![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mblaI’M HERE
1
Is it enough?–
The sun loosening the frost on December windows,
The glitter of wet in the first of morning?
The sound of voices, young voices, mixed with sleighbells,
Coming across snow in early evening?
Outside, the same sparrows bicker in the eaves.
I'm tired of tiny noises:
The April cheeping, the vireo's insistence,
The prattle of the young no longer pleases.
Behind the child's archness
Lurks the bad animal.
– How needles and corners perplex me!
Dare I shrink to а hag,
The worst surprise а comer could have,
А witch who sleeps with her horse?
Some fates are worse.
2
I was queen of the vale –
For a short while,
Living all my heart's summer alone,
Ward of my spirit,
Running through high grasses,
Mу thighs brushing against flower-crowns;
Leaning, out of all breath,
Bracing my back against а sapling,
Making it quiver with my body;
At the stream's edge, trailing а vague finger;
Flesh-awkward, half-alive,
Fearful of high places, in love with horses;
In love with stuffs, silks,
Rubbing my nose in the wool of blankets;
Bemused; pleased to be;
Mindful of cries,
The meaningful whisper,
The wren, the catbird.
So much of adolescence is an ill-defined dying,
An intolerable waiting,
А longing for another place and time,
Another condition.
I stayed: а willow to the wind.
The bats twittered at noon.
The swallows flew in and out of the smokeless chimneys.
I sang to the edges of flame,
My skin whiter in the soft weather,
My voice softer.
3
I remember walking down а path,
Down wooden steps toward а weedy garden;
And my dress caught on rose-brier.
When I bent to untangle myself,
The scent of the half-opened buds came up over me.
I thought I was going to smother.
In the slow coming-out of sleep,
On the sill of the eyes, something flutters,
А thing we feel at evening, and by doors,
Or when we stand at the edge of а thicket,
And the ground-chill comes closer to us,
From under the dry leaves,
А beachy wetness.
The body, delighting in thresholds,
Rocks in and out of itself.
А bird, small as a leaf,
Sings in the first
Sunlight.
And the time I was so sick –
The whole place shook whenever I got а chill –
I closed my eyes, and saw small figures dancing,
А congress of tree-shrews and rats,
Romping around а fire,
Jumping up and down on their hind feet,
Their forepaws joined together, like hands –
They seemed very happy.
In my grandmother's inner eye,
So she told me when I was little,
А bird always kept singing.
She was а serious woman.
4
My geranium is dying, for all I can do,
Still leaning toward the last place the sun was.
I've tried I don't know how many times to replant it.
But these roses: I can wear them by looking away.
The eyes rejoice in the act of seeing and the fresh after-image;
Without staring like а lout, or а moping adolescent;
Without commotion.
Look at the far trees at the end of the garden.
The flat branch of that hemlock holds the last of the sun,
Rocking it, like а sun-struck pond,
In а light wind.
I prefer the still joy:
The wasp drinking at the edge of my cup;
А snake lifting its head;
А snail's music.
5
What's weather to me? Even carp die in this river.
I need а pond with small eels. And а windy orchard.
I'm no midge of that and this. The dirt glitters like salt.
Birds are around. I've all the singing I would.
I'm not far from а stream.
It's not my first dying.
I can hold this valley,
Loose in my lap,
In my arms.
If the wind means me,
I’m here!
Here.
Я здесь
Ну, хватит?
Солнце размыло узоры на декабрьских окнах.
Влага поблескивает в рассвете.
Детские голоса, с колокольчиками санок сливаясь,
Докатываются по снегу, в сумерках мокрых.
В кронах деревьев ругаются воробьи как всегда.
Я устала от мелких звуков, устала!
Писклявый апрель, настырность дрозда,
Детская болтовня больше меня не радуют нимало:
Серый Волк прячется за лукавством детей
Как же все иглы и углы ставят меня в тупик!
