(no subject)

Как лупоглазо фара отразилась в луже.
Поглядела на меня умиротворённым взглядом морского млекопитающего.
Сколько всего за день, за один какой-нибудь день мимо протекает – и что-то вдруг цепляет крючком – а хоть бы и фара поглядит со дна лужи, – в ледяном дожде, который подцепил меня сегодня из стиха Ишмаэля

Что ж, подожду. Закладывает вскользь
за воротник проверочное слово
грамматики холодные статьи;
ползут по коже без малейших польз
слогов ударных роты стопудово,
уверенно молча, как нощь в тати.

Под козырёк! ни взять, ни дать навес!
Часы пробиты темнотой навылет.
Нейдёт она. Нейдёт и контрагент.
С грамматикой, найлучшей из невест
свиданье состоялось, огневые
позиции пристреляны. Момент

настал всем оставаться по местам,
ни с места, руки вверх, смотреть на лужи
глаза в глаза, обнявши тротуар,
покуда мозг сигналит всем постам,
грамматика уходит и недужит,
и лексика, и прочий божий дар.

И повёл по улице васькиным стихом.

Мокрые асфальты удваивают город,
Даже Гранд-Оперы – и тех две...
Только та, что на асфальте, шинами распорота
И обрывки маются где-то там, в воде...

Не отстанут от автобуса  квадраты окон,
Их ему никак ни прогнать, ни оттолкнуть.
Плечи рыжих конвоиров – с каждого бока –
Кем-то обречённых  на мокрый путь,

По два алых мака – за каждой машиной –
Бегут, останавливаются, не тонут – и опять...
А тюльпаны, жёлтые, как женщины у Шилле,
От грузовиков напрасно пробуют  удрать.
Верхний город строже, отражённый – тревожней,
Но в него  невозмутимо скатывается вода.
А что дождь холодный  – не фотограф – художник
Брызги, разлетаясь, не поймут никогда...

Пополз по автобусному стеклу в сером предсумеречном свете грязной слёзной полосой по щеке, повис каплями на ветках.
Обещание жизни, когда не считаешь ни дней, ни ошибок, когда вечность впереди. Жизнь, когда умирая от страха, бормочешь – длись-длись... И вот стоишь под дождём в послежизни – живёшь её как можешь – хлеб-сыр жуёшь, вином запивая, заедаешь дордоньским ореховым пирогом...
 

Миядзаки. Ветер крепчает

Это второй фильм Миядзаки, который я посмотрела. На этот раз благодаря Носорогу.

История японского авиаконструктора – настолько реалистическая, что я тут же кинулась к википедии – и конечно, немедленно нашла героя, – Дзиро Хорикоси. И он очень похож в фильме на свою фотографию.

Мульпликационность даёт определённое отстранение, которого никак не могло бы быть в игровом фильме. Возникает ощущение, что смотришь книжку с картинками, подробными, как иллюстрации Доре.

Вот страшнейшее землетрясение 23-го года, после него пожар, в котором выгорело больше половины Токио – не документальные кадры с ранеными и убитыми, к которым мы привыкли, с кровавым месивом, – нет, дома складываются спичечными коробками, паровоз аккуратно сходит с рельс...

Отстранённость вместо погружения, взгляд через рамку.

Сильнейшая перекличка с «Волшебной горой». Там всё кончается началом первой мировой, тут – второй, а самой войны нет ни там, ни тут.

Жена Дзиро умирает от туберкулёза, но и смерти в фильме нет, – она уезжает умирать в горный санаторий, вот такой вот, как у Томаса Манна – убегает тайно...

Во всём этом тоже отстранение, рассказ, задуманный рассказом, а не соучастием зрителя. И только один кадр – кровь на палитре – обнажённо страшный, но и он по-японски красив!

Прямым отнесением к Томасу Манну появляется на минуту персонаж по имени Касторп, который в деревенской гостинице в горах подсаживается за столик к герою. И говорит – о надвигающемся ужасе – но словами не Ганса Касторпа, а, я тут согласна с Носорогом, – скорее Сеттембрини.

В начале тридцатых молодых японских конструкторов отправляют в командировку на авиационный завод в Германию – дат в фильме нет – но есть кадр – ночью, когда они возвращаются с завода, – по тёмной улице преследуют кого-то штурмовики.

Дзиро конструирует истребитель, а приятель его строит бомбардировщик. И искусство для искусства тут выявлено в полную силу – для них обоих в этих самолётах волшебная красота, – в техническом совершенстве, в элегантности косточки скумбрии, которую Дзиро в студенческой столовой вынул когда-то из собственной тарелки и увидел в ней изгиб будущего самолётного крыла.

Очень странное чувство – как в детстве, когда читая книжку, хотелось вмешаться,– ведь мы-то знаем, чем дело кончилось, а они нет, и хочется им из будущего крикнуть...

Лезу в википедию и узнаю, что Дзиро Хорикоси пережил войну и успел построить какие-то мирные самолёты...