухватываются холмы,
пока не исчезнут, а потом – далёкий шум реки, волны травы,
тяжёлые горы… Тяжёлые облака тканью лиловой тьмы
последнюю яркую трещину затягивают, и мир
спешит возвратиться к мифу, к зыбкой молве,
к тому как было уже однажды, да, было однажды…
Помнишь похожие на колокольчики красные ягоды в траве,
кустарники вдоль дороги и церковь в конце неопытности,
и шум ля ривьер Доре, сквозь деревья слышный едва,
запах свиной сливы, которую с тех пор я ни разу не нюхал,
длинные тени на маленьких пустых дорогах, где сквозь асфальт – трава,
от мокрого асфальта подымается варёный
запах, и повлажневший воздух ненадёжен, зыбок,
а потом дождь зачёркивает часовню Ла Дивина Пастора
и жизнь, состоящую из невероятных ошибок?


Мы читали, разбирали, потом Васька переводил, потом мы вдвоём редактировали – всё как всегда...

Когда книжка была закончена, мы написали Уолкоту письмо, попросив разрешение её опубликовать. Через некоторое время мы получили ответ. В конверте оказалось наше письмо, а на полях написано: «обращайтесь к моим издателям».

Обидно было. Просто очень обидно. Потом мы узнали, что Уолкот не хотел печататься бесплатно, и даже когда-то кому-то сказал, что Россия имеет все возможности ему, нобелевскому лауреату, заплатить за переводы на русский.

Мы срослись с книжкой « The Bounty » – «Щедрость». Васька всё время находил точки соприкосновения своей поэтики и Уолкотовской. И письмо мы написали очень не формальное. И вдруг – вот так.

Васька даже попросил вмешаться Кушнера, который с Уолкотом встречался в Нью-Йорке. Бродский их познакомил. И Саша Уолкоту написал. Напомнил об их встрече, очень хвалил Васькины переводы. Ответа он, кажется, не получил.

Ну, что ж делать – вышло как со всякой обидой – обиды со временем, в общем, проходят.

Противно, конечно, что такой близкий поэт оказался так сильно встроен в иерархическую систему. Но, наверно, мы могли бы и раньше об этом догадаться. В одном его стихе упомянуты несколько собратьев-поэтов, и как назло, все лауреаты Нобелевки. Будто клуб у них такой – нобелевские лауреаты.

А когда Васька отошёл от обиды, – не то, чтоб забыл дурацкое письмо, но оно виделось нам уже в перевёрнутом бинокле, – ему опять захотелось переводить Уолкота.

Роднит их с Уолкотом ещё и жизнь на перекрёстке – в двух культурах.

Конечно же, первая родина поэта – язык, поэтому Васька – русский поэт, а Уолкот – американский.

Но Уолкот очень сильно связан с родными Антильскими островами, а Васькина связь с Францией, несмотря на плохой французский, совсем не формальная – через всю нашу жизненную повседневную ткань.

Поэтика и у Васьки, и у Уолкота, чрезвычайно связана с пейзажем. И вот Уолкот пишет по-английски, но пейзаж куда чаще у него островной, карибский, а Васька пишет по-русски, но пейзаж у него прежде всего французский.

Последние годы Васька мало переводил. Хотелось успеть сказать самому, без посредников. Он гнался за стихами, как за зайцами в поле, а я, выходя на улицу, собиралась в комок, вдыхала, открывала глаза и уши – и брела, пытаясь не то чтоб ничего не упустить, скорей уж – за что-нибудь зацепиться, чтоб было что Ваське принести.

И всё-таки простои бывали, ну, как иначе. Мемуары закончены, парижская книжка закончена... Длинные дни, пока я на работе. Читал Лотмана, ещё какое-нибудь литературоведение, мемуары... Романы читать не хотел, разве что Гарри Поттера – по-французски (всё ж читал Васька по-французски совершенно свободно, а по-английски нет), болтался в интернете... В лес с собакой один он не ходил последние три года... И тяжело, и из-за глаз без меня рядом не чувствовал себя свободно не на асфальте. Ну, я бы со страху умирала каждый день, если б он один в лес ходил – разве что всю дорогу говорить по мобильнику... Выходил Васька на ближний пруд, сидел на скамейке, и Катя возле скамейки лежала, в траве, – нюхала, пошевеливая чёрным носом, палочки грызла.

Переводы могли б стать спасеньем от пустых дней, но ведь для того, чтоб переводить, надо было найти кого-то, кто зацепит.

Попробовали Марка Стрэнда. Мы тогда в Дордони две недели жили с Бегемотом , с Катей и с Альбиром. Переменилась погода – сначала стояла засуха, жара, которая закончилась бешеным ливнем, грозой. И как раз Альбиру настала пора уезжать. Мы отвезли его на поезд.

Вернувшись домой, я села с Васькой работать, стали мы Стрэнда читать. Васька всё время к нему, как мне казалось, придирался – и тот стих не хотел переводить, и этот. Но что-то всё ж разобрали, подготовили к переводу.

На следующий день Васька с Катей, которая уже тогда была больна, но мы этого ещё не понимали, остались днём дома, пока мы с Бегемотом гуляли по холмам-по долам. А вечером Васька был очень нерадостный.

«Нет – сказал – Стрэнд вгоняет меня в депрессию, не буду я его переводить».

Я ужасно огорчилась – не потому, что мне Стрэнд понравился – у него плоские всё-таки стихи, бумажные, и, да, я понимаю, что констатация уходящей жизни, немолодости – очень депрессивная. Вроде как читаешь его и думаешь, – чего тут огород городить, стихи писать... Но я так надеялась, что Васька зацепится за какую-то возможность повседневной работы, так нам было это важно – но ведь не жевать же промокашку...

И опять полил дождь, и старый каменный дом, идеально защищающий от жары, отсырел, и Ваське захотелось включить отопление. В полутёмном доме, пропахшем липой, листьями, острым духом травы после дождя.

И вместо переводов Стрэнда Васька написал своё. Я всё пыталась сфотографировать наш фонарь у крыльца. К полуночи его гасят, и окутывает полная тьма, и где-то совы ухают, и ещё какие-то загадочные птицы кричат.

Горел вечерний фонарь и освещал колышащуюся занавеску дождя.

ГНОМАНИСТИЧЕСКИЕ СТИШКИ
или Июньский дождь

Подставясь дождику ночному,
Нелепый жёлтый остолоп –
Фонарь огромен возле дома.

Насажена на круглый столб
Светящаяся пирамида
(Столб средь стволов – не ствол, а стёб!)

Но с фонарём того же вида
В ночных кустах гуляют гномы...
Я может, к ним навстречу выйду
(Не всё же отираться дома!)

Замечу и каштана скрипы,
И то, как дождик лупит липы,
Как в жёлтом свете фонаря
Несильный дождь желтеет тоже...

А вот когда с листвой дуря
Вдруг сам зазеленеет дождик –
Знай, что приблизилась заря,

Что даже может быть укроп
Покажется – секундно – маком,
Капуста – рыжим париком...

Да, это всё исчезнет днём,
Но вечер возвратит, однако,
Первичность истинных ночей,

То главное, что отличает
Весёлых гномов от людей:
Они расцветки замечают!

Ведь листья им куда важней
Всей логики людских затей.
И наш абстрактный вкус идей
Великодушный гном прощает:
Он меж кустов бродя, качает
В руке фонарик цвета чая.

Настал сезон цветных дождей!

июнь 2011


И настроение, испорченное Стрэндом и пустым днём сразу улучшилось.

Тогда мы почти захлопнули дверку переводов, но щёлочку всё ж оставили – и в неё время от времени протискивался Уолкот. У нас было несколько его книг и иногда мы открывали толстую книгу лирики, и что-то вдруг захватывало, и Васька одним духом переводил.

***
Очередная дырка в моём мире образовалась. С Уолкотом было родство, не просто – чужие стихи.

***
Названье этого городка никак не вспомнить; яркий, шумный,
он дрожал от ярмарки, флагов, лета – людей было столько,
что яблоку негде упасть – очень французский, нарочито остроумный,
казалось, что вся Европа сидит тут на пляже, или за столиками;
воздух в пятнах, в бликах солнца, как на картинах Монэ,
широченные пляжи; ах, да – это где-то возле Динара,
город с названьем, в котором ещё дефис – в Нормандии, кажется мне,
или в Бретани? Отлив обнажал огромность
песка, откатывался тяжко и яро
Я жил в открытке. Дул холодный ветер, но
я сделал хорошую акварельку,
вот она у меня на стене. И хоть было это давно,
время пробегает, ничего не меняя, по её поверхности мелкой,
отмели приливом не покрылись, и крошечные
фигурки вдали – человек прогуливает собаку. И так спокойны
краски, их время не тронуло. Но оно отчуждает.
Столько смертей – настоящая бойня!
Эта безумная коса слепо косит друзей, и цветы, и лето,
могильный городок у моря занимает всё больше места,
и единственное оставшееся искусство – это
приготовление к молитве.
Так вот для моего Hic Jacit эпитафия: «Здесь
лежит Д. У. И место это вполне подходит, чтобы умереть».
Да, так и есть.
mbla: (Default)
На стекле толстые блестящие капли, за стеклом топорщатся голые тополя – за прошедшим стеной дождём. Только капли на стекле остались.