Рискну ли я сморщиться в старую каргу? Не похоже…
Ведь худший сюрприз тот, который прячется за углом,
Может, это ведьма со своей лошадью спит?
Но бывает судьба и похуже.
2.
Я Королевой долины была. Но недолго.
А так – всё лето моего сердца – одна,
У собственного духа в плену,
Я сквозь высокие травы бежала,
Лепестки ромашек хлестали по бёдрам,
Запыхавшись, я наклонялась,
Прислонялась к молодому стволу,
И вместе с моим телом
Лёгкое деревце колыхалось, едва задев тишину…
Медленно пальцем водила по краю ручья;
Какое неловкое тело! Словно я полуживая…
Боялась высоты, влюблялась в лошадей (а они в меня),
Влюблялась во всякий хлам,
То в шелка, то в шерсть одеяла, о которое тёрлась носом,
Радостью существования ошеломлённая навсегда,
Чутко вслушивалась в осмысленные шёпоты, крики, вопросы
Скворца, крапивника или дрозда.
Такая большая часть подростковой жизни
Это просто плохо определённое умирание,
Невыносимое ожидание,
Тоска по иным местам, иным временам,
Короче, по тени иного существованья…
Но я осталась тут:
Для ветра я ивой стала.
Летучие мыши даже в полдень хихикали надо мной.
Каминные трубы были без дыма. Ласточка влетала и вылетала,
Острыми краями слушали моё пенье языки огня,
Моя кожа становилась белей в эту добрую погоду,
И голос глубже день ото дня…
3.
Помню, я шла по дорожке,
Спускалась по деревянным ступенькам в заросший
Сад,
И платье зацепилось за розовый куст.
Когда я наклонилась чтобы отцепиться,
Всю меня затопил запах полуоткрытых бутонов.
Так, что казалось – вот-вот задохнусь.
Медленный выход из сна.
На подоконниках глаз что-то шуршит, порхая,
Взмахи этих крылышек мы обычно чувствуем вечером у дверей,
Или когда стоим в зарослях, у самого их края,
И подземный холод подбирается ближе
Из-под сухой листвы,
И прибрежная влажность на коже
Радуется порогам,
Раскачиваясь то из себя, то в себя,
А птица, величиной с ольховый листок,
Поёт в проблесках первых лучей.
А когда я была так больна,
Что вокруг всё тряслось и знобило –
Я закрывала глаза и видела маленькие пляски
Землероек и крыс, шумно игравших вокруг огня,
Они казались такими счастливыми!
Сжимали передние лапки как руки,
И подпрыгивая на задних, танцевали вокруг меня.
Во внутреннем взгляде моей бабушки –
Так говорила она, когда я была маленькой –
Всегда пела птица.
А ведь она была серьёзная женщина…
4.
Моя герань умирает, и ничего не поделать,
Тянется к тому последнему месту, где было солнце.
Не знаю уж, сколько раз пересадить я её хотела...
А розы? Только я отвернусь, тут же вянут.
Глаза радуются увиденному, тому, что в них остаётся.
Если смотреть не как деревенщина, или вечно хандрящий подросток,
Без суеты смотреть
На эти дальние деревья в конце сада,
Где зонтик болиголова удерживает последнее солнце,
Качая его, как пруд, исхлёстанный лучами, падающими косо,
Под лёгким ветром.
Предпочитаю тихие радости. Так вот бываю я
Рада, когда оса пьёт на краю чашки,
Когда слышится музыка улитки шуршащей,
Или из травы голову подымает змея.
5.
Что для меня погода? Даже карпы в этой реке умирают.
Мне нужен пруд, где маленькие угри снуют,
И ветреная роща. Ведь я не комарик,
Бессмысленно бьющийся в стекло!
Даже сор мне сверкает как соль!
У меня есть всё пенье, какое на свете бывает:
И ручей близко. И всякие птицы вокруг.
Пусть это не первое моё умиранье, не первая боль –
Зато у меня на коленях,
Или в моих объятьях
Может раскинуться вся долина.
