(no subject)
Jan. 12th, 2009 05:36 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mblaПо ночам у каждого есть минуты – когда надо спать-спать-спать, а к тем, кто не спит приходит Boogeyman и вгрызается страхом.
Минуты пониженной сопротивляемости, повышенной смертности. Особенно зимними ночами, когда тишина за окнами, когда молчат птицы, только очень редко механически фыркнет машина. И какой-нибудь фонарь только воспалённо подчёркивает тёмное сиротство.
У меня такие минуты – под утро – нельзя просыпаться в 4, 5, 6, а если уж приходится, то лучше от врывающегося в сон звона, когда кажется, что счастье на свете одно – спать-спать-спать. Впрочем, самое правильное – это проснуться за пять минут до этого пронизывающего личное пространство звона.
А уж если случилось проснуться в это чёрное время – остаётся только прислушаться к тёплому собачьему духу и причмокиванью, убедиться, что мои трое зверей на месте, сжаться, прижаться, окутаться сонным духом...
Если есть такие минуты, когда тот кусочек земли, где я – внутренняя маленькая матрёшка – в доме, в квартире, в постели, сжимаюсь в самый маленький комок, сворачиваюсь бубликом, –совсем отворачивается от солнца, так ведь есть и такой месяц, когда жизненные силы в своей самой низкой точке. У каждого свой.
У меня январь. Всегда январь. Послепраздничное похмелье – ненужные лампочки на ветру. Зимние школьные каникулы с холодными трамваями, с тяжеленными шубами, с ёлками, на которых Дед Мороз дарил картонные коробочки с конфетами и мандаринами. Когда каждый вечер свербит – ещё на день меньше каникул осталось, скоро в школу, в школу, в школу. И бесконечная третья четверть – подо льдом и снегом, и только в конце её в марте – светлей.
«Театрального капора пеной», «театрального капора пеной»
Когда бредёшь вечером во тьме к автобусу, лучше всего бормотать
«Значит, нету разлук. Существует громадная встреча. Значит, кто-то нас вдруг в темноте обнимает за плечи»
Вот ведь головой я твёрдо знаю, что великим Бродский стал после отъезда, – в средние годы.
А бормочется куда больше – раннего. Да, конечно, в 15, в 16, в 17 заглатываешь стихи, не прожёвывая – ещё, ещё, и читаешь раз, и другой, и на пятый они уже сидят прочно наизусть, и вот услужливо выпрыгивают по тёмным ветреным вечерам, а читанное позже где-то-там-в-углу.
Но обожаемая в 14 Цветаева – выскакивает – чаще всего понарошку.
Стоит в горле истерическим выпендрёжем. Ахматова – ох, не надо перчаток не на те руки.
Хотя, хотя – «лыжный след, словно память о том, что в каких-то далёких веках здесь с тобою прошли мы вдвоём».
С Мандельштамом, с Пастернаком, с Бродским ничего не делается. Хотя у Пастернака меня всё больше тянет к этой ереси, – к снегу, к звёздочкам в буране, к большому озеру как блюду.
А город, который я когда-то любила, который для себя зову Ленинградом, потому что Петербург мне претенциозен и связан с нелюбимой второй культурой, потому что Питер – забавно, но я там, вроде не жила.
Так вот город этот вспоминаю кожей, когда бормочется «только чёрный буксир закричит посредине реки, исступлённо борясь с темнотою» – и буксир, и река – на ладони памяти.
«когда войдёшь на Родине в подъезд, я к берегу пологому причалю». Такой обшарпанный подъезд,вонючий, с пружиной хлопающей двери, за такими дверями целовались. А портвейна, как ни странно, в подъездах не пила.
А чего хочется, если бы добрая фея вдруг появилась из-за угла? Ведь вот по сути ничего, кроме бессмертия.
Или чтоб звери говорили.
И чтоб книжки умела бы писать.
А что потеряно с тех давних пор – а наверно вот то чтение стихов – сразу – до пупа. И может ещё умение умирать, глядя на незвонящий чёрный уродский телефон. Впрочем, чего о таком жалеть – об игрушечности тогдашних страхов...
«Останься на нагревшемся мосту, роняй цветы в ночную пустоту...»
Чух-чух, чух-чух. Давно не видела я паровоза – колёса красные огромные, голос зычный...
«И паром он пышет,
И жаром он дышит;
Идёт кочегар и как будто не слышит,
Не слышит, не слышит,
Как тяжко он дышит!»
