(no subject)

Сегодня я возвращалась домой поздно, в девять вечера, в незаметно наползающих лёгких летних сумерках.

Остро-горько пахли какие-то кусты, зяблики заливались соловьями, только не хватало последнего отчаянного соловьиного коленца – этого летящего росчерка пера.

Впрочем, Машка утверждает, что у это у зяблика - росчерк, а соловьиная песня бесконечная, ничего-то я в птицах не понимаю. Но часто сначала чудится - соловей - а потом - нет, ждёшь этого щёлканья, а оно всё не наступает...

На залитой закатным солнцем кремовой пустой стене дома застыла вырезная чёрная тень дома напротив.

Как же я была защищена, пока был Васька. Никаких тебе вопросов о смысле жизни... Даже огорчаться от идиотских цифр собственного возраста и то забывала – не заметила ни сорока, ни пятидесяти. В последний раз огорчилась в тридцать.

А вот страх смерти, мучивший меня с детства, разом пропал...

Закрапал дождик, невесомо, и тут же прошёл.

Только что, забыв, куда я сунула мобильник, позвонила на него, и он отозвался с книжной полки, высветив на экране Ваську с Гришей – ну да, звоню с домашнего телефона...

Мелочи, неодушевлённые предметы, попадающиеся под руку... Непроговоренная тень на стене дома, зяблик, разливающийся соловьём, летняя, отличная от зимней, ночная тишина...

А засыпать надо вложившись друг в друга, плотной упаковкой, носом в шею, даже если перед тем о какой-нибудь глупости раздражённо ругались, потом в накатывающем сне уже можно выпутаться из рук, греться спиной к спине, как получится...

Ночь. Таня, которую почему-то все часто называют Катей (Катю Нюшей, как ни странно, не называли), носится за Гришей. Спать пора. Вставать завтра по будильнику.

книжка

Альбир издал мою книжку.

Я долго не хотела, потом согласилась. Я и сейчас не понимаю смысла бумажной книги, но мне очень понравилось, как Сашка отобрал и сгруппировал мои записи.

Вот тут у него объявление.