mbla: (Default)
В одной из передач, которые по France culture я часто слушаю, – «du grain à moudre» – она с шести до семи, и я часто под неё бегу с работы – я уже почти год назад услышала двух военных журналистов – Анн Нива и Патрика де Сент-Экзепюри. В передаче этой её постоянный ведущий Hervé Gardette разговоривает на заданную общественную или философскую тему с приглашёнными, имеющими к теме то, или иное отношение.

Анн Нива – дочка слависта Жоржа Нива. Её репортажи шли из Чечни, из Афганистана, из Ирака.

Патрик де Сент-Экзепюри – внучатый племянник Антуана – тоже много времени провёл в Афганистане и в Ираке...

Я не помню, как в тот вечер была сформулирована тема передачи, но оба журналиста в самом её начале сказали в один голос, что испытавают бешенство от фразы «у нас идёт война с терроризмом».

«Нет – говорили они – у нас не идёт войны, и люди, произносящие эту фразу, не понимают, что испытывает человек, уходя утром из дома, не зная, будет ли вечером существовать его дом, и будет ли вечером существовать он сам.»

Кстати, они рассказали, как в совершенно безопасной ситуации, когда никого не убивали, в 2007-ом, когда в пригородах жгли машины, оказалось, что репортажи из этих пригородов ведут военные журналисты, а не обычные парижские, – не потому что парижские чего-то боялись, а потому, что не умели.

А потом они заговорили о том, какие испытываешь эмоции, когда возвращаешься с войны в собственную мирную страну, и как трудно бывает приспосабливаться, привыкать к этой мирной жизни.

И тут Анн Нива сказала, что за год до той передачи, в очередной раз вернувшись с войны, она решила написать книгу о Франции тем же способом, каким писала книги о дальних чужих странах.

Знакомиться с людьми, разговаривать с ними, входить в их жизнь и потом о них рассказать – такую она поставила перед собой задачу.

Она сразу же решила выбрать несколько провинциальных городов – небольших, но и чтобы они не были пригородами мегаполисов.

И чтоб города были в разных районах Франции, двадцатитысячники примерно, и чтоб жить не в гостинице, а у людей. У кого жить, она всюду нашла при помощи друзей и знакомых. И в результате люди, у которых она жила, стали одними из очень разных героев её книжки. И ещё условие она поставила – в каждом городе жить не меньше трёх недель.

Она постаралсь найти возможность пожить у людей самого разного социального положения. И это ей удалось. Она жила у учительницы, у пенсионера крайне правых взглядов, у владельца градообразующего предприятия.

В той передаче она рассказала несколько историй из своей книжки. Например про то, как она в торговом центре, сидя возле будочки сапожника, услышала, знакомый по звучанию язык, подняла от книжки глаза и увидела людей, которых опознала как чеченцев, – она заговорила с ними по-русски, ей ответили, пригласили её в гости.

В книжке она подробно описывает этот визит. Социальное жильё, где чистота такая, что можно с пола есть. До Сирии Россия была во Франции на первом месте по числу людей, получающих политическое убежище, – из-за чеченцев.

Дом восточный, жена за стол не садилась, подавала еду. Жёны не работают, выходят из дому только, чтоб детей в детский сад отвести. При этом по-французски они говорят лучше мужиков. А мужики работают и утверждают, что работу найти легко. Чеченцы по большей части работают охранниками на стройках. Хозяин дома хвастливо говорил ей, что чеченцы работать умеют, не лентяи, что, дескать, алжирец проработает 6 часов, и уже устал, а они, чеченцы, и после тринадцати не устают.

В той же передаче она рассказала о тётке, вполне политкорректной, благонамеренной, члену родителького комитета школы, где очень плохо учится её сын. Эта тётка поделилась с ней своим страхом, что дочка спутается с негром. Особого удивления не возникает, что сын-двоечник сблизился с какой-то крайне правой организацией.

Рассказала она про молодых активных католиков, которые завидуют мусульманам, потому что мусульмане видны, и эти молодые католики тоже хотели бы иметь какие-то заметные сразу знаки отличия, знаки принадлежности к ордену.

И про женщину, которая порвала все отношения с кузиной, потому что та голосует за Национальный Фронт.

И ещё Анн Нива сказала, что её книжка ни в коем случае не пессимистическая, прямо наоборот. Она общалась с людьми самых разных социальных страт и взглядов. И во всех них есть достоинство и человечность.

Рассказала, что она общалась с очень разными людьми, которые в повседневной жизни пытаются помочь выпавшим за борт.

И общалась с самими выпавшими за борт – с человеками, а не цифрами в статистике безработных, или нелегалов, или радикальных мусульман.

Мне страшно захотелось её книжку прочесть, настолько, что когда в «Амазоне» я обнаружила, что не знаю номера моего киндла (я давно отдала его Бегемоту и читаю на планшете), то вместо того, чтоб дождаться вечера и у Бегемота этот номер узнать, я купила книжку на бумаге. И прочла ее не отрываясь, с великим увлечением, таская книжные килограммы в рюкзаке.

Пятьсот с лишним страниц рассказов, из которых возникают совершенно живые и очень разные люди. И к каждому рождается сочувствие и интерес.

В городе Эврё Ан Нива ездила с автобусом от мэрии, который с 6 вечера до 12 ночи объезжает каждый день клошаров, нелегалов, уличных людей и развозит им бутерброды и воду. Но дело не в воде и еде, а в том, что этим людям нужно поговорить, рассказать свою историю. Очень много суданцев, эритрейцев, бежавших из ада. Там не падают на голову бомбы, но там убивают в терактах и просто так... И вот эти люди добираются до Европы, естественно, совершенно не понимая, куда им деваться, обратиться. Она познакомилась с женщиной без образования и профессии. Первую часть жизни та прожила с мужем, который её бил. Потом ушла от него и теперь посвящает жизнь помощи нелегалам. Договаривается в церквях, где бывают пустующие подвалы, чтоб они могли там ночевать. Встречается с нелегалами в кафетерии при большом супермаркете, где стояла микроволновка, чтоб разогревать еду, но из-за того, что как-то раз там подрались одни африканцы с другими, микроволновку убрали, и в присутствии Анн Нива она стыдила своих подопечных.

