О контексте
Apr. 14th, 2006 11:56 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mblaОчень интересно
Меня когда-то так же поразили лотмановские комментарии к «Евгению Онегину»…
В этих примерах контекст – история.
Может быть, в силу того, что я уехала из совершенно закрытой страны в 25 лет, а, может, просто потому, что «и географии примесь к времени есть судьба», география меня занимает ещё сильнее.
Я уже как-то об этом говорила.
Мы читаем в соответствии с нашим тезаурусом. Да что читаем, мы разговариваем в соответствии с ним же – разве что в разговоре сильна обратная связь, и мы можем услышать, когда нас не понимают.
Вот, например, совсем простое – человек, не живший зимой в Питере, не ходивший полузамёрзшей-полуслякотной улицей в кромешной тьме-тоске, просвеченной жёлтыми расплывающимися фонарями, как он воспринимает «рыбий жир ленинградских речных фонарей»? А ещё и просвистанная набережная...
Я прекрасно чувствую, что Пастернак – москвич из «Этой белою ночью мы оба, примостясь на твоем подоконнике, смотрим вниз с твоего небоскреба. Фонари, точно бабочки газовые, утро тронуло первою дрожью.»
Не то, не так, не белая ночь.
Когда я пожила с год в Америке, я поняла, насколько неправильно мы все читали Сэлинджера. А ведь он был любимым из любимых для очень многих. У меня был приятель, которому лет в пятнадцать хотелось Сэлинджеру письмо написать – ему казалось, что «Над пропастью во ржи» прямо про него.
Только вот читал он Сэлинджера в своих реалиях. А мальчишка на нью-йоркских улицах одинок иначе, чем мальчишка на ленинградских.
Чтоб понять «рыбку-бананку», не зная, что Сэлинджер – буддист, нужно практически выдумать для себя сходную философию – изобрести велосипед.
И смежная тема. У моего любимого Лоджа в романе « Small world» один из героев – аспирант-филолог пускает на конференции пыль в глаза, утверждая, что пишет книгу «Влияние Элиота на Шекспира», и тут же на эту несуществующую книгу находится издатель.
Тема чрезвычайно интересная, и её тоже можно перевести в географический аспект – влияние России на Фолкнера, Франции на Достоевского, Австралии на Булгакова...
Доведение этой логики до абсурда даёт крайне мне неприятный, я бы даже сказала, в большинстве случаев, ненавистный, только слов таких сильных не люблю – постмодернизм.
Ну, а если не доводить, до чего же приятно плавать в этом культурном бульоне и смотреть с разных точек зрения.
Меня когда-то так же поразили лотмановские комментарии к «Евгению Онегину»…
В этих примерах контекст – история.
Может быть, в силу того, что я уехала из совершенно закрытой страны в 25 лет, а, может, просто потому, что «и географии примесь к времени есть судьба», география меня занимает ещё сильнее.
Я уже как-то об этом говорила.
Мы читаем в соответствии с нашим тезаурусом. Да что читаем, мы разговариваем в соответствии с ним же – разве что в разговоре сильна обратная связь, и мы можем услышать, когда нас не понимают.
Вот, например, совсем простое – человек, не живший зимой в Питере, не ходивший полузамёрзшей-полуслякотной улицей в кромешной тьме-тоске, просвеченной жёлтыми расплывающимися фонарями, как он воспринимает «рыбий жир ленинградских речных фонарей»? А ещё и просвистанная набережная...
Я прекрасно чувствую, что Пастернак – москвич из «Этой белою ночью мы оба, примостясь на твоем подоконнике, смотрим вниз с твоего небоскреба. Фонари, точно бабочки газовые, утро тронуло первою дрожью.»
Не то, не так, не белая ночь.
Когда я пожила с год в Америке, я поняла, насколько неправильно мы все читали Сэлинджера. А ведь он был любимым из любимых для очень многих. У меня был приятель, которому лет в пятнадцать хотелось Сэлинджеру письмо написать – ему казалось, что «Над пропастью во ржи» прямо про него.
Только вот читал он Сэлинджера в своих реалиях. А мальчишка на нью-йоркских улицах одинок иначе, чем мальчишка на ленинградских.
Чтоб понять «рыбку-бананку», не зная, что Сэлинджер – буддист, нужно практически выдумать для себя сходную философию – изобрести велосипед.
И смежная тема. У моего любимого Лоджа в романе « Small world» один из героев – аспирант-филолог пускает на конференции пыль в глаза, утверждая, что пишет книгу «Влияние Элиота на Шекспира», и тут же на эту несуществующую книгу находится издатель.
Тема чрезвычайно интересная, и её тоже можно перевести в географический аспект – влияние России на Фолкнера, Франции на Достоевского, Австралии на Булгакова...
Доведение этой логики до абсурда даёт крайне мне неприятный, я бы даже сказала, в большинстве случаев, ненавистный, только слов таких сильных не люблю – постмодернизм.
Ну, а если не доводить, до чего же приятно плавать в этом культурном бульоне и смотреть с разных точек зрения.
