(no subject)

Невыносимо грустно смотреть на старых собак.

В кафе на широченной ведущей к Триумфальной арке фешенебельной улице живёт в кафе белый голден. Я иногда по этой улице прохожу, и этот приветливый достойный зверь всегда на посту. Лежит на тротуаре, приветствует прохожих взмахом хвоста, провожает их спокойным доброжелательным взглядом.

Сегодня мокрым холодным вечером я увидела, что он совсем постарел. С неба не лило, пёс вышел размять затёкшие лапы, и ему явно не захотелось идти обратно домой, в кафе. Он прошёл несколько шагов на плохо сгибающихся ногах, потом лёг - ложился он медленно, с усилием - пристраивался на бесприютный тротуар. Я протянула руку - погладить - вежливый зверь потянулся ко мне, захотел встать, я его удержала. Он глядел на меня с таким доверием и достоинством.

А я подумала, что через год его уже не увижу...

Человечья жизнь много длинней собачьей. И этот переход от радостного самозабвенного щенячества к старости - за какие-то 12 лет - ошеломляет, и костью в горле - укором.

Ни перед кем так не стыдно, как перед собаками.

Перед их обескураживающим доверием и перед их непониманием.

Синявский, когда у них болела кошка, говорил, что перед кошкой совестно - человек заболевает, попадает в больницу, знает, что выздоровеет или умрёт, а кошка - не понимает.

Кошка, которая жила у Синявского в комнате и имела обыкновение спускаться в кухню у него подмышкой, пережила Андрея Донатовича на несколько лет.

Собаки, кошки, люди... Старые книги - папины, мамины, когда-то нужные. Времена, которые не выбирают...

(no subject)

Невыносимо грустно смотреть на старых собак.

В кафе на широченной ведущей к Триумфальной арке фешенебельной улице живёт в кафе белый голден. Я иногда по этой улице прохожу, и этот приветливый достойный зверь всегда на посту. Лежит на тротуаре, приветствует прохожих взмахом хвоста, провожает их спокойным доброжелательным взглядом.

Сегодня мокрым холодным вечером я увидела, что он совсем постарел. С неба не лило, пёс вышел размять затёкшие лапы, и ему явно не захотелось идти обратно домой, в кафе. Он прошёл несколько шагов на плохо сгибающихся ногах, потом лёг - ложился он медленно, с усилием - пристраивался на бесприютный тротуар. Я протянула руку - погладить - вежливый зверь потянулся ко мне, захотел встать, я его удержала. Он глядел на меня с таким доверием и достоинством.

А я подумала, что через год его уже не увижу...

Человечья жизнь много длинней собачьей. И этот переход от радостного самозабвенного щенячества к старости - за какие-то 12 лет - ошеломляет, и костью в горле - укором.

Ни перед кем так не стыдно, как перед собаками.

Перед их обескураживающим доверием и перед их непониманием.

Синявский, когда у них болела кошка, говорил, что перед кошкой совестно - человек заболевает, попадает в больницу, знает, что выздоровеет или умрёт, а кошка - не понимает.

Кошка, которая жила у Синявского в комнате и имела обыкновение спускаться в кухню у него подмышкой, пережила Андрея Донатовича на несколько лет.

Собаки, кошки, люди... Старые книги - папины, мамины, когда-то нужные. Времена, которые не выбирают...

Бахыт Кенжеев

В те времена труд был дёшев, а вещи дороги. Ну и что с того?

В те времена подростки вместо любовных утех

приходили миловаться в отделы свободного доступа

пахнущих бедной пылью районных библиотек.

Целовались. Переписывали Асадова. Недолюбливали Корчагина.

Говорили, робея, что даже в Рождественском что-то есть.

Можно что угодно, твердили, написать на бумаге, но

главное все-таки – совесть, талант и честь.

 

Выходя на Кропоткинскую, ежились, улыбались, обедали

пончиками с сахарной пудрой по 80 копеек кило.

Листья сентябрьские падали, бронзовые медали старости, и не ведали

ни прошедшего, ни грядущего. Нам повезло, повезло,

повторяли советские девочки-мальчики с умными лицами,

с подачи коммунальных реабилитированных вдов. На церквях,

разумеется, никаких крестов, но ведь могли же родиться мы

в гитлеровской Германии или при культе личности?  Ах,

 

видишь, как хочется царскосельской прозы – словно врагу народа

высшей меры, словно Набокову – рифм, словно ублюдку – титула. Пуск -

самая стрёмная кнопка. Стали зимы бесснежны, захирели библиотеки, мода –

это то, из чего я вышел, поскольку поседел и обрюзг.

Труд стал дорог, а вещи дешевы. В вакууме пресловутом плавая,

плачут звезды, но умеет Господь разрядиться чеканной, сухой строкой.

Пой, загулявший прохожий. Я лох,  я любую музыку схаваю.

Зимы бесснежны, но и бессмертны, я сам такой.

Бахыт Кенжеев

В те времена труд был дёшев, а вещи дороги. Ну и что с того?

В те времена подростки вместо любовных утех

приходили миловаться в отделы свободного доступа

пахнущих бедной пылью районных библиотек.

Целовались. Переписывали Асадова. Недолюбливали Корчагина.

Говорили, робея, что даже в Рождественском что-то есть.

Можно что угодно, твердили, написать на бумаге, но

главное все-таки – совесть, талант и честь.

 

Выходя на Кропоткинскую, ежились, улыбались, обедали

пончиками с сахарной пудрой по 80 копеек кило.

Листья сентябрьские падали, бронзовые медали старости, и не ведали

ни прошедшего, ни грядущего. Нам повезло, повезло,

повторяли советские девочки-мальчики с умными лицами,

с подачи коммунальных реабилитированных вдов. На церквях,

разумеется, никаких крестов, но ведь могли же родиться мы

в гитлеровской Германии или при культе личности?  Ах,

 

видишь, как хочется царскосельской прозы – словно врагу народа

высшей меры, словно Набокову – рифм, словно ублюдку – титула. Пуск -

самая стрёмная кнопка. Стали зимы бесснежны, захирели библиотеки, мода –

это то, из чего я вышел, поскольку поседел и обрюзг.

Труд стал дорог, а вещи дешевы. В вакууме пресловутом плавая,

плачут звезды, но умеет Господь разрядиться чеканной, сухой строкой.

Пой, загулявший прохожий. Я лох,  я любую музыку схаваю.

Зимы бесснежны, но и бессмертны, я сам такой.