И если ветер обо мне вспомнит вдруг –
Я здесь!
Я – есть!
пер. В. Бетаки (возможно, не последний вариант)
1
Is it enough?–
The sun loosening the frost on December windows,
The glitter of wet in the first of morning?
The sound of voices, young voices, mixed with sleighbells,
Coming across snow in early evening?
Outside, the same sparrows bicker in the eaves.
I'm tired of tiny noises:
The April cheeping, the vireo's insistence,
The prattle of the young no longer pleases.
Behind the child's archness
Lurks the bad animal.
– How needles and corners perplex me!
Dare I shrink to а hag,
The worst surprise а comer could have,
А witch who sleeps with her horse?
Some fates are worse.
2
I was queen of the vale –
For a short while,
Living all my heart's summer alone,
Ward of my spirit,
Running through high grasses,
Mу thighs brushing against flower-crowns;
Leaning, out of all breath,
Bracing my back against а sapling,
Making it quiver with my body;
At the stream's edge, trailing а vague finger;
Flesh-awkward, half-alive,
Fearful of high places, in love with horses;
In love with stuffs, silks,
Rubbing my nose in the wool of blankets;
Bemused; pleased to be;
Mindful of cries,
The meaningful whisper,
The wren, the catbird.
So much of adolescence is an ill-defined dying,
An intolerable waiting,
А longing for another place and time,
Another condition.
I stayed: а willow to the wind.
The bats twittered at noon.
The swallows flew in and out of the smokeless chimneys.
I sang to the edges of flame,
My skin whiter in the soft weather,
My voice softer.
3
I remember walking down а path,
Down wooden steps toward а weedy garden;
And my dress caught on rose-brier.
When I bent to untangle myself,
The scent of the half-opened buds came up over me.
I thought I was going to smother.
In the slow coming-out of sleep,
On the sill of the eyes, something flutters,
А thing we feel at evening, and by doors,
Or when we stand at the edge of а thicket,
And the ground-chill comes closer to us,
From under the dry leaves,
А beachy wetness.
The body, delighting in thresholds,
Rocks in and out of itself.
А bird, small as a leaf,
Sings in the first
Sunlight.
And the time I was so sick –
The whole place shook whenever I got а chill –
I closed my eyes, and saw small figures dancing,
А congress of tree-shrews and rats,
Romping around а fire,
Jumping up and down on their hind feet,
Their forepaws joined together, like hands –
They seemed very happy.
In my grandmother's inner eye,
So she told me when I was little,
А bird always kept singing.
She was а serious woman.
4
My geranium is dying, for all I can do,
Still leaning toward the last place the sun was.
I've tried I don't know how many times to replant it.
But these roses: I can wear them by looking away.
The eyes rejoice in the act of seeing and the fresh after-image;
Without staring like а lout, or а moping adolescent;
Without commotion.
Look at the far trees at the end of the garden.
The flat branch of that hemlock holds the last of the sun,
Rocking it, like а sun-struck pond,
In а light wind.
I prefer the still joy:
The wasp drinking at the edge of my cup;
А snake lifting its head;
А snail's music.
5
What's weather to me? Even carp die in this river.
I need а pond with small eels. And а windy orchard.
I'm no midge of that and this. The dirt glitters like salt.
Birds are around. I've all the singing I would.
I'm not far from а stream.
It's not my first dying.
I can hold this valley,
Loose in my lap,
In my arms.
If the wind means me,
I’m here!
Here.
Я здесь
Ну, хватит?
Солнце размыло узоры на декабрьских окнах.
Влага поблескивает в рассвете.
Детские голоса, с колокольчиками санок сливаясь,
Докатываются по снегу, в сумерках мокрых.
В кронах деревьев ругаются воробьи как всегда.
Я устала от мелких звуков, устала!