Общалась Анн Нива и с тремя примерно восьмидесятилетними монашками, живущими вместе. Всю жизнь они помогают выпавшим из общества. Общалась со священником, который руководит ассоциацией христианско-мусульманских связей. Этот священник обслуживает ещё и тюрьму, и за отсутствием имама, который бы в тюрьму приходил, этот священник ходит в тюрьме и к мусульманам тоже.

Общалась с девчонкой, принявшей ислам, потому что влюбилась. А парень, с которым она стала жить, её обижал и в конце концов уехал в Сирию, и ей страшно подумать, что он, может быть, с тех пор наделал. А потом эта девчонка влюбилась в имама, но у того уже есть жена, и девчонка от большой любви, будучи не готова имама делить с его женой, отошла в сторону.

В Лавале, очень благополучном городе, Анн Нива общалась с тётками из клуба женщин-предпринимательниц, и жила в семье очень успешного капиталиста, и видела, как люди помогают друг другу в этой общественной страте – и в открытии предприятий, и в управлении, и в получении кредитов.

В Монклюсоне она жила у женщины, работающей психологом в агентстве, занимающемся безработными. И одна из задач – выделить тех, кто из-за психологических проблем точно не найдёт работы, и найти им какое-то место в обществе.

Ещё где-то она общалась с очень успешным предпнинимателем, торгующим автомобильными запчастями – вышедшим из рабочих очень умно ведущим дело человеком.

На Корсике она много разговаривала с людьми, вовлечёнными в жизнь общин – арабской и корсиканской. Эти общины сильно враждуют, и на стенках пишут и sali arabi, и sali corsi. При этом очень интересно, что принципы жизни у этих общин невероятно похожи – и неприятие браков с чужими, и замкнутость, и отношение к женщинам. Обе общины патриархальны, и может быть, поэтому так выражена вражда. Это с одной стороны, а с другой – на континенте все они чувствуют себя не в своей тарелке, все они прежде всего корсиканцы. На континенте они дружат. И ещё они страшно гордятся тем, что с Корсики никто не едет в Сирию воевать. Что ж – очень понятно – адреналина и так хватает!

Книжку можно пересказывать бесконечно, и да – она очень оптимистическая. Этих её героев начинаешь любить с сапогами и с шашкой, с их проблемами и глупостями, и возникает ощущение какого-то резерва человечности что ли – просто вот в этой повседневности с ее проблемами. Конечно же, в глазах смотрящего очень много – и люди открывались ей с лучшей стороны, чувствуя к себе расположенность. И эта лучшая сторона всегда находилась.
mbla: (Default)
Французский у него идеальный, считай, что родной. Приехал три года назад в Бельфор, сделал в тамошнем универе лисанс в новой энергетике.

Хочет к нам на мастера, мы как раз открываем соответствующую мАстерскую программу.

Сейчас он на стажировке на каком-то бельфорском предприятии, и его готовы там оставить работать с тем, чтоб он учился в alternance, но ему надо в Париж – в Париже старшая сестра всерьёз болеет, он не хочет её одну оставлять.

Мама у него директор школы в Ливане, и на каникулы он возвращается в Ливан –волонтёрствовать в UNICEF. В помещении маминой школы в каникулы учатся дети беженцев из ближнего лагеря. Он в числе учителей.

Я его немного попыталась расспросить, но собственно, даже о чём спрашивать, непонятно. В Ливане 4 миллиона жителей и 2 миллиона сирийских беженцев – со всеми вытекающими последствиями.

Если эта война в обозримое время кончится, может быть, конечно, кто-то из этих беженцев вернётся домой, как из эвакуации возвращались…
mbla: (Default)

Мы сегодня отправились не то, чтоб в совсем большой поход, но по горам-по долам вверх-вниз 16 километров.

У нас запрещено сообщать какие бы то ни было предварительные результаты выборов до восьми вечера. И сегодняшний день надо было как-то провести. Я в голове прокручивала победу Лёпенихи – ведь когда в деталях что-то себе представляешь, так никогда не бывает. И я представляла себе, каково будет в восемь вечера узнать, что мы живём в мире, где Трамп, Путин и Лёпен… И сколько продлятся тёмные века?

Иностранцам наши восемь часов неписаны, так что с середины дня можно начинать искать каких-то сведений у ближайших соседей – у швейцарцев, у бельгийцев…

Только выяснилось, что «крокодил не ловится, не растёт кокос» – мы были окружены высоченными скалами, и не то чтоб сеть, – телефон тоже не работал. А народ проводил воскресенье – лез на высоченные скалы, – Машка глядела на них и говорила: «Как мухи. Что ж это они целый день видят только свою скалу?». А ещё были люди на горных велосипедах, но куда меньше их, чем скалолазов. Номера машин на трёх подскальных парковках (а скал явно хватало на всех) самые экзотические, включая чешские…

Сети не было и в помине. Но в какой-то момент мелькнула возможность послать смс-ку, и я спросила у Кольки, есть ли новости. Новостей, конечно, не было, кроме того, что всё ок у французов, голосовавших за морями…

Мы спускались, поднимались, тянулись взглядом вверх, на всех верхушках невозможно высоких скал обнаруживая людей… Сети всё не было.

Я опять послала Кольке смс-ку, и опять – ничего.

Уже когда мы в седьмом часу сели в машину, пришло от него сообщение, что бельгийцы говорят, что всё ок. Ну, а там и я сама сумела к швейцарцам подключиться.

Приехали домой, заехав по дороге за мёдом, как раз почти к восьми, к объявлению результатов, и тут пошли смс-ки – от Ксавье, от Франка, от Лионеля, от Софи, от Патрика – а в них одно огромное уф и ещё «наконец-то ты сможешь насладиться каникулами!». Потому что, конечно, честно было бы, если б наши каникулы только сегодня начались… Но от них, увы, остались только жалкие пять дней.

mbla: (Default)

Сегодня до середины дня через нас проносились грозы – грохотали, валились на виноградники и в траву, будили мирно спящую клубком на диване Таню.

