(no subject)
Jun. 23rd, 2018 02:01 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mblaС Наумом Моисеевичем я была знакома в Бостоне – пару жизней назад, в начале восьмидлесятых.
Тогда казалось, что он жил за границей очень уже давно – впрочем, про любого человека, прожившего вне России хоть на каплю дольше нас, казалось, что он – заморский старожил.
Поверить, что когда-нибудь мой дом будет не в Ленинграде, тогда всяко было невозможно, и жизнь за границей, хоть мы и знали, что уехали навсегда, воспринималась постоянным временным пристанищем, и долго там живущие – проводниками по царству теней.
У Коржавина уже было к тому времени американское гражданство – и он с восторгом рассказывал нам, как хорошо пересекать европейские границы с синей американской паспортиной без виз, – а не с нашими refugee travel documents – в которые в дошенгенские времена надо было каждое путешественное лето получать множество платных штампиков.
Потом, впервые полетев в Европу с американским паспортом, я, конечно, вспомнила Коржавина – идёшь, помахивая паспортом, – и пограничник тебя не ищет в огромной конторской книге, где то ли все счастливые обладатели виз, то ли наоборот нежелательные элементы.
Наум Мойсеич – господи, ему ж и шестидесяти не было тогда, – а был почтенным – не Мафусаил, конечно, но ни капли не молодой, – недаром на конференции «Литература в изгнании» мальчишка Аксёнов подскочил к сцене, чтоб помочь на неё взобраться спотыкавшемуся старику Коржавину в сильнейших очках.
У Коржавина было удивительно симпатичное лицо – очень пластичное, – похож он был на таллинскую игрушку – привозили в Ленинград из Таллина сделанные из мягкой резины головы морячков в фуражках, сзади углубления, и вставив в них пальцы, можно было заставить моряцкие морды по-всякому кривляться, носами шевелить. Вот такое было у Коржавина лицо – с большим смешным носом, и глаза за выпуклыми линзами.
Он не то чтоб тосковал по Москве – он просто был москвич, – но так получилось – живущий в Америке. С плохим английским, с отсутствием особого интереса к местной жизни.
Как-то раз он сказал, что если будет война у России с Китаем, он пойдёт воевать. И что в Америке он может жить потому, что Америка, на самом деле, России не враг, враг только советской власти.
Наум Мойсеич очень часто говорил совершенно дикие вещи, особенно о литературе – но слушать его всегда было интересно – и в этих диких взглядах его была определённая логика – стоило её понять, как система его высказываний оказывалась вполне стройной. Во главе угла у Коржавина всегда была мораль – то есть, о литературе, о кино, о жизни он судил прежде всего в координатах «хорошо-плохо».
Поэтому терпеть не мог Набокова – как мог герой оставить Машеньку без помощи. Терпеть не мог Тарковского – за «Иваново детство» – разве можно войну показывать так красиво...
А ещё не терпел, когда дурно говорили о друзьях. Солоухин в начале восьмидесятых где-то чего-то сказал, что было интеллигенцией воспринято, как недопустимое, – то ли слегка антисемитское, то ли ещё что – не помню, да и неважно это – Коржавин защищал Солоухина, как лев, – Солоухин – друг – а о друзьях ни слова дурного! Кстати, Солоухин был выездной – и с Коржавиным он за границей, презирая советский надзор, всегда встречался.
...
Я люблю у Коржавина одно стихотворение...
***
Не назад же!
- Пусть тут глупость непреклонна,
Пусть как рвотное
мне полые слова,
Трюм планеты,
зло открывший все кингстоны,–
Вот какой мне нынче
видится Москва.
Там вода уже -
над всем, что было высью,
Там судьба уже -
ревёт, борта сверля...
...Что же злюсь я
на игрушечные мысли
Здесь -
на палубе того же корабля?
И ещё одно помню с детства из «Тарусских страниц»
***
Мне без тебя так трудно жить,
А ты - ты дразнишь и тревожишь.
Ты мне не можешь заменить
Весь мир...
А кажется, что можешь.
Есть в мире у меня свое:
Дела, успехи и напасти.
Мне лишь тебя недостает
Для полного людского счастья.
Мне без тебя так трудно жить:
Все - неуютно, все - тревожит...
Ты мир не можешь заменить.
Но ведь и он тебя - не может.
И когда-то у папы в перепечатках на машинке почти слепой экземпляр – «Танька, Танечка, Таня, Татьяна, Татьяна Петровна...»