Чух-чух-чух...
Минуты пониженной сопротивляемости, повышенной смертности. Особенно зимними ночами, когда тишина за окнами, когда молчат птицы, только очень редко механически фыркнет машина. И какой-нибудь фонарь только воспалённо подчёркивает тёмное сиротство.
У меня такие минуты – под утро – нельзя просыпаться в 4, 5, 6, а если уж приходится, то лучше от врывающегося в сон звона, когда кажется, что счастье на свете одно – спать-спать-спать. Впрочем, самое правильное – это проснуться за пять минут до этого пронизывающего личное пространство звона.
А уж если случилось проснуться в это чёрное время – остаётся только прислушаться к тёплому собачьему духу и причмокиванью, убедиться, что мои трое зверей на месте, сжаться, прижаться, окутаться сонным духом...
Если есть такие минуты, когда тот кусочек земли, где я – внутренняя маленькая матрёшка – в доме, в квартире, в постели, сжимаюсь в самый маленький комок, сворачиваюсь бубликом, –совсем отворачивается от солнца, так ведь есть и такой месяц, когда жизненные силы в своей самой низкой точке. У каждого свой.
У меня январь. Всегда январь. Послепраздничное похмелье – ненужные лампочки на ветру. Зимние школьные каникулы с холодными трамваями, с тяжеленными шубами, с ёлками, на которых Дед Мороз дарил картонные коробочки с конфетами и мандаринами. Когда каждый вечер свербит – ещё на день меньше каникул осталось, скоро в школу, в школу, в школу. И бесконечная третья четверть – подо льдом и снегом, и только в конце её в марте – светлей.
«Театрального капора пеной», «театрального капора пеной»
Когда бредёшь вечером во тьме к автобусу, лучше всего бормотать
«Значит, нету разлук. Существует громадная встреча. Значит, кто-то нас вдруг в темноте обнимает за плечи»
Вот ведь головой я твёрдо знаю, что великим Бродский стал после отъезда, – в средние годы.
А бормочется куда больше – раннего. Да, конечно, в 15, в 16, в 17 заглатываешь стихи, не прожёвывая – ещё, ещё, и читаешь раз, и другой, и на пятый они уже сидят прочно наизусть, и вот услужливо выпрыгивают по тёмным ветреным вечерам, а читанное позже где-то-там-в-углу.
Но обожаемая в 14 Цветаева – выскакивает – чаще всего понарошку.
Стоит в горле истерическим выпендрёжем. Ахматова – ох, не надо перчаток не на те руки.
Хотя, хотя – «лыжный след, словно память о том, что в каких-то далёких веках здесь с тобою прошли мы вдвоём».
С Мандельштамом, с Пастернаком, с Бродским ничего не делается. Хотя у Пастернака меня всё больше тянет к этой ереси, – к снегу, к звёздочкам в буране, к большому озеру как блюду.
А город, который я когда-то любила, который для себя зову Ленинградом, потому что Петербург мне претенциозен и связан с нелюбимой второй культурой, потому что Питер – забавно, но я там, вроде не жила.
Так вот город этот вспоминаю кожей, когда бормочется «только чёрный буксир закричит посредине реки, исступлённо борясь с темнотою» – и буксир, и река – на ладони памяти.
«когда войдёшь на Родине в подъезд, я к берегу пологому причалю». Такой обшарпанный подъезд,вонючий, с пружиной хлопающей двери, за такими дверями целовались. А портвейна, как ни странно, в подъездах не пила.
А чего хочется, если бы добрая фея вдруг появилась из-за угла? Ведь вот по сути ничего, кроме бессмертия.
Или чтоб звери говорили.
И чтоб книжки умела бы писать.
А что потеряно с тех давних пор – а наверно вот то чтение стихов – сразу – до пупа. И может ещё умение умирать, глядя на незвонящий чёрный уродский телефон. Впрочем, чего о таком жалеть – об игрушечности тогдашних страхов...
«Останься на нагревшемся мосту, роняй цветы в ночную пустоту...»
Чух-чух, чух-чух. Давно не видела я паровоза – колёса красные огромные, голос зычный...
«И паром он пышет,
И жаром он дышит;
Идёт кочегар и как будто не слышит,
Не слышит, не слышит,
Как тяжко он дышит!»
Чух-чух-чух...