А потом, как и обещано было, тучи разошлись, открыв голубые дыры, и мы с Машкой, оставив Бегемота проверять студенческие работы, а Таню и Гришу спать, отправились гулять – в деревню по имени Bastidonne, которую мы прозвали Бастиндой. Она километрах в четырёх от дома, и мы там ни разу не были.

Шли среди виноградников, мимо оливковой рощи, по обочине дороги на ветру подсыхала трава. Щурились в вечернем солнце. Потом вдруг услышали какого-то странного петуха, вроде как петь он ещё не умел, а только учился. Я предположила, что возможно, это и не петух, а попугай у петуха берёт уроки.

В деревне оказалась церковь 13-го века, кафе и библиотека. На доске объявлений сообщение о выставке фотографий из страны Чад и о сборе денег для Чада. Магазина нет, может, автолавка по утрам приезжает.

Церковь была закрыта, а кафе открыто, и бородатый владелец сварил нам вполне пристойный кофе. Выставка фотографий из Чада тоже оказалась в кафе, это явно такой деревенский культурный центр. Мы сели за столик в саду, куда вышли через заднюю дверь, пройдя мимо троих беседующих. Интеллигентного вида лет пятидесяти очень элегантные мужчина и женщина разговаривали с неопределённого вида молодым человеком.

Мы сели возле цветущего каштана, на нас сверху из соседнего дома выше по холму глядел бело-рыжий пёс.

О чём стоящие в дверях говорят, нам было не слышно, пока вдруг молодой человек с сильным акцентом не произнёс по-русски: «Как вас зовут?». Фраза его явно была обращена к собеседникам, а не к нам, хотя на секунду мы подумали, что люди нас услышали и поняли, что мы их обсуждаем (а мы действительно строили предположения о том, что это за пара, судя по рукам, явно не крестьянским трудом занятые, может, кто-то из них деревенский библиотекарь, но какой-то в целом вид у них был неместный), но мы не орали, тихо говорили. При этом русская фраза явно была не частью беседы, а демонстрацией умения произнести что-то по-русски.

Я попыталась ткнуться в телефон – все эти предвыборные дни тычусь в него лихорадочно, – сегодня, в последний перед выборами день, нет опросов, но зато есть хакнутые счета и вброс дезы… Машка велела мне перестать ходить по потолку.

Потом старшие ушли, и парень на прощанье сказал им: Bonnes élection (хороших выборов)!

Хозяин кафе вышел с чашкой кофе и сел за столик. Парень ушёл в кафе и вернулся с пивом.

Подсел к хозяину и обратился к нам на хорошем английском: «вы не по-испански говорите?

– А, по-русски, – обрадовался он – значит, я правильно понял, что вы услышали мою русскую фразу!

– Меня зовут Hugo. Я француз.

Имя он произнёс по-французски,  – не Гюго и не Юго.

Сказал нам, что работает в России: сначала в Петербурге, а теперь в Москве коммерческим представителем какой-то неизвестной мне фирмы, названия которой я не запомнила.

Мы ещё немного посидели, заплатили за кофе в два раза меньше, чем в Париже, и пустились в обратный путь в облаке медовых запахов цветущей акации под густо-синим небом, где несколько кокетливых невинных облачков паслись где-то на обочине.

mbla: (Default)

А хотелось бы мне, чтоб те избиратели Меляншона, Амона, Фийона, которые в воскресенье не пойдут голосовать, потому что им не нравится Макрон, отчётливо сказали бы себе, что если вдруг выиграет Лёпениха (чур меня, чур), то есть произойдёт событие в ряду брекзита и прихода к власти Трампа, то это будет целиком и полностью результатом их выбора.

mbla: (Default)
Вчера

IMG_6729

И сегодня

IMG_6734

Уехали на две недели в Люберон. На выборах за меня проголосует старенькая соседка из другой парадной, у которой наша Сандра убирает, и Сандра мне старушку и нашла, когда я в панике уже думала, что если "En Marche" не отыщет мне до отъезда кого-нибудь, кто за меня проголосует, придётся на день приезжать. У нас можно оставить право за себя голосовать только кому-нибудь из твоей commune. Так что нужен был кто-то из Медона.

Как обычно и бывает, в результате, когда я уже сделала доверенность на старушку, а Бегемота отправила к ветеринарке доверенность оставлять, я получила мэйл и от "En Marche" с координатами человека, который готов за меня голосовать, и социалисты, к которым я тоже в страхе обратилась, мне кого-то нашли.

***
Вдоль автострады белые акации вовсю цветут, а как только съехали на маленькую дорожку, сразу увидели прилавок с клубникой, совершенно волшебной, такой, что со сливками её есть - чистая профанация, ну, мы и ели без сливок.

Сирень почти всюду отцвела, но зато поле чабреца - почти столь же прекрасное, как лавандовое.
mbla: (Default)
Кажется, ок, но не говорю гоп до 7 мая...
mbla: (Default)
Попробую писать в Дриме с перепостом в жж.

Журнал я в Дрим давно импортировала. Но там как-то сложно с фотками.

Я там тоже mbla
mbla: (Default)
Машка, после ремонта занявшись разбором разнообразного имущества, засунула нос в сундучок, где хранились родительские письма, и не только погрузилась в чтение, но и стала их одно за другим перепечатывать и помещать в жж.

Кстати, оказывается, появился сайт, где постепенно выкладывают сканы дневников людей со всего света. Потрясающее начинание, между прочим. Рукописи не горят, дневники и письма – тоже!

Летом 52-го года папа с двумя институтскими приятелями ездил на каникулы на Чёрное море. Роман с мамой у них тогда уже явно начался, но решения вместе жить ещё определённо не было принято.

Читаю письма, и как водится, – вот и 52-ой год в параллельном мире живёт, да почему в параллельном – в моём.
Весёлые остроумные письма. И самолюбования, прямо скажем, в них немало. Ну, а с чего б иначе было?