У меня целый день занятий – 7,5 часов – студенты задачи решают, а я в окно гляжу.

Вчера днём я нырнула в кровать, – любимое наше с Васькой дело по воскресеньям – «пойдём поваляемся».

Закрыв глаза – снип-снап-снуре – ещё минутку – пурре-базелюре – Катя вздохнёт в коридоре ньюфским особым вздохом – медленно гаснет театральный свет, комната заполнится полупрозрачным туманом – хлопнул в ладоши – встань передо мной, как лист перед травой, день недавний, день вчерашний – дышит рядом – близок локоть, да не укусишь. Мама говорила: «укусишь локоть, поедешь в Париж». Локтя не укусила, а в Париж поехала.

Отвязать бы лодку, плоскодонку, – можно почти не грести – пусть течение несёт – не хочу по молочным рекам с кисельными берегами, не люблю киселя. Пусть по Дордони несёт, чтоб цапель встречать, и чтоб зимородки синими блестящими боками сияли.

Дождь в окне на минуту показался мне тающим на асфальте снегом.

Под детские птичьи перекрики во дворе за окном я провалилась в сладкий воскресный весенний сон.

Почему зимой стекло не пропускает звуков? А ведь просто – зимой в пять часов уже тёмная ночь, дома дети. Тихо. Пусто. Только фары по потолку изредка мажут.

Иногда к детской площадке от нас через большую улицу воскресными в солнечных пятнах ранними весенними вечерами подвозят в фургончике мороженое, и фургончик, созывая детей, играет лютневую музыку.

Неисповедимы пути. Когда мы с Васькой разбирали Уолкота, – наш музыкальный фургончик приветственным кораблём прогудел тропическим островам, куда Ваське так хотелось попасть, и куда мы так и не съездили:

***
Ничего кроме солнца – улица раскалена,
горячее море в рамке между разваливающимися домами,
а потом подымается слабая от жары, вялая волна,
будто кто-то смахивает мошкару с глаз старческими руками,
да ещё выводок утят канареечного цвета… Вот он, Грос Илет,
с его воскресеньем, потягивающимся в постели, с грузовичком
мороженого, жужжащим всё ту же музыкальную фразу,
тот же механический вальс – все грехи твои кружатся в нём,
всё твоё детство, а теперь уж и детство твоих внуков сразу,
будто пастушка на шарманке медленно вертится, и звук,
серебряный сверкающий звук, словно мелкий дождик на солнце.
А в три часа – ослепительный блеск пустоты вокруг,
и дремлющий мороженщик,
уставясь на дымящийся асфальт, никак не проснется.
Можешь с тем же успехом перекреститься, но прощенья не жди
за то, что ты всё ещё делаешь, за то, что когда-то сделал,
вот так же этой мёртвой улице даже не снятся дожди,
и остаётся ей только слушать посвисты дрозда и воркованье белой
горлицы в зарослях терновника, когда ветер зашевелит вдруг
бамбук, постукивающий в налетевшей прохладе,
когда любое имя у тебя в голове – только ЕЁ имя,
а сейчас нету даже и отчаяния – всё стучит и стучит бамбук,
дрозд пьёт, отряхивается, взмахивая крыльями,
и исчезает в запущенном саду за кустами густыми.
mbla: (Default)
Вчера иней на траве – хоть на телефонном термометре, который, впрочем, работает только, когда связь есть, красная температурная палочка, в 10 утра жалко тянувшая хвостик над отметкой ноль – ну, +2, для честности, поднялась в середине дня аж до девяти. А иней в тени под соснами не растаял.

Вчера мы попали в заросли тёрна – на верхотуре над морем вдоль травяной дорожки. Вот тёрн совсем не такой, как летом, – замшелые колючие ветки топырятся во все стороны – их время настанет – февраль, март? Тёрн рано цветёт.

На мысу на высоте – ну, небоскрёба, – загадочное объявление на железном щите: «Купаться запрещено».

Видимо, если кто сиганёт со скалы вниз, дык сам виноват.

А на зелёной заиндевелой дорожке – в неё кое-где вдавлены следы от копыт, – бормоталось Скоттовское Васькино:

«Лишь грубо бьют среди камней копыта лошади моей…» – хоть там лето, а не нынешняя зима.

Впрочем, зимой на деревенских дорогах, мимо капустных полей, – даже если изгороди и не встречаются, всё равно вспоминаю, как Джейн впервые встретила мистера Рочестера – не-помню-как-лошадь звали, а собаку, чёрного ньюфа, звали Пилотом. Месрор? Проверять лень. Что интересного гуглить.

Рождество с Новым годом здешние рыбаки празднуют, конечно, но никаких тебе кокетливых украшений, ярмарочных базаров, сверкающих ёлок – в церквях вертепы, а на улицах изредка встрёпанные ёлки, и ветер качает гирлянды.
Позванивают ракушки, которые тут вместо ёлочных украшений.

Местные все ракушки, не те, что Сильвия Плат видела на базарчике у мыса Ра.

«А из мелких ракушек мы делаем
куколок, бусы и сказочные морские существа.
Но эти ракушки не отсюда,
не из Залива Утопленников,
они с другого конца света,
Из тропических синих морей.
Мы там никогда не бывали...
Покупайте блины, ешьте скорей,
пока не остыли от ветра...»


Я-то летом думала, поднимая их на пляже с песка и удерживаясь от того, чтоб не сунуть в карман – а зачем на некоторых ракушных створках ряды дырочек – теперь-то поняла – да чтоб игрушки вешать!

И сегодня, когда стало так тепло, как бывало в марте на лыжах на Карельском, когда мы раздевались и сооружали из лыж шезлонг – или даже ещё теплей – я с чистой совестью, пружиня и слегка проваливаясь во влажный песок, глаза проглядывала, смотря под ноги, – с чистой совестью поднимала и укладывала в карман те ракушки, что с дырками, – врождёнными, или благоприобретёнными, – всё ж море крутит жернова, легко ль пустой ракушке сопротивляться и оставаться целой после смерти ракушечного жителя?
mbla: (Default)
Незадолго до заката мы шли с Таней по роще мимо облитых золотом сосенных стволов, по золотой траве.

Страшно, оказывается, жыть в нашей роще – кто-то сожрал там сойку, разбросав в беспорядке перья, другой кто-то сожрал там ежа, отбросив его игольчатую шкуру!

Мы шли, да шли, – мимо чужого дома, где на террасе люди с бокалами розового в руках чему-то своему смеялись, мимо упавшего в траву с дерева золотого померанца, мимо теннисных кортов, где Тане очень хотелось за мячиком попасть за решётку, потом вверх по песчаной дорожке, – мы шли параллельно морю, поглядывая на него за зелёными кронами, на дальние мысы смотрели, потом подумали, не подняться ли нам выше, в лес, но решили, что скоро ужин готовить, возвращаться пора…

Я почему-то вспомнила, как в 2006-ом в последнюю нашу здесь неделю мы с Бегемотом, Танькой и Катей ездили гулять довольно далеко – на озеро в «зелёном Провансе», и как шли вдоль арыка, а потом Катя купалась в речке, залезла под небольшой водопадик, потом мы вместе купались в озере. Вдоль арыка рос инжир, и зрелые фиги шлёпались на землю. Я вообще-то покупных фиг не люблю, но вот те, с мягким шмяком шлёпающиеся, были прекрасны.

Машину мы оставили в городке Карсес, – там площадь с платанами, фонтан на центральной улице, местный народ пиво под зонтиками пил, или розовое вино, а на стенке туристского офиса объявление о соревновании рыболовов.

Прошли в тот день сколько-то километров, не очень мало. И домой, к Ваське с Димкой поехали.

Остановились у придорожного овощного прилавка и купили пол длинного огромного арбуза.