Писклявый апрель, настырность дрозда,
Детская болтовня больше меня не радуют нимало:
Серый Волк прячется за лукавством детей
Как же все иглы и углы ставят меня в тупик!
Рискну ли я сморщиться в старую каргу? Не похоже…
Ведь худший сюрприз тот, который прячется за углом,
Может, это ведьма со своей лошадью спит?
Но бывает судьба и похуже.
2.
Я Королевой долины была. Но недолго.
А так – всё лето моего сердца – одна,
У собственного духа в плену,
Я сквозь высокие травы бежала,
Лепестки ромашек хлестали по бёдрам,
Запыхавшись, я наклонялась,
Прислонялась к молодому стволу,
И вместе с моим телом
Лёгкое деревце колыхалось, едва задев тишину…
Медленно пальцем водила по краю ручья;
Какое неловкое тело! Словно я полуживая…
Боялась высоты, влюблялась в лошадей (а они в меня),
Влюблялась во всякий хлам,
То в шелка, то в шерсть одеяла, о которое тёрлась носом,
Радостью существования ошеломлённая навсегда,
Чутко вслушивалась в осмысленные шёпоты, крики, вопросы
Скворца, крапивника или дрозда.
Такая большая часть подростковой жизни
Это просто плохо определённое умирание,
Невыносимое ожидание,
Тоска по иным местам, иным временам,
Короче, по тени иного существованья…
Но я осталась тут:
Для ветра я ивой стала.
Летучие мыши даже в полдень хихикали надо мной.
Каминные трубы были без дыма. Ласточка влетала и вылетала,
Острыми краями слушали моё пенье языки огня,
Моя кожа становилась белей в эту добрую погоду,
И голос глубже день ото дня…
3.
Помню, я шла по дорожке,
Спускалась по деревянным ступенькам в заросший
Сад,
И платье зацепилось за розовый куст.
Когда я наклонилась чтобы отцепиться,
Всю меня затопил запах полуоткрытых бутонов.
Так, что казалось – вот-вот задохнусь.
Медленный выход из сна.
На подоконниках глаз что-то шуршит, порхая,
Взмахи этих крылышек мы обычно чувствуем вечером у дверей,
Или когда стоим в зарослях, у самого их края,
И подземный холод подбирается ближе
Из-под сухой листвы,
И прибрежная влажность на коже
Радуется порогам,
Раскачиваясь то из себя, то в себя,
А птица, величиной с ольховый листок,
Поёт в проблесках первых лучей.
А когда я была так больна,
Что вокруг всё тряслось и знобило –
Я закрывала глаза и видела маленькие пляски
Землероек и крыс, шумно игравших вокруг огня,
Они казались такими счастливыми!
Сжимали передние лапки как руки,
И подпрыгивая на задних, танцевали вокруг меня.
Во внутреннем взгляде моей бабушки –
Так говорила она, когда я была маленькой –
Всегда пела птица.
А ведь она была серьёзная женщина…
4.
Моя герань умирает, и ничего не поделать,
Тянется к тому последнему месту, где было солнце.
Не знаю уж, сколько раз пересадить я её хотела...
А розы? Только я отвернусь, тут же вянут.
Глаза радуются увиденному, тому, что в них остаётся.
Если смотреть не как деревенщина, или вечно хандрящий подросток,
Без суеты смотреть
На эти дальние деревья в конце сада,
Где зонтик болиголова удерживает последнее солнце,
Качая его, как пруд, исхлёстанный лучами, падающими косо,
Под лёгким ветром.
Предпочитаю тихие радости. Так вот бываю я
Рада, когда оса пьёт на краю чашки,
Когда слышится музыка улитки шуршащей,
Или из травы голову подымает змея.
5.
Что для меня погода? Даже карпы в этой реке умирают.
Мне нужен пруд, где маленькие угри снуют,
И ветреная роща. Ведь я не комарик,
Бессмысленно бьющийся в стекло!
Даже сор мне сверкает как соль!