Трое мальчишек, трое студентов без денег болтаются по южному Кавказу. Снимают какие-то странные жилища, какие-то комнаты, где иногда приходится вдвоём спать в одной кровати, купаются, кадрят девиц. Припевом – денег совсем не осталось.

Бесконечные цитаты из Ильфа и Петрова, но не только из них – ««культпоход в ресторан» – так, кажется, Зорька говорит» – пишет папа. Зорька из маминых друзей ещё до папы, из ближайших, из влюблённых.

Двое было самых-самых – Зорька и Олег. Но Олег влюблён не в маму, у него роман с её ближайшей подругой. А Зорька – в маму, вообще мужики вокруг клубятся.

Мама хороша невероятно – даже на старых фотках, кажется, видно, как двигается, смеётся, поёт под гитару и под рояль.

Надпись на огромном альбоме репродукций картин Русского музея, – я его листала, валяясь в кровати в детских простудах:
«О Вика-свет, сей красочный букет полотен Русского музея приносят в дар Олег, Элиазар.»

Зорька с войны вернулся хромой.

Картинки в папиных письмах – «крокодилы-пальмы-баобабы», – жены французского посла, правда, нету.

Все живы и юны, и аукаешься с ними со всеми, – «здесь и сейчас».

А потом я подумала – 1952-ой год.

Папа успел на войну. В 44-ом в 18 лет пошёл. Остальные ребята, небось, чуть моложе. Он поступил в институт после того, как вернулся из Берлина, где несколько послевоенных лет прослужил переводчиком у генеральского начальства. Привёз оттуда сервиз – тарелки с девочками-мальчиками на качелях. Потом мы с Бегемотом эти тарелки с полустёршимися картинками увезли в Америку, потом Бегемот, уезжая из Америки, их оставил Борьке Ф. И ещё папа привёз куклу Лену в бархатной курточке, зелёных брюках и с закрывающимися глазами. И плюшевого мишку.

В том параллельном мире, где пишутся эти плутовские письма, за шесть лет до того кончилась война, где «вправду стреляют», бомбёжки, эвакуация, голод...

Я никогда не спрашивала папу, приходилось ли ему убивать...

Про видеть смерть – да, иногда говорил – самое страшное, говорил, видеть смерть лошадей, – они же не выбирали человечьей войны...

Да – подумала я – как же здорово человек регенерирует – в фильме Лины Вертмюллер «Семь красот», чуть не в последнем кадре, спасшийся из лагеря Джанкарло Джанини радостно восклицает: «а теперь мы будем делать детей».

Потом я подумала ещё немного – 1952-ой год. Мамин отец сидит. Когда родители стали жить вместе, в феврале 53-го, Сталин ещё не подох, и они поэтому не поженились, и строили планы, что как только папа закончит институт, они уберутся из Ленинграда.

Родители не питали никаких иллюзий. Васька, из маминых лучших друзей, уехал, спасаясь от ареста, в Ростов, а маму таскали в ГБ и сказали там, что если она сотрудничать не станет, то плакала её учёба в институте. Она ушла из института сама, не дожидаясь отчисления.

Дело врачей в самом разгаре. Идут упорные разговоры, что приготовлены уже эшелоны, чтоб увозить евреев в Бирибиджан.
И эти письма – играющие, жизнерадостные, смешные – там и Сочи, и озеро Рица, и местные обычаи, и поезда – небось, студентам-железнодорожникам (папа в ЛИИЖТе учился) полагались бесплатные билеты...

***
История – однажды на Патриарших случилась история – «географии примесь к времени есть судьба» – « женский смех на руинах миров воистину неистребим»...

В параллельном мире – здесь и сейчас – стучит на стыках поезд...

Димка, Толька, Ромка... Тольку мы с Машкой знали, он даже жил одно время у нас в комнате на раскладушке, но этого я не помню, совсем была маленькая... А Ромку не знали, нет.

Мама – Вика – Витька.

Ребятам повезло, – Сталин подох вовремя, а потом и шестидесятые на дворе...

* * *
Прошлое — это как-то
случайно прочтённая книга —
Далеко, пунктирно и немо:
Оторваны титул и переплёт…
А что запомнилось ниоткуда — ярче, хоть бы и не было,
Подозрительно подробное — чаще выдумано, да вот…

Оно-то и возвращается,
С регулярностью карусельной кареты,
И если в скачке — какую-то мелочь — уронить под копыта коней,
Станет она дороже того, что было и нету:
Сами не выбираем, что окажется нам важней…

Над классическими воротами торчат барельефные рожи
То ли в картушах, то ли
Заполнив треугольный фронтон…
Это — ничьи портреты, но на кого-то похожи,
И рассказывают не меньше, чем лица
Из Веласкеса или с каких-то икон!

В музее «портрет неизвестного» позволяет, не обижая,
И жизнь его придумать, и не сказанные слова,
А известные — на то и известны, что каждому попугаю
Доступны, и тривиальны, навязли, как дважды два…

Конечно, соавтор художника, ты запросто переиначишь
Всякую биографию… Но мера есть и для нас:
Всё же тринадцатый подвиг Гераклу не присобачишь,
И не отправишь Суворова переходить Кавказ!
mbla: (Default)
День совсем зимний – из застывших, напружинившихся в серой негнущейся промозглости.

Автобус медленно катился по пригородной улице.

Я готовилась к утренней лекции, многостаночно слушая последние известия, где сообщали о том, какие декреты Трамп уже подписал, как рушит, чего может, – беженцев не пускать, виз не давать, пошлину вводить, экономические соглашения отменять, упоминание о климате с правительственного сайта стереть, и т.д, и т.п...

А чего – фельдфебеля в Вольтеры – сколько раз бывало, ну дык а вульгарного клоуна из телешоу – в президенты. Каковы телешоу, таков и президент.

И вдруг, когда мы затормозили у очередного светофора, я увидела за окном в палисаднике возле домика двух здоровенных зелёных попугаев на кусте, усыпанном рыжими круглыми твёрдыми плодами, похожими то ли на шиповник, то ли на райские яблочки.

