забытая в компе октябрьская запись

Когда я прохожу мимо автобусной остановки, а мне никуда ехать не надо, пусть даже мимо той, с которой каждое утро отъезжаю, и автобус мимо проходит, – очень тянет в него вскочить – почему, зачем? Будь это ещё неизвестный автобус, который мог бы увезти куда-нибудь в странные края, – но ведь нет. И почему-то тем не менее кажется, когда он куда-то без меня уходит, что стоит вскочить в него – и. И собственно что? Да ничего. Будто выйти из собственной жизни – на автобусе ли выехать, или услышать гудок дальней ещё электрички. Когда-то очень бывало страшно на зимних ночных ранним вечером пригородных платформах, – приближалась снопом света электричка, и тянуло в этот сноп к краю крыши, к краю платформы. Потом в какой-то из модных тогда психологических книжек Владимира Леви я прочитала, что это дело обычное, что тянет всех.

Самое страшное ужасом влекущее – выйти из собственной жизни, из собственного я – ведь просто путешествие – когда едешь ты куда–то, или даже пешком идёшь, это совсем про другое – это ты куда-то идёшь, это твой автобус.

И эта тяга к клошарству, к бродяжничеству – та самая у Пастернака манящая страсть к разрывам.

И вдруг вспомнила раннеэмигрантское Васькино. Мы его никогда не обсуждали, он сомневался, включать ли его в окончательное избранное, и я уговорила, что нет никаких оснований его выкидывать. И никакой тут ностальгии – оно вот о том самом, о чём я тут бормочу, начав с мгновенного укола, – когда иду мимо остановки, и проходит чужой автобус...

***
Вот так подаются в клошары,
Где набережной кривой
Слепят тебя жёлтые фары,
Которых не знал над Невой.
Вот так из холмистого Пскова
Обрезки старинной души
Ссылают на остров Святого
Людовика – и не дыши...

1977?