Ехали домой, я думала – вот, лето скоро кончается – почему, отчего…

***
Вернулись мы с Таней из рощи, и почему-то мне захотелось найти у Сильвии Плат стихотворение «В царстве Мидаса».

Открыла наш файл и отыскала.

В ЦАРСТВЕ МИДАСА

В золотой пыли лужайки,
Течёт Коннектикут гладкий,
На излучинах водные складки,
Фермы светлы, кричат чайки,
Поля отполированы до блеска...

И плывём мы в жёлтый полдень,
Словно лодку тянут волоком,
Небо - как стеклянный колокол.
А на соломенном поле –
Наши тени тоже золотые.

Всё, всё – на золотом фоне:
Удочка, и та золотая,
Это неподвижность рая:
Яблоки золотые в кроне,
И рыбка золотая, и щегол, и кот тигровый.

Это ковёр, огромный, рыжий.
Влюблённо, как голубки, воркуем...
Но вдруг пролетели на водных лыжах,
На незримых нитях. Взрезали реку и
Наше зеркало в осколки –

И вот мы не тут. И этот берег –
Не янтарный. И фермер урожай собрал.
И август, уже в прикосновенья не веря,
Талант Мидаса потерял.
И ветер оголяет жёсткость пейзажа.


Каждый стих Сильвии Плат мы читали по много раз, вслух, мы писали подстрочник с вариантами, обсуждали, прочитала я про неё целую полку книжек. Попросту жили мы с ней несколько очень щасливых лет, и всё равно я наизусть не помню ничего, только отдельными строчками, картинками.

Так и с Васькиными собственными стихами, и у него точно так же – ранние он знал наизусть, а чем позже, тем меньше помнил, – мы обсуждали каждое слово, редактировали до упора, – и не помнили потом наизусть. А в памяти у меня сидит крепче всех почти разлюбленная Цветаева, потому что в 14 лет я её читала, и тогда каждая строчка укладывалась, и как выяснилось, навсегда.

А у Васьки так же с почти разлюбленным Блоком – в 14-15-16 – стихи запоминались с двух-трёх прочтений…

Мне захотелось перечесть про Мидаса, как мне казалось, из-за золота стволов в роще. Но причём же тут всё время вертевшаяся в голове та вечерняя дорога, половина длинного арбуза, печаль конца лета – печаль предчувствия потерь?

***
«И август, уже в прикосновенья не веря,
Талант Мидаса потерял.
И ветер оголяет жёсткость пейзажа.»
mbla: (Default)
Сходила я на прошлой неделе с Бегемотом, НеКатькой и М. на таможенника Руссо – на большую выставку в Орсэ.
Я его всегда любила, и такой кайф – эта выставка. Там не только Руссо (кстати, по-русски обманчиво слово «таможенник» – работал он всё-таки сборщиком налогов), а ещё и разные полотна, с которыми картины Руссо перекливаются – причём, совершенно разных времён. Даже мой любимый Учелло там есть.

И начинается выставка с двух портретов в пейзаже – у Руссо портрет месьё Х. на фоне фабричной трубы, торчащей в синем небе, и рядом – портрет человека в красном Vittore Carpaccio (1460-1526), – так похоже – композиция, цвет – портреты в пейзаже.

Меня поразили неизвестные американские художники 19-го века. Я не знала даже, что в 19-ом веке были неизвестные художники. То есть, надо полагать, писал кто-то картины, какой-нибудь, к примеру, фермер, – для радости, в свободное время, не подписывал их. А потом умер, картины у кого-то остались, их не уничтожили наследники, и оказались они в музее, когда имени художника и след простыл.

На картине «артиллеристы», – стоят усатые возле очень игрушечного вида пушки, – один артиллерист удивительно похож на грузина. Кстати, в целом сходства с Пиросмани мало, и когда видишь много Руссо, понимаешь, что слово «примитивист» к нему большого отношения не имеет – он играет.

Как обычно на парижских выставках, на стенах залов очень любопытные тексты. Там и биографические сведения – не знала я, что таможенник наш в юности, работая на почте, покрал какие-то фискальные марки, – его поймали-арестовали, и он отправился в армию, чтоб избежать тюрьмы. И вовсе за жизнь он не исправился, – во второй раз он почти попал в тюрьму уже во вполне солидном возрасте – я не особенно вникала, что именно он сделал банку, – какую-то махинацию попытался провернуть с целью обогатиться. Но в тюрьму его всё ж не посадили.

Совершено чудесная картина – Апполинер и МузаБегемот, глядя на неё, сказал, что Музу хочется назвать Музой Абрамовной. И в самом деле – как-то непочтительно обращаться без имени-отчества к такой солидной носатой даме.
А на стенке написано, что, во-первых, Апполинер для этой картины очень терпеливо позировал, а во-вторых, что муза-то вовсе даже Marie Laurencin – авторица нежных импрессионистических картин.

Посмотрев на портрет самого Руссо – опять-таки на фоне пейзажа – таможенник – романтический в художнической шляпе, с палитрой в руках, на острове Сен-Луи, и за ним парусник у моста пришвартован – Бегемот неожиданно сказал, что чем-то он напоминает Сибирского Ириса, и несмотря на почти полное отсутствие внешнего сходства я была вынуждена согласиться.

Периодически я пристраивалась к экскурсии, которую вела очень, мне кажется, образованная и разумная дама. Я услышала, что к Руссо со снисходительным, естественно, одобрением, относился академический скучнейший художник Жером, который противопоставлял таможенника ненавистным ему импрессионистам, про которых Жером не мог говорить, не лопаясь от злости – «что у них за свинство на картинах, даже рисунка – основы всего – и то нету».

А в последнем зале и работы самые последние – почти все джунглевые. С джунглями таможенник знакомился, исправно посещая ботанический сад.

Тихий кроткий олень глядит печальным нежным глазом, а лев сидит у него на спине и отгрызает от него куски.

И Ядвига на красном диване среди джунглей – одна из самых последних картин.

Сильвия Плат, которой журналы иногда заказывали стихи по живописи, написала про эту Ядвигу.

Когда мы с Васькой готовили полную Плат для литпамятников, мы сначала занялись стихами, которые сходу полюбили, оставив на конец те, что переводить не очень хотелось. Ядвига оказалась где-то посредине.

Мы, кстати, сразу кинулись к стихам, которые она писала в по сути очень счастливый кусок жизни – а не к предсмертным, ставшим потом самыми знаменитыми, экспрессионистским – самоуничтожительным, испепеляющим.

Сильвия Плат – с депрессиями, приступами отчаянья, но с неменьшей радостью и любовью...

ЯДВИГА НА КРАСНОЙ КУШЕТКЕ СРЕДИ ЛИЛИЙ
(секстина таможеннику)

Ядвига, критики не знали отчего ты
Вдруг оказалась тут на бархатной кушетке,
Обитой красным, а вокруг горят глаза
И тигров в чаще, и тропической луны
В лесу, средь дикости всех мыслимых зелёных
Трав, листьев сказочных и лунно-белых лилий,

Чудовищно больших, не приручённых, лилий.
Наверно, критики хотели, чтобы ты
Свой выбор сделала: то ль джунглей мир зелёных,
То ль модный мир той красной бархатной кушетки,
Где вычурные завитушки (без луны!);
Чтоб там сияла ты – и вовсе не глаза

Злых тигров (укротили их твои глаза!) –
А тело, что белее всех цветущих лилий.
Хотели б критики, чтоб тут вместо луны
Была бы занавеска жёлтая, а ты –
На фоне зелени обоев... Но кушетка
Стоит упорно в джунглях, красная в зелёных –

Средь полусотни листьев разных, но зелёных,
Её сверканье дразнит скучные глаза...
И вот Руссо (чтоб объяснить, зачем кушетка
Стоит настойчиво среди гигантских лилий,
Где тигры, змеи, заклинатель змей и ты,
И птицы райские, и круглый лик луны)

Им рассказал, что ты в сиянии луны
Уснула на кушетке посреди зелёных
Обоев будуара. В звуках скрипки ты
Плыла... И видели во сне твои глаза
Берилловые джунгли. Тени лунных лилий
Качались, и меж них плыла твоя кушетка!

Вот так Руссо им объяснил, зачем кушетка
Там оказалась. Ну, конечно, луч луны
И заклинатель змей, цветы гигантских лилий –
Всё может сниться! Но важней подсчеё зелёных
Оттенков!!! А друзьям сказал он, что глаза
Так поразил тот красный, на котором ты

Позировала, что нужна была кушетка,
Чтобы насытить красным взгляд, а свет луны –
Чтоб зелень озарить и блеск огромных лилий.

