![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Jan. 2nd, 2011
Париж между праздниками тих и меланхоличен.
Толпа на Елисейских полях, завивающаяся очередь в Нотр Дам - туристы, каниикулы. Но парижан не так-то много - разъехались - в горы, к бабушкам, или дома сидят, выскакивая в кафе на уголок, и ненадолго прошвырнуться.
Всюду предлагают сбивающее с ног горячее вино - когда-то в Ленинграде мы называли это варево с лимоном и корицей глинтвейном, и однажды незадолго до отъезда у нас произошло алхимическое чудо. Бутылка венгерского сухого красного, которым мы пробавлялись в конце семидесятых - их было два вида этих венгерских красных - "Немеш кадар" и "Немеш кадарка" - какого-то из них - оказалась прокисшей, и мы решили сварить глинтвейн. Вылили в кастрюлю, поставили на огонь, добавили, что положено, - сыпанули гвоздику, корицу - и от кастрюли вместе с паром стал подыматься ни с чем не сравнимый запах тухлых яиц - чистейшего сероводорода.
На рождественских базарах в огромных сковородках жарево - сосиски, картошка, капуста. Блины, бутерброды, претцели. Все эти запахи мешаются в холодном туманном висящем неподвижно зимнем воздухе.
Позванивают серебристые шары над вывеской кафе, в блинной девочка-официантка почему-то в коротеньком платье, одно плечо голое - впрочем, наряд стимулирует скорость - носится туда-сюда.
В Марэ, у евреев, куда мы отправились за хреном к васькиного производства заливной рыбе, сербкиня говорит с нами на вполне приличном русском - выучила в школе, и кроме хрена со свёклой (так его делала моя бабушка), мы прикупили солёных огурцов из бочки.
И подарком случайно найденная улочка за Лионским вокзалом - маленькие домики, садики-огородики, лопух, - в домиках живут в городе деревенской жизнью, бельё по-итальянски сушат на балконах, а в некоторых домишках мелкие типографии, контора по дублированию фильмов - кажется, каждое из заведений за окном с вывеской, - помещается в одной комнате.
На нашем раскисшем после арктических льдов газоне рядом с мелкими маргаритками я видела сегодня заляпанный глиной одуванчиковый бутон.
Толпа на Елисейских полях, завивающаяся очередь в Нотр Дам - туристы, каниикулы. Но парижан не так-то много - разъехались - в горы, к бабушкам, или дома сидят, выскакивая в кафе на уголок, и ненадолго прошвырнуться.
Всюду предлагают сбивающее с ног горячее вино - когда-то в Ленинграде мы называли это варево с лимоном и корицей глинтвейном, и однажды незадолго до отъезда у нас произошло алхимическое чудо. Бутылка венгерского сухого красного, которым мы пробавлялись в конце семидесятых - их было два вида этих венгерских красных - "Немеш кадар" и "Немеш кадарка" - какого-то из них - оказалась прокисшей, и мы решили сварить глинтвейн. Вылили в кастрюлю, поставили на огонь, добавили, что положено, - сыпанули гвоздику, корицу - и от кастрюли вместе с паром стал подыматься ни с чем не сравнимый запах тухлых яиц - чистейшего сероводорода.
На рождественских базарах в огромных сковородках жарево - сосиски, картошка, капуста. Блины, бутерброды, претцели. Все эти запахи мешаются в холодном туманном висящем неподвижно зимнем воздухе.
Позванивают серебристые шары над вывеской кафе, в блинной девочка-официантка почему-то в коротеньком платье, одно плечо голое - впрочем, наряд стимулирует скорость - носится туда-сюда.
В Марэ, у евреев, куда мы отправились за хреном к васькиного производства заливной рыбе, сербкиня говорит с нами на вполне приличном русском - выучила в школе, и кроме хрена со свёклой (так его делала моя бабушка), мы прикупили солёных огурцов из бочки.
И подарком случайно найденная улочка за Лионским вокзалом - маленькие домики, садики-огородики, лопух, - в домиках живут в городе деревенской жизнью, бельё по-итальянски сушат на балконах, а в некоторых домишках мелкие типографии, контора по дублированию фильмов - кажется, каждое из заведений за окном с вывеской, - помещается в одной комнате.
На нашем раскисшем после арктических льдов газоне рядом с мелкими маргаритками я видела сегодня заляпанный глиной одуванчиковый бутон.
Париж между праздниками тих и меланхоличен.
Толпа на Елисейских полях, завивающаяся очередь в Нотр Дам - туристы, каниикулы. Но парижан не так-то много - разъехались - в горы, к бабушкам, или дома сидят, выскакивая в кафе на уголок, и ненадолго прошвырнуться.
Всюду предлагают сбивающее с ног горячее вино - когда-то в Ленинграде мы называли это варево с лимоном и корицей глинтвейном, и однажды незадолго до отъезда у нас произошло алхимическое чудо. Бутылка венгерского сухого красного, которым мы пробавлялись в конце семидесятых - их было два вида этих венгерских красных - "Немеш кадар" и "Немеш кадарка" - какого-то из них - оказалась прокисшей, и мы решили сварить глинтвейн. Вылили в кастрюлю, поставили на огонь, добавили, что положено, - сыпанули гвоздику, корицу - и от кастрюли вместе с паром стал подыматься ни с чем не сравнимый запах тухлых яиц - чистейшего сероводорода.
На рождественских базарах в огромных сковородках жарево - сосиски, картошка, капуста. Блины, бутерброды, претцели. Все эти запахи мешаются в холодном туманном висящем неподвижно зимнем воздухе.
