(no subject)

Мы с Машкой и с Таней бродили по нашему, на самом деле, огромному лесу – можно в Версаль прийти, можно в Севр, и дальше-дальше, – бродили не обычными нашими кругами, – мимо прудов, за дорогу, к дольменам, к обсерватории, – а иначе, – одной из наших очень давних с Васькой прогулок, которую почему-то мы потом забросили – ну, понятно почему – там спуск-подъём, и Ваське в последние годы было их не одолеть.

Шли мы – брели в пасмурный первый декабрьский день, когда рывком похолодало, ветром сорвало очередную порцию листьев, и под ногами не скрипели они сухо, а мокрые пружинили, и кленовые сияли из грязи.

Вот поляна, куда мы ходили с маленькой Катей, скамейка, где Васька сидел, толстолапая Катя чего-то рыла, грызла, бесилась с собаками. О чём мы тогда болтали? Кажется, что-то такое литературное, может, попросту про стихи, – но не ухватить. И с Нюшей мы туда ходили.
И спустились сегодня к дальнему пустынному совсем озерцу – Нюша там плавала за утками. А Катю птицы не интересовали, вот за нутрией поплыть – это да, это она любила.

На озере не было, как сначала показалось, ни души – посредине островок камышовый, тёмная, прозрачная у берега вода, наморщенная от холода. Поваленное дерево. На берёзах ещё жёлтые листья трепещут, – и зелень-зелень, прорывающая нашу средних широт зиму – вечно-зелёное – плющ, ежевика. Вдруг Таня припустила по траве – и рывком уйма селезней и уток, и водяных курочек из кустов ринулись в воду – есть тут живые души! Раскричался одинокий почему-то попугай. Машка решила, что он восклицал, что ему холодно, а мне показалось – просто радостно звал друзей.

Домой мы вернулись в наползающих пасмурных декабрьских сумерках.

Кое-какие окна уже увиты гриляндами, ёлки пахнут из загонов...

Длилось-длилось детство, длилась юность с её неуверенностью, вечным ожиданием, длились разные жизни... Сменялись. И вот. Мы сидели с Васькой на поваленном дереве, вечерний летний свет заполнял лес. Давно, недавно? Всегда?