27 марта 1958
mbla: (Default)
По предложению Витковского Васька в начале двухтысячных перевёл десятка полтора стихов Брет Гарта. У нас с Васькой это был такой отдых – напрягаешься, мычишь от натуги, пытаешься связную речь вытащить из Дилана Томаса, – из обрывков, клочков, ассоциаций. А потом берёшь Брет Гарта – читаешь, разбираешь, слегка посмеиваешься – отдыхаешь.

Есть у Брет Гарта длиннющий стих – «Ньюпортский романс». Такой сентиментально-красивый с запахом резеды.

Мы с удовольствием с ним играли. А Ваську ещё и резеда всегда привлекала – то ли цветком, то ли словом.
Read more... )
mbla: (Default)
В наших средних широтах в зимних сообщениях о погоде всегда говорят, на какой высоте выпал снег – вчера снежило – мне очень нравятся эти французские глаголы – дождить, снежить – вчера снежило на тысяче метров, а сегодня на семистах, и завтра заснежит даже на равнине...

Я, зимоненавистница, в последний раз была в горах зимой в 87-ом, когда мы жили с Джейком в Анси в альпийских предгорьях. В Анси на 400-стах метрах почти никогда не снежило. А если вдруг снег выпадал, так не лежал... Но до снега было рукой подать – заехать на 1000 метров – по серпантину – меньше часа до вершины горки Semnoz. Или чуть подальше – часа за полтора – в массив Аравис на парковку у маленького озерца.

Мы катались на лыжах каждую субботу – Джейк, как настоящий неофит, не мог ни одной пропустить, – нет, не на горных, я на них ни разу не становилась – и потому, что трусиха, и потому, что подъёмник и спуск, и опять подъёмник и спуск, – не моё, – то ли дело через зимний лес с длинной плавной горки.

Правда, потом ведь вверх – ёлочкой – на следующую горку. Катанье в горах – с горки на горку. Нет плоских тропинок.

Мы с Васькой смеялись над мамой, которая любила ходить в нашем лесу вниз, на пруд, – если к пруду вниз – то ведь домой вверх.

Ездили мы втроём – с приятелем–аспирантом по имени Люк. Часто на его маленьком ситроенчике – две лошади – deux chevaux.

Васька эти машинки презирал, звал двумя швами и на дороге, завидев древнюю чухалку, всегда зловредничал : «эй, посторонись, а то третий шов тебе сделаю».

А чухалки были чудные – весёлые лупоглазые и вечные – их люди чинили сами – как когда–то в Союзе – полежал под машиной – и она, как новенькая, – сама пошла. И бегали они до мафусаильего автомобильного века. Та, на которой ездил Люк, была в их семье с его младенчества – на ней катались на каникулы, а потом его родители купили себе другую, и старушенция досталась Люку.

У нас-то с Джейком была толстая Лада. Джейк, когда мы приехали в Анси, хотел купить после американских мастодонтов, европейскую малютку – из тех, которых Васька несправедливо звал блядовозками, – у блядей как раз обычно пикапчики, но когда Джейк в старенькую блядовозку уселся, колени у него подтянулись к носу, так что от неё мы отказались и купили потрёпанную Ладу. Однажды на кривой горной дороге, из тех, на которых не всюду разъедешься со встречным, иногда пятиться приходится, мы встретились и разошлись с другой Ладой – владелец её высунулся из окна, чтоб победительно воскликнуть: lada passe partout.

Но на лыжах мы часто ездили на чухалке Люка, как на добром сереньком провансальском ослике – вроде того, который победил на наших с Васькой глазах в соревнованиях ослов на сельскохозяйственной выставке. Осликам надо было сначала дать себя нагрузить, потом перейти широченную арену, а потом позволить себя разгрузить. Самый маленький серенький ослик всё честно проделал, а остальные просто сошли с дистанции, – гордо сказав «фигвам!»

Лыжным утром в соседней булочной мы обязательно покупали пирожные с малиной – дополнительной вечерней радостью. Самая чудесная любимейшая прогулка была от озерца в Арависе – 20 километров вверх–вниз–через лес по кочкам – и деревня Гран Борнар, где в кафе обязательно надо boire un coup – пропустить по стаканчику, – ну, можно и сока, если вдруг нет настроения пить горячее вино. И потом на автобусе обратно к машине. И по ранней зимней темноте – к ужину, вину, горячему чаю, пирожным с малиной.

Но главное – самое волшебное в этой нашей прогулке, то, почему мы любили её больше всех остальных, был последний участок. Вдруг, всегда вдруг мы выходили из леса на открытый склон, и останавливались в предзакатном свете. Ниже нас на другой стороне долины, на противоположном склоне – деревня, и светился церковный шпиль с залетевшим на крышу петушком, и в окнах домов горело солнце. И мы себе шли по открытому склону, не торопясь, иногда уже начинало смеркаться, когда мы подходили к Гран Борнару, и зажигались первые огоньки.

Однажды уже в марте, когда в Анси вовсю цвели вишни, а на крышах спускающихся с гор машин лежал снег, мы отправились в Аравис среди недели. Снежило – густыми тёплыми хлопьями, засыпало потихоньку лыжню

Потом успокоилось, даже солнце выглянуло. Но когда мы пришли в Гран Борнар, выяснилось, что автобусы по будним дням не ходят. И мы отправились в обратный путь – вверх–вниз 20 километров. На наше счастье в марте темнеет довольно поздно, и мы доплелись до машины на закате.

С тех пор я на лыжах не каталась. Не попадали мы зимой в Альпы, и мне всегда казалось, что Ваське, который когда-то бегал на лыжах отлично, будет неприятно обнаружить, что ему это тяжело. Да и не ходил он никогда на лыжах в горах.

Два года назад и год назад мы с Бегемотом даже почти собрались, но оба раза обстоятельства были против – один раз шёл снегодождь, другой раз – не помню что.

Перед возвращением в Одессу Альбир полез в верхний стенной шкаф, где живёт сумка с вещами Димки К., Васькины разнообразные шляпы, дарёные и нами прикупленные (тропический шлем, вьетнамская...) и пустой чемодан. Сашка за ним и охотился, чтоб уложить в него свои остающиеся в Париже вещи, и из шкафа вывалились мои лыжные ботинки – совсем новенькие серенькие. Я в них почти и не ходила – мы в начале сезона брали ботинки и лыжи напрокат. А теперь, небось, и крепления устарели.

***
Лет через десять после моих альпийских негорных лыж мы с Васькой взялись за Сильвию Плат. В стихотворении «Wuthering Heights » – его пришлось перевести, как «Грозовой перевал», потому что так по-русски книжка Эмилии Бронте, по которой стих назван, называется, – где совсем не горы, не зима – там вересковые пустоши ветреной осенью, последние строчки:

Now, in valleys narrow
And black as purses, the house lights
Gleam like small change.


В Васькином исполнении:

А в узких долинах, чёрных, как раскрытые кошельки,
Монетками поблескивают далёких домиков огоньки.


– у меня перед глазами возникает горная зимняя узкая дорога, окна светятся в деревнях на склонах…
mbla: (Default)
Я проснулась с Васькиным бормотаньем – «Ну, бесшумный и ласковый свет-снег» – под солнечными лучами насквозь протыкающими жалюзи.

А за Новым годом – просыпаешься в январе – самом длинном белым бесконечным полем месяце года – «где ты – восклицательный знак на белой странице…».

За устрицами на ферму – через изумрудные поля. Мимо краснеющих листьями клубничных грядок. Мимо мягкой комковатой тёмной земли, – из неё в апреле первыми вылетят тюльпаны – разноголовые парадные ряды.

Тёплый коровий дух у входа в магазинчик, где в предбаннике красными пальцами, торчащими из обрезанных на пальцах перчаток толстоносый дяденька в очках отсчитал мне три дюжины устриц – с холоду, только что из моря.

Мимо зелёных полей и голых лесов, мимо лошадей в попонах.

Пока я смотрела почту, на мониторе захлопали крыльями чайки на фоне белой стены – я оглянулась – человек из дома напротив, высунувшись из окна, кидал им хлебные крошки…
mbla: (Default)
Юный Монтан мелькнул у кого-то сегодня в ФБ. Мама в 56-ом году, когда он приезжал в Ленинград, каким-то чудом попала на его концерт, премировали её что ли? Только непонятно, кто и за что.

Хоть и сладко, а в радость...




А Превер в "les feuilles mortes" мне кажется одним из любопытных примеров плохой переводимости - как с рассказами Бунина - по лезвию - шаг в сторону - и из нежности делается та банальность, которую часто хочется назвать не очень осмысленным словом "пошлость".