У меня есть всё пенье, какое на свете бывает:
И ручей близко. И всякие птицы вокруг.
Пусть это не первое моё умиранье, не первая боль –
Зато у меня на коленях,
Или в моих объятьях
Может раскинуться вся долина.
И если ветер обо мне вспомнит вдруг –
Я здесь!
Я – есть!
пер. В. Бетаки (возможно, не последний вариант)
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2005-02-12 07:27 am (UTC)рифмы.
Date: 2005-02-12 10:21 am (UTC)Ну а стих выглядит у меня женственнее, поскольку автора может и "заносить", до забывания на миг, от чьего лица он пишет, а переводчик на такую рассеянность вдоховвввенннную не имеет права.
Re: рифмы.
Date: 2005-02-12 10:31 am (UTC)Женские-то клаузулы в английском стихе есть, даже и дактилические: adolescent, например. И, кстати, они есть даже во французском стихе: окончание на e muet считается женским, и в 19-м веке никто бы не решился срифмовать amour и laboure.
Re: рифмы.
Date: 2005-02-12 10:39 am (UTC)Думаю, что ты совершенно прав - читая по-английски, не в ту же секунду врубаешься, что от женщины. Я поперхнулась на слове queen.
no subject
Date: 2005-02-12 02:01 pm (UTC)А что, интересно, у него такое с умирающими геранями? http://gawow.com/roethke/poems/220.html
no subject
Date: 2005-02-12 03:05 pm (UTC)So much of adolescence is an ill-defined dying
Это, по-моему, абсолютно точное открытие.
Интересно, у мальчиков тоже так?
А вообще - по-моему, это стихотворение какое-то более спокойное и жизнеутверждающее, чем все что угодно у Плат. Хотя тут и говорится много про смерть и про зло, которое просвечивает через детское баловство. Ре знаю, понятно ли я выражаюсь, но у Ретке в основе мира лежат, как положено, четыре угла, и в любом, даже самом мрачном стихотворении (типа "Epidermal Macabre") все равно есть чувство, что в этом мире можно жить. Наверно, потому, что видно, что сам язык ему доставляет удовольствие, он так ловко и со смаком все описывает. А когда читаешь Плат, все время такое чувство, будто сидишь на стуле без одной ножки. Все время ждешь, когда же наткнешься на какую-нибудь прореху, из-за которой в этом мире жить нельзя. Может, она так и не успела выйти из подросткового возраста? Или женщине не особо есть куда из него выходить?
no subject
Date: 2005-02-12 03:40 pm (UTC)Герань и вообще теплицы - это из детства, отец Рётке был садовником и владельцем теплиц.
А общего в биографии у Плат и Рётке немало. Ещё и ранняя и очень тяжело пережитая потеря отца.
no subject
Date: 2005-02-12 03:48 pm (UTC)Да, я думаю, что Плат не вышла из трагизма подросткового мировосприятия. Мало того, её зачастую бредовое и совершенно неадекватное поведение было типично подростковым.
no subject
Date: 2005-02-13 08:15 pm (UTC)no subject
Date: 2005-02-13 08:27 pm (UTC)А у Плат много стихов про насекомых - тоже такая "дань" отцу- энтомологу. Где-то у нее есть это, в каком-то стихотворении, что вот, он знал про насекомых все.
А еще мне недавно пришлось читать в компании "My Papa's Waltz," и кто-то их нас удивился, что это стихотворение можно читать как свидетельство child abuse, а кто-то удивился, что не обязательно его так читать :) Так что вот, у них обоих самые "визитные карточки" - стихи, в которых есть ненависть к отцу.
no subject
Date: 2005-02-13 11:07 pm (UTC)no subject
Date: 2005-02-13 11:15 pm (UTC)Интересно как - мне бы и в голову не пришло, что "My Papa's Waltz" можно читать иначе, чем с любоью к отцу.
Ненависть и у того, и у другого, она ведь замешана на дикой обиде, на брошенности в детстве.