Да, конечно, в Париже и в подпарижье давно попугаи, много уже раз я их встречала, однажды даже в нашем лесу – но эти попугаи были вызывающе большими и близкими, перед самым носом – выскочи из автобуса – руку протяни – два попугая на рыжем от плодов кусте, – в безбрежной серости вспыхнули из книжки волшебной картинкой на глянцевой бумаге.
mbla: (Default)
В первый каникулярный пятничный вечер 23 декабря я, забравшись в постель в половину второго ночи, надела наушники и включила классическую станцию.

Играли рожденственскую ораторию Баха, – к сожалению, мне достался только её маленький хвостик, почти сразу она закончилась, и обнаружилось, что я попала в разговорную передачу, – ведущий беседовал со священником.

Кто именно был этот священник (может, архиепископ парижский?), я не узнала, потому что послушала я ночные разговоры совсем недолго – в два часа ночи в первую ночь каникул уже засыпаешь – ведь встала-то я в восемь.

Ведущий беседовал со святым отцом о том-о сём, расспрашивал его о знакомстве с Войтылой, и музыка, в частности Рождественская оратория, была по заказу священника. На классической станции есть такие передачи, когда кого-нибудь приглашают поговорить, и за время разговора несколько раз ставят записи по выбору приглашённого, и называются эти выбранные гостем записи – madeleines musicales, – естественно, гость объясняет, почему именно эта музыка – его мадленка.

И вот спросил ведущий у гостя, как тот относится к заголовку в Libération, посвящённому избранию Фийона кандидатом на президентских выборах от нашей правой республиканской партии.

Фийон всерьёз католик.

А заголовок в Libération звучал так: Au secours, Jésus revient.
(на помощь, Иисус возвращается).

Святой отец засмеялся и сказал, что всё ж зависит от знаков препинания.

К примеру, можно ведь и так: Au secours, Jésus, il revient. (На помощь, Иисусе, он возвращается). А надо сказать, Фийон при Саркози был весьма непопулярным премьер министром...
mbla: (Default)
Вчера, проглядывая в вечерней усталости френдленту, я отступила от моего обычая по ссылкам не ходить. Сдуру. И ещё с большего дуру заглянула в нелюбимый ФБ.

В результате я узнала, что понаехавшие в Америку русскоязычные люди вкупе с отдельными израильтянами и с некоторыми москвичами, без чьих советов, ясное дело, не выживут Соединённые Штаты, – имеют что сказать о нелегальных эмигрантах.

Меня заинтересовало, а вот люди эти, пышущие праведным гневом, таким сильным, что создаётся впечатление, что у них из глотки нелегалы вырывают последнюю еду, они когда-нибудь Ремарка читали?

Я всегда вспоминаю «Возлюби ближнего своего» – как немецкие нелегалы перед войной бегали как зайцы через границы европейских стран, жили в жутких ночлежках, откуда сбегали через задние двери, если вдруг появлялись полицейские.

Как они стояли в бесконечных очередях, как их унижали чиновники, как они отчаянно завидовали русским с нансеновскими паспортами...

Колька мне напомнил, что ещё и «Триумфальная арка» есть, он как раз её стал перечитывать, почитав нынешние так называемые дискуссии...

***
Сегодня во дворе в кампусе я встретилась с Клодом, с моим учителем французского.

Мы мало общаемся, ну, просто всё время не хватает времени, и когда кажется, что прошло три месяца, вдруг оказывается, что год улетел в окно. Но очень друг другу радуемся. Обнялись, носами потёрлись и минут пять поговорили – как всегда, – оба на лету, на бегу.

И сказал он мне: «теперь ещё реже будем встречаться – я в мае отправлюсь на пенсию, всем говорю, что еду на рыбную ловлю на неизвестный срок.»

Клоду около семидесяти.

- Ну, а делать-то ты что собираешься?

- Ну как что – во-первых буду читать-читать-читать, а то я мало читал всё последнее время, во-вторых посещу всех своих друзей, до которых никак не мог добраться.

-Ну и в 18-ом в Красном кресте буду волонтёрствовать – обучать французскому (FLE – français langue étrangère).

Клод живёт в 18-ом, у подножья Монмартра.

- Им нужен преподаватель на много часов в неделю. Я думал, что буду работать с африканцами, с магребинцами, но оказалось, что вовсе нет. Украинок и болгарок буду учить.

- Красный крест их учит языку и вообще помогает, пытается как-то их трудоустраивать уборщицами, няньками… Как-то их приспособить к жизни, чтоб в проститутки не пошли.

- А как они приехали? По туристским визам? Они легалы, или нелегалы? – спрашиваю из общего любопытства.

- Понятия не имею, какая разница.

- Да никакой – говорю – и Красному кресту тоже никакой, это уж точно.

- Ну ясное дело

Взмахнули шарфами и разбежались.

***
В середине девяностых Васька в находящемся в нашем дворе клубе, где множество разных кружков, вёл кружок кукольного театра. Кукол сам сделал с помощью детей. Поставили они «Красную шапочку».

Среди участников были дети нелегалов, которые жили над супермаркетом в нашем торговом центре, – там, как оказалось, этаж, где длиннющий коридор, и из него входы в комнаты, которые когда-то были комнатами для прислуги.

Самый лучший Васькин актёр был развесёлый африканский мальчишка, игравший волка, – он так радостно рычал!
mbla: (Default)
А я вот из раннего детства смутно помню, как Фидель приезжал в Ленинград.

Как кричали женщины ура и в воздух лифчики (по Ваське не о чепчиках речь) бросали. У папы на работе одна тётенька даже от восторга выпала из окна и руку сломала!

Он был собой прекрасен – рядом с уродами из ЦК КПСС – огромный бородатый, глаз горит!

И истории рассказывали трогательные – как он в магазин ходил, сосиски там покупал («как про Гану все в буфет за сардельками»). Стоял в очереди вместе с советскими гражданами. А потом попросил (не знаю уж, на каком языке) типа двести грамм сосисок, и чтоб всё по весу правильно получилось, ему полсосиски доложили.