И ещё реалии - кабы не знала я бретонских-нормандских пляжей с приливами-отливами - откуда б увидела, как "la mer efface sur le sable les pas des amants désunis"

А вот уже не юный Монтан...

mbla: (Default)
Когда читаешь утреннюю лекцию, ощущая расцарапанное недопрошедшей простудой горло, а потом не идёшь в бассейн, потому что в холода колготки под джинсами, и неохота нудно раздеваться, и придумываешь глупый предлог, чтоб не идти завтракать, потому что болтать тоже лень, и вдруг срываешься из-за компа, потому что жрать хочется, и отправляешься за каким-нибудь бутербродом, – а ничего тогда...

Просто наворачиваешь круг по улицам под белым ярким морозным небом, где невнятно просвечивает белое солнце января, мимо того дерева, которое расцветёт первым, то самое, где «и листом ли станет почка эта, или в ней скрывается цветок?»

Мимо яблони, с которой осенью посыплются яблоки на деревянный щелястый стол...

И что, и что? Непрочитанные книги, зияющие дырки незнаний, «простые люди древней Италии», гвельфы и гибелины, литературное наследие, жил да был, оставил слова – ещё жил, ещё был, и слова уже жили да были...

И решето памяти – открыла вчера откуда-то с полки взобравшуюся на стул нашу литпамятниковскую книжку – года три в обнимку с Сильвией Плат жили, не расставаясь, – а помню, оказывается, не все разобранные с мясом стихи...

Летит по небу баклажан у Антониони – кружатся в небе «все записки, и все цветы, которых хранить невмочь», – планируют, опускаются, хорошо, если в руки...

И прижавшись лбом к окну в офисе, глядя на нежно-зелёные серёжки на орешнике, думаю, что утром по France cul сказали: завтра международный день подсчёта птиц, и если у вас зимняя тоска, и вы прижимаетесь лбом к стеклу и глядите на улицу, такая, в сущности, ерунда, - идите в ближайший сад и запишите, кого вы там встретите.

И вдруг увидеть под деревом огромного рыжего кота – не было, и вот...
mbla: (Default)
Васька всегда считал, что до Татьяниного дня – в честь Татьяны Григорьевны Гнедич – ёлку нельзя выкидывать, даже если сыплются с понурившихся после праздников веток иголки, а вслед за ними и игрушки.

Стоит и глядит мне в спину разноцветными и разноразмерными глазами – я за компом – она в углу, и заставлят меня оборачиваться – и бессмысленно хвататься за аппарат – каждая ёлка должна остаться...

Зажигается свет за спиной у сахарного оленя,

И опять, и опять ловлю я «глаза котов в заоконной стране»…

Кстати, если б Васька следовал заветам Дилана Томаса, так ни за что б не разъяснил бы про лампочки...

Но мы и томасовские бешеные ассоциации пытались толковать, вытягивать за нитку в русский текст...


IMG_3339 izm



IMG_3373 izm

Read more... )
mbla: (Default)
Полина Вахтина в ФБ дала ссылку на документальный фильм 1995-го года - разговоры с Игорем Михайловичем Дьяконовым, Ефимом Григорьевичем Эткиндом и Григорием Юльевичем Бергельсоном.



Двадцать лет назад... Никого из них уже нет.

Ближе к концу Ефим Григорьич - об отъезде, о переводе...

Ближе к началу их общий рассказ о войне...

Очень правильно снятый город...

И да, другой век, и да, кажется, что между 95-м и сейчас пропасть куда бОльшая, чем между 95-м и семидесятыми...
mbla: (Default)
В разделе "авторское чтение" у Васьки на сайте не читались записи 2010-го года.

Это были ссылки на оригиналы моих видео, слишком тяжёлые, чтоб их открывать в сети.

Сейчас Димка К. всё исправил, заменив ссылки на оригиналы ссылками на ютюбы. Всё открывается. Теперь на сайте есть ссылки на все ютюбы с васькиным чтением.
mbla: (Default)
Ну что - с Новым годом, и чтоб они все сдохли!

И бог - не выдаст, свинья - не съест!

...
Но

Наша ёлка глядит разными глазами

IMG_3195 izm



В лесу всё пляшут деревьяIMG_3210 izm
IMG_3211 izm

И отрывок из скоттовского "Мармиона" в васькином исполнении, где смешались Рождество и Новый год

Подкинь-ка дров! Холодный ветер
Пускай за окнами свистит –
Нас Рождество развеселит!
Хоть в нашем, хоть в прошедшем веке,
Хоть семь веков тому назад –
Большому празднику был рад,
Наверное, любой народ:
Всегда был весел Новый год!

Ещё язычники-датчане
Весельем свой Иол встречали:
Ладьи из струганных досок
Вытаскивали на песок,
И всей компанией пиратской
Сидели за пирушкой братской.
Чего тут только не видал
Бревенчатый и низкий зал!
По стенам – топоры, щиты,
Лисиц пушистые хвосты,
И зелень в Новый год,
Столы, понятно, не пусты:
Олень да вепрь, а рядом ждет
Хмельной и тёмный мёд.
Вепрь не дожарен? Не беда.
(Дрянь, правду говоря!)
Но пива чёрного всегда
Лились кругом моря.
А игры? Вот пиратов гордость,
Когда со смехом, без затей,
Друг в друга запускали горсти
Полуобглоданых костей,
И грубых скальдов дикий вой
Напоминал свирепый бой,
И вдруг в безумной пляске мчались,
Мечами варварски звеня,
И космы рыжие сливались
С хвостами рыжего огня!
Таким, наверно, был тот зал,
Где грозный Один пировал.

И наши предки-христиане
Любили тоже Новый год,
Когда с беспечными гостями
В поместье Рождество грядет.
Семейный древний ритуал
Священной ночи смысл давал:
В Сочельник – звон колоколов,
В Сочельник, мессу отслужа,
Священник чашу выпивал,
Что подносила госпожа.
В баронском замке светлый зал
Омёлой праздничной сиял,
Крестьянин, егерь и вассал –
Все вместе за одним столом
Сидят на празднике ночном.
Гордыня, титулы – всё прочь
Отбрасывалось в эту ночь.
На танец сельскую кpaсoткy
Наследник благородный звал,
И тут же душу потешал
Хозяин, как мужик простой,
Bполнe народною игрой
В записочки или в трещотку.
Камин гудит, дрова трещат,
И стол, трещит от блюд,
Там вместе лорд и сквайр сидят,
И вот к столу несут
Сначала блюда солонины,
Сливовый пудинг, а потом
Выносят слуги вчетвером
Поднос огромный, а на нём
Глядит косматым королём
Клыкастый вепрь. И чабрецом
Увенчан он и розмарином,
И лавром… Егерь сообщал,
Когда и как зверь страшный nал,
Каких собак он разодрал,
И все подробности картины.
Вот кубки пивом вновь полны
И лентами увиты,
И пудинги принесены,
Говядина дымит, и
Пирог рождественский румян –
Хватило бы на целый клан!
Все веселы, никто не пьян!
Но всё ж над всем, сказать решусь,
Царил шотландский жирный гусь!

Тут ряженые в зал врывались,
Едва ли дверь не сокрушив,
Шальные песни раздавались
Фальшиво, но от всей души!
В нестройном пенье этом скрыт
Мистерий древних след.
Пусть маску сажа заменит,
И пусть костюмов нет,
Пусть этот сельский маскарад
Бесхитростен и небогат,
Но Англия не зря
Весёлой на весь мир слыла:
Под Рождество она была –
Раз в год – и вправду – весела,
По чести говоря...
Любой рождественский рассказ
Был сдобрен элем в добрый час,
И от веселий Рождества
Полгода кругом голова
mbla: (Default)
За одну автобусную остановку до нашей станции поднялась сидевшая у окна женщина, – я пропустила её, решив, что она собралась выходить. И пошла за ней, чтоб выскочить на следующей и помчаться дальше... Но нет, она встала у дверей, спросив меня, не собираюсь ли выходить я.

Милая такая интеллигентного вида чужая женщина.

Узнав, что я тоже приготовилась выйти на следующей, вздохнув, сказала: «а ведь есть языки, в которых нет нашего понятия времени. Но глобализация теперь, и у всех оно будет».

В голове у меня вертелись планы на сегодня: обязательно приготовить контрольную, непременно собрать все материалы по первому курсу для гваделупских партнёров (они будут нам ребят готовить на третий курс), потом 3 часа лекций, и не забыть, что в середине дня маленькое собрание с первокурсниками... А вечером через город – встретиться с Машкой, посидеть за знакомым столиком, выпить горячего вина, послушать пианиста...

