oleg_jurjew, «Полуостров Жидятин»

Книжка-перевёртыш. Открываешь с одной стороны – день из жизни тринадцатилетнего мальчика, переворачиваешь, открываешь с противоположной – тот же самый в формальном времени день из жизни тринадцатилетнего мальчика, только другого, отделённого в пространстве потолком, в восприятии жизни – веками. А в середине комментарии профессора Гольдштейна – еврея из Лапландии.

Книжка страшная, если, конечно, не смотреть с высоты птичьего полёта – совсем внелично – и тогда получается холодноватая сатира.

Книжка о времени и его восприятии, о компромиссе, о разных его возможных видах, об еврействе – евреи в той недавней жизни были на переднем крае – притесняемы независимо от того, каков был компромисс.

Хорошо, что чисто случайно я начала читать с той стороны, в которой ленинградский мальчик – в погранзоне под Выборгом под семью одеялами в ангине. Мальчик, из него должен вырасти писатель – он всё должен помнить, что с ним было и будет. А вокруг тоска зелёная – отчима посадили за спекуляцию чаем, мать-декабристка за ним уехала, муж сестры – школьный историк, ливрейный еврей. Воплощение одного из видов компромисса – отец – советский журналист, на похоронах барабанные речи, рекомендация в партию нужна школьному историку, а еврею – как получишь, и искренне бегает в церковь к батюшке – как же в 80-ые без этого – духовность-шмуховность. И мальчишку посылает у финнов значки на библии выменивать. В погранзону едут они на весенние каникулы – со страху, Черненко помер, безвременье – тень погромов. В погранзоне дядя мальчишки служит. Мешпуха ленинградская, мешпуха одесская, душные тёти. Одноклассники – читай «Повелитель мух». Некуда деться...

Открываешь перевёртыш с другой стороны – в верхнем этаже того пакгауза, где болеет нижний мальчик, под семью одеялами верхний мальчик – сын хозяев – из жидовствующих. Ему в 13 лет обрезанье сделали. И он в постели лежит и вспоминает всё, что было и будет, чтоб стать в семье главным принцем, мужиком. Вокруг мир мифический, время в нём не движется, ждут мессию. И ходят в церковь к батюшке по притворству, приспосабливаются, прячутся.

Если б я начала с этой части, не знаю, сумела ли бы я дочитать. Очень страшно. Будто безглазые лица из потёмок. Мой полный ужас перед религиозным мифическим сознанием, неприятие на уровне физиологическом, до тошноты.

А в середине хитрый лапландский еврей Гольдштейн – колобок, ушедший от бабушки-дедушки, ловко катящийся жуликоватый и весёлый.

....

Книжка безнадёжная, если читать её, как «о времени и о себе» – и собственно в этом мои с Олегом Юрьевым основные расхождения во взгляде на уже не очень недавнее прошлое – в моём ощущении это прошлое не было неизбывным душным ужасом, как и вообще никакая жизнь никогда и нигде не бывает.

И компромисс компромиссу рознь, материя тонкая, так или иначе в любой жизни в любом мире присутствует – у Юрьева компромисс разрушительный, но нет тут чётких определимых для всех и каждого границ одинаковых, после которых – нет человека...

И боковая мысль об еврействе – может быть, ассимилированное еврейство, моё, к примеру – источник любви к пограничности. Эмиграция-иммиграция, при которой свой не совсем – чуть-чуть сбоку, и это всегдашнее сбоку, со стороны – источник для меня большого комфорта...

oleg_jurjew, «Полуостров Жидятин»

Книжка-перевёртыш. Открываешь с одной стороны – день из жизни тринадцатилетнего мальчика, переворачиваешь, открываешь с противоположной – тот же самый в формальном времени день из жизни тринадцатилетнего мальчика, только другого, отделённого в пространстве потолком, в восприятии жизни – веками. А в середине комментарии профессора Гольдштейна – еврея из Лапландии.

Книжка страшная, если, конечно, не смотреть с высоты птичьего полёта – совсем внелично – и тогда получается холодноватая сатира.

Книжка о времени и его восприятии, о компромиссе, о разных его возможных видах, об еврействе – евреи в той недавней жизни были на переднем крае – притесняемы независимо от того, каков был компромисс.

Хорошо, что чисто случайно я начала читать с той стороны, в которой ленинградский мальчик – в погранзоне под Выборгом под семью одеялами в ангине. Мальчик, из него должен вырасти писатель – он всё должен помнить, что с ним было и будет. А вокруг тоска зелёная – отчима посадили за спекуляцию чаем, мать-декабристка за ним уехала, муж сестры – школьный историк, ливрейный еврей. Воплощение одного из видов компромисса – отец – советский журналист, на похоронах барабанные речи, рекомендация в партию нужна школьному историку, а еврею – как получишь, и искренне бегает в церковь к батюшке – как же в 80-ые без этого – духовность-шмуховность. И мальчишку посылает у финнов значки на библии выменивать. В погранзону едут они на весенние каникулы – со страху, Черненко помер, безвременье – тень погромов. В погранзоне дядя мальчишки служит. Мешпуха ленинградская, мешпуха одесская, душные тёти. Одноклассники – читай «Повелитель мух». Некуда деться...

Открываешь перевёртыш с другой стороны – в верхнем этаже того пакгауза, где болеет нижний мальчик, под семью одеялами верхний мальчик – сын хозяев – из жидовствующих. Ему в 13 лет обрезанье сделали. И он в постели лежит и вспоминает всё, что было и будет, чтоб стать в семье главным принцем, мужиком. Вокруг мир мифический, время в нём не движется, ждут мессию. И ходят в церковь к батюшке по притворству, приспосабливаются, прячутся.

Если б я начала с этой части, не знаю, сумела ли бы я дочитать. Очень страшно. Будто безглазые лица из потёмок. Мой полный ужас перед религиозным мифическим сознанием, неприятие на уровне физиологическом, до тошноты.

А в середине хитрый лапландский еврей Гольдштейн – колобок, ушедший от бабушки-дедушки, ловко катящийся жуликоватый и весёлый.

....

Книжка безнадёжная, если читать её, как «о времени и о себе» – и собственно в этом мои с Олегом Юрьевым основные расхождения во взгляде на уже не очень недавнее прошлое – в моём ощущении это прошлое не было неизбывным душным ужасом, как и вообще никакая жизнь никогда и нигде не бывает.

И компромисс компромиссу рознь, материя тонкая, так или иначе в любой жизни в любом мире присутствует – у Юрьева компромисс разрушительный, но нет тут чётких определимых для всех и каждого границ одинаковых, после которых – нет человека...

И боковая мысль об еврействе – может быть, ассимилированное еврейство, моё, к примеру – источник любви к пограничности. Эмиграция-иммиграция, при которой свой не совсем – чуть-чуть сбоку, и это всегдашнее сбоку, со стороны – источник для меня большого комфорта...