Ну что – родительское поколение почти ушло, и мы теперь – старые хрыч и и старые хрычёвки...
Тогда казалось, что он жил за границей очень уже давно – впрочем, про любого человека, прожившего вне России хоть на каплю дольше нас, казалось, что он – заморский старожил.
Поверить, что когда-нибудь мой дом будет не в Ленинграде, тогда всяко было невозможно, и жизнь за границей, хоть мы и знали, что уехали навсегда, воспринималась постоянным временным пристанищем, и долго там живущие – проводниками по царству теней.
У Коржавина уже было к тому времени американское гражданство – и он с восторгом рассказывал нам, как хорошо пересекать европейские границы с синей американской паспортиной без виз, – а не с нашими refugee travel documents – в которые в дошенгенские времена надо было каждое путешественное лето получать множество платных штампиков.
Потом, впервые полетев в Европу с американским паспортом, я, конечно, вспомнила Коржавина – идёшь, помахивая паспортом, – и пограничник тебя не ищет в огромной конторской книге, где то ли все счастливые обладатели виз, то ли наоборот нежелательные элементы.
Наум Мойсеич – господи, ему ж и шестидесяти не было тогда, – а был почтенным – не Мафусаил, конечно, но ни капли не молодой, – недаром на конференции «Литература в изгнании» мальчишка Аксёнов подскочил к сцене, чтоб помочь на неё взобраться спотыкавшемуся старику Коржавину в сильнейших очках.
У Коржавина было удивительно симпатичное лицо – очень пластичное, – похож он был на таллинскую игрушку – привозили в Ленинград из Таллина сделанные из мягкой резины головы морячков в фуражках, сзади углубления, и вставив в них пальцы, можно было заставить моряцкие морды по-всякому кривляться, носами шевелить. Вот такое было у Коржавина лицо – с большим смешным носом, и глаза за выпуклыми линзами.
Он не то чтоб тосковал по Москве – он просто был москвич, – но так получилось – живущий в Америке. С плохим английским, с отсутствием особого интереса к местной жизни.
Как-то раз он сказал, что если будет война у России с Китаем, он пойдёт воевать. И что в Америке он может жить потому, что Америка, на самом деле, России не враг, враг только советской власти.
Наум Мойсеич очень часто говорил совершенно дикие вещи, особенно о литературе – но слушать его всегда было интересно – и в этих диких взглядах его была определённая логика – стоило её понять, как система его высказываний оказывалась вполне стройной. Во главе угла у Коржавина всегда была мораль – то есть, о литературе, о кино, о жизни он судил прежде всего в координатах «хорошо-плохо».
Поэтому терпеть не мог Набокова – как мог герой оставить Машеньку без помощи. Терпеть не мог Тарковского – за «Иваново детство» – разве можно войну показывать так красиво...
А ещё не терпел, когда дурно говорили о друзьях. Солоухин в начале восьмидесятых где-то чего-то сказал, что было интеллигенцией воспринято, как недопустимое, – то ли слегка антисемитское, то ли ещё что – не помню, да и неважно это – Коржавин защищал Солоухина, как лев, – Солоухин – друг – а о друзьях ни слова дурного! Кстати, Солоухин был выездной – и с Коржавиным он за границей, презирая советский надзор, всегда встречался.
...
Я люблю у Коржавина одно стихотворение...
***
Не назад же!
- Пусть тут глупость непреклонна,
Пусть как рвотное
мне полые слова,
Трюм планеты,
зло открывший все кингстоны,–
Вот какой мне нынче
видится Москва.
Там вода уже -
над всем, что было высью,
Там судьба уже -
ревёт, борта сверля...
...Что же злюсь я
на игрушечные мысли
Здесь -
на палубе того же корабля?
И ещё одно помню с детства из «Тарусских страниц»
***
Мне без тебя так трудно жить,
А ты - ты дразнишь и тревожишь.
Ты мне не можешь заменить
Весь мир...
А кажется, что можешь.
Есть в мире у меня свое:
Дела, успехи и напасти.
Мне лишь тебя недостает
Для полного людского счастья.
Мне без тебя так трудно жить:
Все - неуютно, все - тревожит...
Ты мир не можешь заменить.
Но ведь и он тебя - не может.
И когда-то у папы в перепечатках на машинке почти слепой экземпляр – «Танька, Танечка, Таня, Татьяна, Татьяна Петровна...»
Ну что – родительское поколение почти ушло, и мы теперь – старые хрыч и и старые хрычёвки...