Под мелкой моросью, под зимним гложущим небом дрожат за окном последние одинокие листья, намокают крыши и огороды, горит лампа под абажуром в чьём-то окне.

И ведь почему-то все принимают одновременность как данность – что дикарь где-то в пирогу садится вот прямо сейчас.
Пока глядела на деревья, возникла Сильвия Плат.

...
Деревья по пояс в историю погружены...
...


Мы с ней пересеклись во времени – я уже была, когда её не стало – но только пересеклись во времени мы ведь не тогда – а когда книжку делали с Васькой – одну из наших любимых – а даты, цифры лет – не помню я их. Знаю, что летом 2000-го мы ею занимались, и что летом 2001-го я уже переводила эссе, писала статью, а когда начали? Где привязки?

Все расставания страшны, а оказывается, самое страшное, самое невозможное не боится тебя...

Время до, время после, – дырявый мир, зазубренные края...

И что же такое эта одновременность?
mbla: (Default)
В воскресенье утром через балконную дверь в Дижоне я глядела на ветер – рваные космы облаков проносились мимо прибитого к небу гвоздями круглого серебряного солнца, –казалось, это такой покадровый диафильм разворачивается – никакой непрерывности, каждый кадр отделен. Посмотреть бы так на картины Моне, на те, где Сена в Нормандии – с одного и того же места в разные дни – прокрутить с ускорением.

Глядела-глядела за окно, как в кино. А потом заснула сладким утренним сном. Вспомнив у Плат «Луну и тисс» – серебряное солнце – чем не луна.

«Готический тис остро глядит в вышину.
Взгляд, по нему скользя, обнаруживает луну.»


Светлое солнце-луна будто на картинке в старой книге, из тех, что проложены папиросной бумагой. И кажется мне, что такую заоблачную акварельную луну я и в самом деле видела.

Картинок-то в голове проплывает великое множество – кстати, интересная мысль – каждому сделать из своих картинок свой собственный средневековый календарь – и чтоб шуршал папиросной бумагой – ещё чтоб пахло корицей и мокрой ёлкой – вот и Рождество.

Машка вчера сказала, что недавно только осознала, что «во льду зеленела бутылка вина» – это вовсе не бутылка, вмёрзшая в розовый лёд Финского залива, и по льду пары кружатся...

Я сначала даже не поняла, о чём она – мне-то до вчерашнего разговора и в голову не приходило, что бутылка в ведёрке со льдом, а море из окошка танцзала.

Горлышко зелёной бутылки торчало не совсем изо льда – скорей из наста из-за тороса. И нисколько меня это не удивляло.

Что до луны заоблачной, глядящей из-под папиросной бумаги, – может, это «мчатся тучи, вьются тучи; невидимкою луна», а шуршит бумага и пахнет корицей – я попросту так дикую луну когда-то приручила...
mbla: (Default)
Осенью на газоне в кампусе с завидным постоянством вырастают свинушки. Вот ведь бессмысленные грибы!

Когда-то мы их тоже собирали и ели – давным-давно, когда грибы олицетворяли что-то вроде капризной скатерти-самобранки, требующей трепетного отношения.

Всякий неизвестный гриб – непременно поганка, а уж коли поганка, так и бледная ей родственница.

Какого там римского императора ею отравили, а он перед смертью успел попросить отныне к столу только этот нежнейший гриб и подавать? Клавдия что ли?

Отсвет белизны бледной поганки для нашей бабушки Бабани падал и на шампиньоны, и она тайком их выкидывала, - на пути от корзины к сковородке.

Ну, а уж если гриб съедобен (пусть и не так уж вкусен), страшный грех его не взять – всё грибное воинство обидится и белых с красными не вышлет навстречу!

- Василий Иваныч, белые уже здесь!
-Не до грибов, Петька!

Так что собирали мы свинушек, пока не стало откуда-то известно, что они всё-таки ядовитые – не грибным ядом, а тяжёлыми металлами, которые исподтишка собирают.

Грех на мне – однажды мы с Джейком собирали на газоне на стоянке на автостраде эти самые свинушки, и тут любопытные французы подошли и спросили, а что это мы без них кушать собираемся! В отличие от американцев, французы очень любят подножный корм и с готовностью учатся новому. Короче, мы-то собрали немного свинушек, а они всех, небось, добрали, да ещё и возле автострады, и когда бензин был со свинцом...

Так что каждую осень я равнодушно прохожу мимо свинушек в кампусе и вдруг вчера увидела рядом с ними на том же газоне толпу волнушек – самых настоящих с розовой бахромой и дыркой в ноге!

И откуда они взялись? Тут и леса рядом нету. А вот ведь. И вправду волшебные звери – грибы!

Сильвия Плат в васькином исполнении:

ГРИБЫ

Ночью спокойной
Белою тайной
Тихою тенью
Чуть раздвигая
Почву сырую
Лезем на воздух

Нас не увидят
Не обнаружат
Не остановят
Мягким упорством
Сдвинем с дороги
Листья гнилые
Старую хвою
Даже булыжник
Сдвинем с дороги

Мягче подушек
Наши тараны
Слепы и глухи
В полном безмолвье
Высунем плечи
И распрямимся

Вечно в тени мы
И ничего мы
Вовсе не просим

Пьём только воду
И никого мы
Не потревожим

Мало нам надо
Нас только много
Нас только много

Скромны и кротки
Даже съедобны
Лезем и лезем
И на поверхность
Сами себя мы
Тянем и тянем

Только однажды
В некое утро
Мы унаследуем землю


Собственно, с этого стиха, который Васька сделал для Бибиси задолго до меня, и началась наша с ним Сильвия Плат...
mbla: (Default)
Я проснулась в воскресенье в шесть утра, с какой-то фразой в голове – причём по-английски – что-то кому-то я говорила о литературном переводе – ну, не лекцию же читала?– сонной цепочкой – ага, понятно, откуда взялось – и провалилась – без будильника, оттого сладко...

В пятницу Скузн, показывая на плюшевую лошадку, мирно стоящую у них в углу гостиной, сказал, что они с Катичкой подобрали её на улице и долго искали химчистку, где чистили бы лошадей. Но не нашли, пришлось самим.

А я в ответ вспомнила нашего с Васькой громадного плюшевого верблюда, подобранного на помойке из-за невероятного сходства с Ефим Григорьичем Эткиндом. Он прожил у нас несколько лет, этот верблюд, и мы его не чистили, но потом, чувствуя себя немного предателями, мы отнесли его обратно на ту же самую помойку,– больно много места занимал этот верблюдище, сильно мешался.

Эткинд-его книжка о переводе-его совершенно естественное полное трёхязычие и общая европейскость – вот и сон – а английской фразы, с которой проснулась, не помню совсем...
mbla: (Default)
Предыдущее

Про поездку в Шотландию

В Англию нельзя было ехать с собакой, тогда ещё там животных помещали на девятимесячный карантин – англичане настаивали на том, что у них нет бешенства, а с континента, откуда, по мнению англичан идёт всякая зараза, им вполне могут бешенство занести. Правда, утверждалось одновременно, что по туннелю под Ламаншем, кроме нелегальных эмигрантов, иногда в Англию проникают ещё и лисы, – вполне возможно, что бешеные.

Нюшу мы оставили в Париже с Наташкой, которая жила у нас всё лето.

Доскакали ночью до Кале, как д’Артаньян, остановившись только выпить кофе на главной площади в Аррасе. Выуживаю из картонной коробки с обрывками, обломками, не пришей кобыле хвост кусочками Аррас – сумерки, зажигаются фонари и светят на островерхие бюргерские фасады аккуратных впритык друг к другу домов. Аррас это, или Брюссель через год?

Когда ночной глиссер-паром от меловых утёсов Кале домчал нас до меловых утёсов Дувра, и мы на нашем форде полусонно выехали на берег, при попытке сфотографировать что-то английское выяснилось, что аппарат васькин сломался.

Но в ближайшем киоске мы обзавелись фиговиной – одноразовым аппаратом на сколько-то там кадров, и в книжке на вкладке фотки, сделанные этим примитивным топорным устройством – ужасных цветов и не слишком чёткие.

Васька сжился со Скоттом, как я потом сжилась с Сильвией Плат, на какое-то время ставшей мне не просто доброй знакомой, но любимой подругой…

А Васька сроднился с «Мармионом». Ему не мешала дурацкая интрига, соответствующая стандарту рыцарского романа, – Васька додумывал героев, вкладывал жизнь в эти страницы, ссорился и соглашался – для него это была не абстрактная история флодденской битвы 15-го века, когда англичане раздолбали шотландцев в дым, а самая что ни на есть история добрых знакомых, среди которых крайне симпатичный ему шотландский король Иаков.