Позванивают серебристые шары над вывеской кафе, в блинной девочка-официантка почему-то в коротеньком платье, одно плечо голое - впрочем, наряд стимулирует скорость - носится туда-сюда.
В Марэ, у евреев, куда мы отправились за хреном к васькиного производства заливной рыбе, сербкиня говорит с нами на вполне приличном русском - выучила в школе, и кроме хрена со свёклой (так его делала моя бабушка), мы прикупили солёных огурцов из бочки.
И подарком случайно найденная улочка за Лионским вокзалом - маленькие домики, садики-огородики, лопух, - в домиках живут в городе деревенской жизнью, бельё по-итальянски сушат на балконах, а в некоторых домишках мелкие типографии, контора по дублированию фильмов - кажется, каждое из заведений за окном с вывеской, - помещается в одной комнате.
На нашем раскисшем после арктических льдов газоне рядом с мелкими маргаритками я видела сегодня заляпанный глиной одуванчиковый бутон.
Толпа на Елисейских полях, завивающаяся очередь в Нотр Дам - туристы, каниикулы. Но парижан не так-то много - разъехались - в горы, к бабушкам, или дома сидят, выскакивая в кафе на уголок, и ненадолго прошвырнуться.
Всюду предлагают сбивающее с ног горячее вино - когда-то в Ленинграде мы называли это варево с лимоном и корицей глинтвейном, и однажды незадолго до отъезда у нас произошло алхимическое чудо. Бутылка венгерского сухого красного, которым мы пробавлялись в конце семидесятых - их было два вида этих венгерских красных - "Немеш кадар" и "Немеш кадарка" - какого-то из них - оказалась прокисшей, и мы решили сварить глинтвейн. Вылили в кастрюлю, поставили на огонь, добавили, что положено, - сыпанули гвоздику, корицу - и от кастрюли вместе с паром стал подыматься ни с чем не сравнимый запах тухлых яиц - чистейшего сероводорода.
На рождественских базарах в огромных сковородках жарево - сосиски, картошка, капуста. Блины, бутерброды, претцели. Все эти запахи мешаются в холодном туманном висящем неподвижно зимнем воздухе.
Позванивают серебристые шары над вывеской кафе, в блинной девочка-официантка почему-то в коротеньком платье, одно плечо голое - впрочем, наряд стимулирует скорость - носится туда-сюда.
В Марэ, у евреев, куда мы отправились за хреном к васькиного производства заливной рыбе, сербкиня говорит с нами на вполне приличном русском - выучила в школе, и кроме хрена со свёклой (так его делала моя бабушка), мы прикупили солёных огурцов из бочки.
И подарком случайно найденная улочка за Лионским вокзалом - маленькие домики, садики-огородики, лопух, - в домиках живут в городе деревенской жизнью, бельё по-итальянски сушат на балконах, а в некоторых домишках мелкие типографии, контора по дублированию фильмов - кажется, каждое из заведений за окном с вывеской, - помещается в одной комнате.
На нашем раскисшем после арктических льдов газоне рядом с мелкими маргаритками я видела сегодня заляпанный глиной одуванчиковый бутон.
Иорданс, «Бобовый король»
Пьёт король в лиловой шляпе,
В деревянных башмаках,
Бабу-Фландрию облапив –
Ах!
Что за руки у фламандки,
Жарче щёк!
Пьёт король – чего ломаться!
Пальцы – в спелое плечо!
Пиву питься, бедрам биться
Так, чтобы скамья трещала,
Чтобы рамам
Со стен валиться
На другой стороне зала,
Где утрехтские мещанки
В кружевцах до подбородка
Ханжески выглядывают
(или кротко?)
...Что за ляжки у фламандки!
Пена солнечного пива!
Пусть на вечер короли мы –
Да зато над целым миром!
Соль земли мы!
Славься, соль
Пота!
Жар земли вспотелой!
Белой
Властью тела пьян король.
Что за титьки у фламандки –
Не схватить двумя руками
Дважды блещут полнолунья
Возбуждёнными сосками,
Блещет, по бокам стекая,
Горьковатый зной...
Что за титьки у фламандки!
Каждая – как шар земной!
В. Бетаки, 1965 г.
P.S. Кстати, нам с Васькой аккурат в новогоднюю ночь исполнилось - 20 лет.
Иорданс, «Бобовый король»
Пьёт король в лиловой шляпе,
В деревянных башмаках,
Бабу-Фландрию облапив –
Ах!
Что за руки у фламандки,
Жарче щёк!
Пьёт король – чего ломаться!
Пальцы – в спелое плечо!
Пиву питься, бедрам биться
Так, чтобы скамья трещала,
Чтобы рамам
Со стен валиться
На другой стороне зала,
Где утрехтские мещанки
В кружевцах до подбородка
Ханжески выглядывают
(или кротко?)
...Что за ляжки у фламандки!
Пена солнечного пива!
Пусть на вечер короли мы –
Да зато над целым миром!
Соль земли мы!
Славься, соль
Пота!
Жар земли вспотелой!
Белой
Властью тела пьян король.
Что за титьки у фламандки –
Не схватить двумя руками
Дважды блещут полнолунья
Возбуждёнными сосками,
Блещет, по бокам стекая,
Горьковатый зной...
Что за титьки у фламандки!
Каждая – как шар земной!
В. Бетаки, 1965 г.
P.S. Кстати, нам с Васькой аккурат в новогоднюю ночь исполнилось - 20 лет.