Вот так. Уж не говоря об « Cuba, amor mio » и о кокосовых орехах, которые вдруг появились у каких-то вполне невысокопоставленных людей, которые дуриком съездили в Гавану в командировку.
mbla: (Default)
В этом году столетие Миттерана, и по этому поводу историк Jean-Noël Jeanneney уговорил Anne Pingeot, женщину, с которой Миттеран был вместе много лет, опубликовать его письма к ней и его дневники, написанные для неё.

Она перепечатала письма и дневники, снабдила их комментариями, иногда очень трогающими проникновением в тот тесный круг жизни, где собственный язык. Вот например, миттеранская машина в этом языке именуется домашней тапочкой.

Получилась книга в 1200 страниц.

А на France culture только что неделю по вечерам передавали беседы Jean-Noël Jeanneney с Anne Pingeot.
Сначала меня просто привлёк её голос, живой естественный низкий голос, как будто не на публику совсем она разговаривает, а дома, за столом.

Я её услышала утром по дороге на работу – несколько минут, выдержку из вечерней с ней передачи.

Вечером я радио не слушаю, но голос меня задел, и я потом нашла все эти передачи в сети и подряд послушала.

Мне было не оторваться.

Миттеран когда-то меня порадовал ответом приставучему журналисту. Он выходил из ресторана с молодой женщиной, и настырный журналист подскочил у нему с вопросом: «это у Вас внебрачная дочка?». Миттеран ответил: «Да, ну и что?»
Я так живо представляю, как он смерил журналистика взглядом, поставил на место.

Anne Pingeot – мать этой дочки. Девочка давно выросла и преподаёт литературу на младших курсах университета Сен-Дени под Парижем.

С шестидесятых годов Миттеран жил на два дома – с Анн и со своей официальной женой Даниэль, с которой они познакомились в Сопротивлении. Даниэль сопровождала Миттерана на поезде в Бургундию, куда ему срочно надо было перебазироваться из Парижа, и ему её выдали в сопровождающие, чтоб в дороге они изображали влюблённую пару и не вызвали бы никаких подозрений у гестапо.

До места Франсуа с Даниэль добрались благополучно, ну, а потом и поженились. Даниэль Миттеран после войны стала заметной общественной левой деятельницей.

А с Анн у Миттерана разница в возрасте в 25 лет. Они познакомились, когда Анн было 14, в доме её родителей. Она из католической буржуазной провинциальной семьи, папа – владелец фабрики.

Интересно всё – живое время, шестидесятые, сексуальная, и не только сексуальная революция – девочка из провинции переезжает в Париж, стремится к независимости, учится, снимает квартиру, подрабатывает. Влюблённая девочка. И Миттеран в роли Пигмалеона её формирует, и как они проводят время, как в кафе она готовится к экзаменам, а он пишет, работает...

Она стала историком искусства, заведовала в Орсэ отделом скульптуры. И очень интересно слушать про то, как было решено создать музей в бывшем здании вокзала.

Скульптура оказалась при входе в огромном зале, потому что она может занимать помещения, не годящиеся для живописи.
Они много говорили о современной архитектуре, обоих очень увлекавшей, и Миттерану, ещё не ставшему президентом, очень хотелось оставить след в Париже.

Ну что – он построил разное – про библиотеку пользователи хорошего говорят мало, а вот пирамида-вход в Лувр, по-моему, замечательная, и по удобству, и просто – такое весёлое вторжение в классический Париж.

Задолго до рождения их дочки Анн решилась уйти от Миттерана, выйти замуж за приличного выпускника политехнической школы, жить той накатанной жизнью, которая собственно её по происхождению скорей всего и ожидала.

А Миттеран уехал в Индию, и его оттуда ей письма уничтожили её решимость. Он путешествовал по Индии вместе с французским врачом, объезжавшим деревни, чтоб лечить жителей, в том числе, от проказы.

Анн много ездила с Миттераном на встречи с избирателями по деревенской Франции, когда он был провинциальным депутатом. И такая возникает живая из её рассказа провинциальная жизнь семидесятых.

И ещё в этих передачах читали куски из писем. Большой кусок из одного из индийских писем. И несколько кусков из писем со стихами, – Миттеранскими стихами, обращёнными к Анн, цитатами из классической французской поэзии... Куски из писем с общефилософскими рассуждениями, с цитатами из Паскаля...

Кусок из письма о том, как он посещал Альенде, и как познакомился с Фиделем.

Анн рассказывала про мужика, любимого женщинами и любящего женщин, про его ревность, про свою ревность.

Про то, как он каждый вечер приезжал к дочке, как читал ей...

Говорила о том, что согласиться на то, чтоб она родила ребёнка был, может быть, самый неэгоистический поступок в жизни Миттерана, и поступок, который принёс ему больше всего счастья.

Последние годы жизни Миттерана они с Анн прожили почти всё время вместе. А в последние месяцы его жизни, когда он умирал, она по ночам, чтоб журналисты не увязывались, гуляла с его собакой по Парижу.

Когда Миттерана выбирали на второй срок, я ещё не была французской гражданкой, но уже жила в Париже, и очень хорошо помню ощущение праздника на улице после его победы.
Так удивительно, что в центре этого живейшего рассказа о времени, о людях, о совместности – не писатель, не философ, а успешный политический деятель...
mbla: (Default)
В половине третьего я всё-таки решила, что надо поспать. Нью-Йорк ещё не был посчитан.

Особенно я не беспокоилась, – «ну, этого же не может быть, потому что этого не может быть никогда».

Последние дни я рассуждала про то, что когда Хиллари победит, ей необходимо будет учитывать, что немалая часть страны живёт в накопленном давнем недовольстве с ощущением тупика. И что по большому счёту всем наплевать на этих индустриальных рабочих, которым больше негде работать, на обывателя, который не успевает за «прогрессом»... И что когда наплевать, то плохо кончается...

Но это были рассуждения про дальнее будущее, прекраснодушные, как всякие такого рода рассуждения.

Проснуться утром, протянуть руку к айпаду в спокойствии, что сейчас узнаю, что всё в порядке, – и получить пыльным мешком по башке – много нас таких сегодня...