И желание поглядеть своими глазами на упомянутые Скоттом замки, проехаться по лесным дорогам, по побережью, заехать к Скотту в поместье и погулять по берегам озера Святой Марии было очень для него органичным.

Действие «Мармиона» происходит на границе Англии с Шотландией и в южной Шотландии.

У нас была неделя – и мы всё время ездили, перемещались, и на машине, а не на тяжёлых рыцарских конях с вооружением. Так что мы, кроме мармионовских мест, успели ещё разное – целый мешок, из которого то одно вылезет, то другое, то хвост, то нос.

Кембридж как-то на меня особого впечатления не произвёл – показался попросту похожим на те американские кампусы, которые с него слизаны, а вот Оксфорд, в котором мы всего-то вечер провели на обратном пути, так протыкал бархатное небо своими острыми шпилями, что хотелось, уезжая, туда опять. В Стратфорде было затурищено, открыточно и глянцево. Игрушечный Шекспир. В Йорке очень невкусные fish and chips – истекающие застарелым маслом, и толпы туристов на каждую вылизанную улицу.

А вот в Танталоне тяжёлые серые стены, о которые бьётся море.

На Святом острове, где томилась в монастыре брошенная любовница Мармиона, мы провели несколько часов. Как и Сен-Мишель, он соединяется с сушей песчаной косой, которую заливает в прилив,– мы приехали под самый конец отлива и ждали пока сойдёт пришедшая вслед за нами приливная вода… Ходили там по траве под пасмурном небом.

Одну ночь мы провели в Гринвиче, а утром, уезжая оттуда, Васька тупо остановился на кругу, забыв, что при левостороннем движении его объезжают по часовой стрелке. Под густой гуд, он двинулся, и мы облегчённо вздохнули, оказавшись на разделённой дороге, без встречных. Мне кажется, что в Англии гораздо больше разделённых дорог – из сочувствия к приехавшим с континента.
Проехали город Ноттингем, где с дороги – одни фабричные трубы серым дымом в небо бьют, свернули в Шервудский лес к Робин Гуду и остановились на ночлег у полянки с ромашками. И всё б хорошо – да только с собой было у нас вино и не было воды.

Как же нам хотелось пить после того, как мы выпили бутылку белого, – до пустынных миражей. И самым ранним утром мы бросились на поиски bed and breakfast – чаю, чаю, четверть отсутствующего царства за стакан чаю. И приехали к миленькому маленькому домику в цветах – ещё девяти утра не было – а тётенька в седых буклях усадила нас за стол с белой скатертью – английский тёмный чай, маффины, – и жизнь повернулась радостным боком. Дело было в северной Англии, поэтому тётенька обращалась ко мне исключительно – Лув – я тогда ешё не знала этой особенности английского севера – love –лув, бУкет, попрошенный соседкой у Кольки во время наводнения в городе Йорке – бУкет, чтоб воду вычёрпывать.

Дороги в Англии оказались удивительно кривыми – почти как горные. Там просто нельзя заставлять владельцев продавать землю, если дорогу строят, приходится обводить.

Мы заехали в поместье к Байрону, посмотрели на могилу его ньюфа – потом Васька перевёл эпитафию, на мой взгляд, очень тяжеловесную, классицистическую

Когда тот превратится в прах земной,
Чья доблесть только в знатности пустой,
Бывает скульптора искусством он
В ранг мощного красавца возведён!
И не того мы видим, кем он был,
А то, что скульптор нам изобразил.
Но, бедный пёс, ты, лучший из друзей,
Ну кто заплачет над судьбой твоей?
Ну кем хозяин твой был так любим?
Его судьбу всегда делил ты с ним.
За что же после смерти никогда
Тебя не впустит Пётр Святой туда,
Куда спокойно человек войдёт,
Будь он хоть таракан, хоть идиот?
Он – человек, пусть даже развращён
Богатством, властью, пусть преступник он,
Горсть праха, труп с подобием души,
И в самом деле он презренней вши,
И пусть всю жизнь он предавал друзей,
Пусть лицемерил, пусть в любви своей
Был так же, как во всем на свете, лжив,
Лукав, неверен, груб и похотлив,
Его честней любой презренный скот,
Но на небо не зверь, а он пойдёт!
А ты, кто урну эту увидал,
Иди, иди, мой пёс тебя не ждал!
Я памятник посмертный водрузил
Тому, кто мне и вправду другом был.


Мы выбирали самые маленькие дорожки, – как-то с открытыми окнами медленно ехали среди лугов в холмах – когда только небо, да цветочные запахи в окно машины. Остановились, вышли – и бывает так, что совершенно не в горах, а вот просто – трава, цветы, ветер, обязательно ветер – под небом, не синим-синим, а в облаках – и понимаешь – ты на верхнем открытом этаже мира.
Вдруг в сумерках на совсем крошечной лесной дороге увидели знак – на кругу было написано ford – брод то бишь, и в самом деле дорожка нырнула в балку и по полколеса в воде мы переехали ручеёк. Стемнело, и вдруг из подступившего стеной леса прямо перед нами выскочил заяц. Мы ехали тихо, а он понёсся огромными прыжками в световой реке от наших фар. Пришлось остановиться и фары потушить.

Заяц попал в стих вместе с совой, которая через девять лет поздним августовским вечером в Бургундии неподалёку от озера Сетон почти мазнула крылом по нашему ветровому стеклу.

Мы их вспомнили вместе в одном из разговоров, когда нащупывали по обыкновению тему...

ЧЕРЕЗ СОРОК ЛЕТ...

Сова над лодкой снизилась и взмыла,
Оставя в воздухе пунктирный след –
Клок памяти о бытии ином…

В лесу бургундском через сорок лет
Сова мазнула по стеклу крылом,
Не зная, что со мной уже такое было.

И, вслед за пролетающей совой,
Сомкнулся тёмный лес над головой.
И выскочил (откуда взялся?) заяц
В свет фар, перед машиной расстилаясь,
Зад вскидывая, хвостиком дразня,
С асфальта в чащу даже не пытаясь…
Но я-то знал – свернуть ему нельзя!

Там призраком остаточного света,
Пробившимся сквозь сосен силуэты,
За озером заката головня…
В подлеске с лешими болтают лары,
И проникают, проникают фары
В глубь времени, в глубь леса, в глубь меня…

Нет бывшего – есть наслоенье лет,
Есть заяц, в темноте почти лиловый –
Есть!
Есть и будут совы, совы, совы…
Следы дождя. И предзакатный свет:
Нет прошлого – есть наслоенье лет!

И совы есть! И заяц тоже есть!
Есть лешие – они совсем не стары –
И с лешими кокетничают лары,
Над озером монистами звеня…

И проникают, проникают фары
В глубь времени. В глубь леса, В глубь меня.
19 декабря 2009 г.


Васька фотографировал меня в речке Твид в поместье Скотта – я ходила по этой мелкой речушке по колено в воде. А я Ваську возле какого-то ресторанчика под названием «Мармион...

Обрывки не вопоминаний даже – ощущений, вдруг мазнувших по спине между лопатками – там ли, тут ли, сейчас, тогда?

Гигантская аллея старинных лип возле какого-то поместья. И вечернее солнце через кроны. У озера Святой Марии табличка в память кого-то нам неизвестного, какого-то поэта. И изгороди коровьи, по маленьким лесенкам перебираешься с одного на другое. И разноцветные паруса виндсёрфов.

И полуразваленный с пустыми глазницами замок Босвелла. И всюду трава, трава.

Забегаловка на каком-то пляже – что-то мы там жевали, глядя на нехуденьких английских тётенек и дяденек с детьми – каникулы…

Очень невкусный из полусырого теста пирог с мясом в Эдинбурге, даже Васька согласился, что хоть и с мясом, а ужасны английские пироги.

А когда мы уезжали из Шотландии, почему-то попали на дорогу по краю карниза, по склону холма – и озеро где-то там на дне котловины, и лес по склонам, и луга…

Васька тогда очень немного мог ещё ходить пешком, после своих двух с половиной инфарктов в 84-85-ом. Это потом нашими постоянными прогулками я его натренировала, так что стали мы проходить и по 15, и даже иногда и по 18-20, а то и 25 километров, – не быстро, но шёл! А в 97-ом как-то раз в горах, судя по карте, поднялся вверх на 900 метров, – гордился этим страшно потом!

