один декабрьский денёк

Такой вот день, – рвёт из рук зонтики, выворачивает их наизнанку.

Дождь бежал по луже – мелкими шажками, на выходе притормаживая об асфальт.

Нормальная парижская зима. С мелкоцветущей хилой вишней, с хрусткой газонной зеленью.

Возле станции сверкала разукрашенная туя, невпопад размахивала ветками. Потом в пасмурных утренних сумерках лампочки разом погасили, а туя всё в чём-то пыталась убедить нас, двуногих, жавшихся к стене под навесом – в ожидании всего лишь автобуса.

Пока бежала против ветра, намокли колени в вельветовых штанах.

Чуть теплится батарея, да больше и не надо. Не холодно.

И вдруг в сверкнувшем солнце, на полянке в кампусе райская яблонька, усыпанная яблоками и сияющими каплями, прогнулась под весом двух толстых сорок. А ещё и дрозд уселся на соседнюю ветку, – жёсткие клювы долбили красные бока. Подоспела огромная ворона. Сороки с дроздом то ли насытились, то ли предпочли убраться подобру-поздорову.

Вздрагивала ветка, лоснились яблочки. Ворона встряхнула мокрыми крыльями.

В такой вот денёк, качающий ёлочные шары, то ли хочется в лес, – кажется, поймаешь смысл за хвост – поглядев, как хлюпает вода в размытой глине, цветёт вовсю дрок, а папоротник скукожился, коричневый, – то ли без дураков – домой – закинуть ноги в красных шерстяных носках на стол, смотреть, как арманьяк полощется в широком бокале.
Когда-то самым важным было – влюбляться, и сейчас иногда захлёстывает памятью – вдруг случайно услышав еле заметный запах знакомого одеколона (феромоны в нём что ли?), или увидев крупным планом чьи-то руки на руле машины – на набережной, в вечернем расплавленном потоке.

Ужас не в том, что стареешь, а в том, что остаёшься молодым – старый Джолион так думал в 85.

Мы живём в славное время – прыгается, плавается, бегается – в 50 не хуже, чем в 30 – жизнь лёгкая – и веет льдом из нелатаемых дыр в мирозданье, сквозняк, – и захлопывается дверь – не поеду жить в Африку с львами, не стану тем, не стану этим...

Одно сплошное накопленье НЕ.

13 декабря