Остаётся надеяться, что американская система прочная, что устоит и переживёт, и что эта история послужит прививкой...
mbla: (Default)
В Ленинграде, как известно, Большой дом находится фактически напротив Дома Писателей, ну, наискосок через улицу.

Уж не знаю, как дело сейчас обстоит - открылся ли Дом писателей на прежнем месте после пожара в девяностые, выполняет ли свои фуннкции Большой дом в городе Санкт Петербурге... В стародавние времена считалось, что из Большого дома в Дом писателей ведёт подземный ход. Чтоб удобней было писателей перемещать куда надо.

Так что сотрудничество между двумя организациями освящено традицией.

Но Советская власть иногда стеснялась, краснела Софья Власьевна, глаза тупила.

А нынешней - чего стесняться - гордиться только! - во времена постмодерна - так что новость вообще-то не новая, но в конце концов, всем же приятно "выходить из шкафа".

след_original
mbla: (Default)
Перед самым нашим отъездом на море на моей любимой радиостанции France culture в одной из программ прошла неделя, посвящённая беженцам.

Каждый день по часу.

Мне не удалось послушать всё (как всегда, я включила радио в автобусе по дороге на работу), но я услышала практически от начала до конца две передачи.

В одной из них журналистка час беседовала с сирийцем из лагеря в Кале, а во второй другая журналистка разговаривала с суданцем оттуда же.

На месте сирийца было очень легко представить себе кого-то из своих знакомых. Я не говорю «представить себя» только потому, что отношение этого сирийца к режиму Асада ровно такое, как было к советской власти у большого числа живших в брежневском СССР людей.

Дела этому сирийцу до Асада не было, и о жизни в Сирии до войны он говорил почти как об идиллической. Профессионал, компьютерщик, вполне обеспечивающий семью отец двоих детей, он совершенно аполитичен (сколько было таких в СССР!). В отличие от жизни при советской власти, его жизнь в большом городе в Сирии не сильно отличалась от жизни нормально работающего человека в любом другом месте земного шара, находящемся на более или менее высоком уровне технологического развития.

Одна моя знакомая, оказавшаяся в Париже в 90-ые, благодаря тому, что её мужа-физика пригласили работать во французскую физическую лабораторию, говорила: «мне в СССР жилось очень неплохо – я преподавала в Бауманке математику и любила эту работу, я любила в детстве ездить в пионерский лагерь, я любила играть в волейбол и плавать на байдарке, я не гналась за деньгами, и я не еврейка и не диссидентка, так что мне не с чего было ненавидеть советскую власть».

В 90-ые выбор перед ними встал: «уехать, или пойти торговать в ларёк». Они уехали.

И вот сириец мне показался ровно таким. Если б он мог вернуться в свою жизнь десятилетней давности, всё было бы чудесно.
Он уехал с семьёй из Сирии после того, как дети в школе просидели неделю в бомбоубежище. Семью он оставил в Ливане, а сам попытался добраться до Англии, где у него реальные родственники. По-английски он говорит очень хорошо, у меня создалось впечатление, что практически как на родном. Конечно, в Англию он не попал, застрял в Кале.

Совершенно естественно, что он крайне разочарован приёмом, полученным в Европе, и естественно, ему очень плохо в этой жизни в Кале, где надо стоять в очереди за едой, и чтоб помыться…

И понятно, что и к благотворительным организациям, работающим с беженцами, у него множество претензий, как были претензии к ХИАСУ и у нас в конце семидесятых в Вене и в Риме.

Причём у нас не было на претензии вообще никаких оснований – мы ждали гарантированных виз в Америку, или в Канаду, но ухитрялись злиться из-за бюрократических идиотизмов, или из-за того, что ХИАС, которому некогда было разбираться с каждым в отдельности, обращался со всеми нами, как с плохо дисциплинированными младшеклассниками. Сейчас-то я понимаю, что выбора у ХИАСА не было.

Сирийцу этому Англии, скорей всего, не видать. Англичане не принимают в расчёт реальности родственников...

Суданец, которого я услышала на другой день после сирийца, говорил по-французски, на тягучем медленном языке.

Жил он в той части Кале, которую почти целиком уже расселили. Он занял лачугу человека, уехавшего в общежитие.

Журналистка рассказала про удивительно чистую комнату, где повсюду плетёные салфетки – он плёл их сам. И свечки горели на столе. Там было по её словам красиво.

И суданец говорил, что он счастлив, что всё, чего он хочет, это остаться тут, что у него здесь друзья, что ему здесь спокойно. На вопрос, помогают ли ему, сказал, что конечно, что каждый день приходят люди из благотворительных организаций, что ему помогли заполнить просьбу об убежище. Когда корреспондентка спросила у него, почему он не хочет переселиться в общежитие, где есть горячая вода, он ответил, что нет, не хочет, что тут его дом, и ему в нём хорошо. Про салфеточки сказал, что у каждого суданца есть какое-нибудь такое умение, каждый своё делает. Ещё он играл на не помню каком музыкальном инструменте. На вопрос о вере в бога, сказал, что конечно, и что ходит в импровизированную мечеть, которую среди этих лачуг организовали.

А потом он немного рассказал про свой путь – про жизнь между постоянным террором исламистов (на наш один теракт сразу уйма внимания, а в Африке – мелкими строками сообщают – в очередной раз кого-то взорвали) и военными. Рассказал про чудовищную дорогу – попытку спастись – уехать в места, где не убивают, не истязают,не мучают. Прошёл через Германию, где ему не понравилось, ему показалось, что там к чёрным плохо относятся (наверно, дело в том, что африканцев в Германии меньше, чем во Франции). В Кале он оказался случайно, в Англию не собирается – хочет одного – чтоб дали ему спокойно жить…

За месяц до этих передач я слышала рассказ ещё одной журналистки о беседе с несколькими людьми, живущими в центре для беженцев в Велизи, в пригороде в двух шагах от нашего Медона.