А в той поездке, ну, никак не получалось погулять – всё машина, да машина, только вот по берегу озера Святой Марии прошлись. И на обратном пути в Англию другой дорогой – остановились в городке на море, наверно, если гляну на карту Англии, вспомню, где – в серый день с моросью, слабым ветерком ходили по набережной, дошли до края городка, вернулись, пили чай из цветного чайника, глядя на дождик в окно.

И проехали через знаменитый озёрный край, и взяли напрокат лодку, и Васька отлично грёб, – и смотрел победительно – «ведь я гребу нормально, нисколько не хуже, чем когда-то!» – за полтора года до смерти мы с ним в байдарке на Дордони обгоняли других – об-го-ня-ли – просто всех, и он только иногда клал вёсла – задыхался…

А на английском озере в простой деревянной лодке в буколическом пейзаже – кудрявые горки вокруг – поскрипывали уключины – и я на Ваську глядела.
mbla: (Default)
Предыдущее

Про "Мармиона", про Нину Яковлевну Дьяконову...


На мою отпускную неделю летом 91-го мы решили поехать почти что в деловую поездку – в Шотландию – по следам «Мармиона».
В середине шестидесятых в Москве вышло собрание сочинений Вальтера Скотта в двадцати, кажется, томах. И в это собрание, в 19-ый том, вошли кое-какие его стихи.

Кроме баллад и лирики, у Скотта есть ещё и поэма – можно сказать, исторический роман в стихах, – «Мармион». И вот в свете будущего издания в 1959-ом году Татьяна Григорьевна спросила у своих «семинаристов», не хотят ли они за неё взяться. А лично Ваське предложила перевести оттуда вставную легенду. Никому, кроме Васьки, переводить такую длинную вещь без непосредственного издательского заказа не захотелось, а Васька схватился за эту рыцарскую поэму и сделал её. Может, дело было в том, что Васька больше других любил исторические романы…

Каждая глава (главы там торжественно именуются песнями) предваряется вступлением, не имеющим никакого отношения к сюжету поэмы. Эти вступления Васька переводить не стал.

В последний момент по изумительно советским причинам «Мармиона» в собрание не включили – в одном из этих непереведённых вступлений положительно упоминается некий Питт – английский политический деятель скоттовского времени, которого советская власть считала реакционным. Васькин перевод лёг в папку на тесёмочках, и бумага пожелтела за годы.

В свой приезд в Питер Васька встретился с Ниной Яковлевной Дьяконовой – филологом, специалистом по английскому романтизму и редактором питерского отделения литературных памятников. Васька с ней был издавна знаком, а Галя Усова и Ира Комарова у неё учились.

И вот в 90-ом году Васька предложил Нине Яковлевне издать «Мармиона», и редакция согласилась.

Только в «литпамятниках» книги выходят со справочным аппаратом, ну, и к тому же никак нельзя было издать книжку с неполным текстом – Ваське нужно было перевести вступления, а перевести скоттовские примечания и написать комментарии к ним и к тексту поэмы он попросил Галю Усову.

Вступления эти довольно длинные и – сродни пушкинским отступлениям в «Онегине» – взгляд и нечто, болтовня на любую тему – хоть про политику, хоть про встречу Нового года, хоть про прогулки верхом, про охоту... Ваське переводить всё это было страшно лень, он ворчал. Да и английского у него не хватало. Васька ведь знал английский очень приблизительно, – ему всегда с языком кто-нибудь помогал – Татьяна Григорьевна, Галя, Жорка – ну, а теперь мне предстояло за это взяться.

«Мармион» занял куда больше времени, чем мы изначально думали – года полтора, если не все два – вступления были длинные – и страшно интересными оказались. Да и текст самой поэмы нужно было отредактировать – меня, уже когда всё было сдано в издательство, Жорка Бен саркастически спрашивал, исправили ли мы васькины ляпы, ещё сто лет назад отмеченные на семинаре.

Мы честно – исправили – всё перечитали и отредактировали. Ну, и со справочным аппаратом возни оказалось очень много. На самом деле, ни Васька, ни Галя не умели комментировать так, как это нужно «литпамятникам», а Нина Яковлевна была крайне придирчивым редактором – её совершенно не устроили комментарии, сделанные по принципу – король такой-то, жил тогда-то. И к смысловой точности стихов у неё были замечания – собственно, именно с её замечаний, на которые Васька злился, кричал, что Нина Яковлевна ни фига в стихах не понимает, мы и начали подробно редактировать весь текст поэмы.

Потом-то он был вынужден признать, что Нина Яковлевна права. А я впервые в жизни вгрызлась в литературную работу – ловила кайф от поисков всякого-разного по книжкам (интернета ведь ещё не было!), страшно радовалась, когда какую-нибудь аллюзию удавалось за хвост поймать, и раздражалась от необходимости писать не как пишется, а как нужно примечания писать.

А ещё пришлось прочесть несколько страннейших книг, на которые Скотт ссылался, например, гигантскую поэму Спенсера «Королева фей». Кстати, у меня от неё возникло ощущение такого отчасти стёба шестнадцатого века – ну, слова в простоте нет – вроде как автор потешается над тем, что описывает, – эдакий старинный феминизм – эк она всех мужиков поборола, героиня-то!

Галины комментарии мы сильно расширили, а доводила их до ума жена моего дяди, всю жизнь проработавшая в издательстве «Энциклопедия», – тётя Ляля – Елена Григорьевна Гурари.

Много позже, когда я перечитывала по-английски Джен Эйр, я наткнулась там на упоминание «Мармиона» – Сент-Джон приносит Джейн только что вышедшую книгу. Там даже есть цитата из первой песни. У меня в голове сразу возникло васькино:

День догорал на гребнях скал,
Закат на мощный Норем пал
И ночь уже глядит
В решетки амбразур тюрьмы,
На Чевиотские холмы,
На убегающий от тьмы
Сереброструйный Твид.
Вверху, как призраки, длинны,
Ходили стражи вдоль стены,
Оружием звеня,
И ослепительный закат
Сверкал на панцырях солдат
Последней искрой дня.



И Джейн, вспоминая, как она снежным вечером «Мармиона» с замиранием сердца читала, замечает, что нынче не пишут таких книг.

С Ниной Яковлевной я познакомилась в ноябре 91-го, когда мы с Васькой съездили в Россию и зашли к Дьяконовым в гости.
Нина Яковлевна чрезвычайно соответствовала своим замечаниям – она была строгая красавица. Не просто красивая женщина, а именно красавица. Потом-то я познакомилась с ещё несколькими красавицами, которым было за 70, но Нина Яковлевна была первая. Синеглазая статная седая красавица.

А тем первым нашим летом мы только взялись за вступления. Разбирали их вместе, Васька записывал наш общий подстрочник, очень быстро переводил его в стихи, потом мы их редактировали. Почти в каждом из них совершенно прекрасные, абсолютно пушкинские по живости отрывки соседствовали со злободневными того времени политическими рассуждениями, решительно нам неинтересными. Но приходилось лезть в эту тогдашнюю политику, чтоб понять, о чём вообще речь…

Лёгкая, вроде бы, бытовая и чрезвычайно лиричная болтовня – там и лес, и прогулки верхом, и собаки, и русалки на ветвях. Вот наш любимый кусочек об озере Святой Марии, неподалёку от скоттовского поместья. И ключ перевода, конечно, пушкинский Васька нашёл.

Тут не плеснёт ничьё весло,
Тут одиноко и светло,
Прозрачна синяя вода,
И не растет в ней никогда
Ни трав болотных, ни осок,
И лишь серебряный песок –
Полоской, там, где nод скалой
Вода встречается с землёй.
И нет в зеркальной сини мглы,
И светлые холмы круглы.
Так одиночество покоя
Хранится этой пустотою.
А вереск розов и космат,
Да сосны редкие торчат.
Ни рощ, ни заросли густой,
Да и лощинки ни одной,
Где приютиться б мог пастух
Иль дровосеки… Тишь вокруг
Усиливает звон ручьев,
Сбегающих с крутых холмов,
А в летний полдень этот звон
Невольно навевает сон.
Лишь грубо бьют среди камней
Копыта лошади моей.


А ещё Васька предложил проиллюстировать книжку фотографиями мест, где происходит действие. И после нашей «фотографической» поездки он о ней написал, и его эссе тоже вошло в книжку.

October 2017

S M T W T F S
1234 567
89 1011 121314
1516 1718 192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 23rd, 2017 06:18 am
Powered by Dreamwidth Studios