![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mblaВо вновь открытой Оранжерее я после долгого перерыва глядела на Сутина.
Я его уже много лет, как люблю – с тех пор, как в конце 70-х нам каким-то образом достались слайды, сделанные с его работ.
Потом была Оранжерея, и однажды большая выставка в Шартре.
Из самых ещё детских – селёдка, присланная ему мамой из местечка в Вильнюс и попавшая на полотно, потом, наверно, всё-таки съеденная.
В этот раз я вдруг поняла, что Сутин – жёсткий художник.
Яростный. И трагизм, контрастность, резкость весёлого времени между двумя войнами в нём проявлены на полную катушку.
Истекают кровью гладиолусы.
Кровь стекает с рукавов мальчика из церковного хора.
Бежит вверх по холму деревня, и дома танцуют на неуклюжих ногах, и размахивает руками крона.
Я его уже много лет, как люблю – с тех пор, как в конце 70-х нам каким-то образом достались слайды, сделанные с его работ.
Потом была Оранжерея, и однажды большая выставка в Шартре.
Из самых ещё детских – селёдка, присланная ему мамой из местечка в Вильнюс и попавшая на полотно, потом, наверно, всё-таки съеденная.
В этот раз я вдруг поняла, что Сутин – жёсткий художник.
Яростный. И трагизм, контрастность, резкость весёлого времени между двумя войнами в нём проявлены на полную катушку.
Истекают кровью гладиолусы.
Кровь стекает с рукавов мальчика из церковного хора.
Бежит вверх по холму деревня, и дома танцуют на неуклюжих ногах, и размахивает руками крона.