Среди людей, с которыми она разговаривала, были африканцы, были сирийцы, были, как она выразилась, русофоны (наверно, с Кавказа). И по её словам африканцы обречённо говорили, что сирийцам дают убежище всем, потому что там война… А их, африканцев, убивают постоянно, но они – второй эшелон.
***
Не идёт у меня всё это из головы.

Почему смерть от голода менее страшна, чем от бомбы? От голода – экономическая миграция, а не беженство... А жизнь в африканских странах с вечными, чуть не ежедневными терактами, практически с гражданской войной – почему они следующие на очереди после сирийцев? Потому что сирийцы такие же, как мы, а они другие?

Суданец меня совершенно поразил. Очень-очень надеюсь, что всё у него хорошо сложится, что будет ему покой и жизнь рядом с друзьями.

***
Комменты я снимаю, потому что дискутировать не хочу, это запись для себя, чтоб не забыть.
mbla: (Default)
Высказываться про Великую Британию (как бы не уменьшилась она на Шотландию и Северную Ирландию!) глупо, но поскольку на языке она, и не чужая, дык...

Хочется верить, что Камерон послужит примером всяким прочим заигрывающим с популизмом облечённым властью гражданам, и ещё надеюсь, что, может быть, найдётся всё же способ отыграть назад.
mbla: (Default)
Тема недели в «fabrique de l’histoire» – «музыка и война».

Я было решила, что будут нам марши играть (кто ж их не любит!), и хотелось, конечно же, ими насладиться. Но увы, в понедельник, когда речь шла о музыке во время второй мировой, у меня было рабочее собрание довольно-таки рано утром (в моём понимании рано – в половине десятого), так что послушать радио мне не удалось.

А вчера говорили о первой мировой, – и оказалось, что отнюдь не о маршах.

Об отношении композиторов того времени к войне...

Каждый раз я изумляюсь и преисполняюсь историческим оптимизмом, когда сталкиваюсь с очередным свидетельством того, какой путь не такая уж малая часть человечества прошла за двадцатый век.

Первая мировая война – бессмысленная гибель, бессмысленные убийства...

А оказывается, Дебюсси (правда, смертельно больной) и Сен-Санс (правда, старый) высказывались, причём письменно, так, как сейчас на Западе представители даже самых мерзких крайне правых, пожалуй, не посмеют высказаться. Каждое второе слово в их письмах и публичных выступлениях – «патриотизм». Призывали не исполнять немецкую и австрийскую музыку... К счастью, реальной власти у них не было, и музыка исполнялась – всё ж в демократической стране, даже в патриотическом бреду, какие-то границы есть.

Лига французской музыки была основана.

Равель отказался в неё вступить, но очень мягко – начинает письмо отказа с того, что он прежде всего патриот, но всё же он считает, что замечательные австрийские и немецкие композиторы – часть мировой культуры. И Равель идёт добровольцем на войну, но по причине плохого здоровья его берут только водителем санитарной машины.

Невообразимо. Война, в которой нет правых, – и патриотический угар на абсолютно пустом месте.

Жана Жореса убили за его антивоенную пропаганду, и именем этого тогдашнего социалиста теперь во Франции клянутся и левые, и правые.

***
Сегодяшняя передача была посвящена антивоенным песням – французским, в основном, времён первой мировой и американским времён вьетнамской. Впечатление, в 15-ом году антивоенные песни писались почти исключительно коммунистами и социалистами. И в части песен, конечно же, враги всё-таки обозначены – само собой, это капиталисты...

Как же всё это недавно – патриотизм, гомофобия, погубившая Тюринга, отдельные сортиры для негров в Америке... Как тут не стать историческим оптимистом!

И конечно же, по уровню социальной защиты и социальных возможностей строй, при котором вообще-то живёт весь Запад, превосходит самые смелые надежды социалистов начала двадцатого века...
mbla: (Default)
Носорог пару дней назад написал, что впервые прочёл у Даниэля "Говорит Москва", и что Даниэль в этой книжке – оптимист.

Я сначала подумала, что я книжку основательно позабыла, – в конце концов, читала я «Говорит Москва» в 79-ом, сразу после отъезда из Союза.

Оказывается, нет, ничего я не забыла, только книга читается нынче иначе. Лоджевское «влияние Элиота на Шекспира»...

Ну, да, были тогда праздники – первое мая, седьмое ноября. Народ кое-где заставляли ходить на демонстрации. Люди участвовали в этих телодвижениях с разным соотношением равнодушия и отвращения, вяло волокли портреты, если приходилось, или просто плелись в шеренгах. Никому это было не нужно, как и речи Брежнева, как последние известия, где сообщали об очередных трудовых успехах очередных колхозов или заводов. Это было нудно и беспросветно, как бесконечный осенний дождь. Когда по радио бубнили последние известия, уши у людей схлопывались, чтоб вяло расхлопнуться при звуках какого–нибудь дурацкого шлягера.

А интеллигенция, несомненно воспринимавшая себя, как некую важную жизнеобразующую общность, разговаривала на кухнях, читала и распространяла самиздат и тамиздат, и держала глухую оборону.

И Даниэлевский день открытых убийств легко вписывался в это общество, отчего книга казалась очень страшной. Ну, сообщили о новом празднике – дне открытых убийств – в последних известиях среди других жвачных бессмысленных слов... Сначала все возмущаются, потом привыкают, и кому-то даже оказывается на руку – и кто–то предлагает любовнику воспользоваться случаем и убить мужа. И первоначальное возмущение становится привычным – ну, ещё один советский праздник, после которого по радио сообщают о выполнении и перевыполнении, и вон Эстония недовыполнила.

В тогдашнем чтении именно обыденность вызывала ужас.

Так читалась «Говорит Москва» во времена, когда в голову не могло придти, что телевизор может успешно работать вышкой из «Обитаемого острова», что кто-то попрётся выполнять и перевыполнять добровольно, а не пинком под жопу…

Если в самом деле, эта книжка может нынче представляться оптимистической, значит, времена изменились куда сильней, чем мне казалось...

October 2017

S M T W T F S
1234 567
89 1011 121314
1516 1718 192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 23rd, 2017 11:18 am
Powered by Dreamwidth Studios